Дьявольский вальс

      В этом году ужин в честь рождественского сочельника богаче обычного планируется — маменька говорит, что едет важный гость, просит выбрать платье получше, наказывает Энн волосы мне как следует причесать, щёки нарумянить, шею украшением подчеркнуть. Подобные приготовления отчего-то колышут внутри тревогу, мне неспокойно, волнительно и кажется, что предстоящий ужин не принесёт ни капли доброго.       Сумерки уже сгустились над двором, окутали башню западного крыла замка и шпили, осели на голых ветвях, облепленных холодными дождевыми каплями. Зима в этом году — хуже некуда, бесснежная, промозглая, полная туманов и дождей. От одних лишь мыслей невольно веду плечами, сильнее кутая их в шерстяную шаль, оборачиваюсь, смотрю на камин, в котором почти погас огонь.       — Госпожа, можем начать сборы?       В этот же момент в покои входит Энн. Тоже обращает взор на камин, подбрасывает в него пару поленьев, отчего угли тревожно трещат, и сразу же в темнеющем портале занимается яркое пламя.       Я киваю и присаживаюсь к резному трюмо с золочёными ручками и такой же каймой, обрамляющей зеркало. Если смотреть на наш замок издали, подмечать лишь крупные мазки на картине художника, видится всё прекрасным, богато убранным, дышащим роскошью; однако на деле оно в упадке, унынии, восточное крыло опасно для пребывания, западное — с башней — дышит на ладан.       Энн касается моих волос гребнем, и я вдруг задумываюсь, в какой момент всё началось. Кажется, ещё несколько лет назад жизнь была в порядке: сады благоухали, земли приносили урожай и прибыль, мы ни в чём не знали нужды. А сейчас? Скот мрёт, поля чахнут, слуги разбредаются в поисках лучшей жизни — отцу нечем им платить.       — Ай!       Гребень путается в прядях, я прижимаю руку к голове; подсвеченное робким светом, отражение в зеркале гримасничает, демонстрируя, что мне больно.       — Прошу меня извинить, госпожа, — шепчет Энн, отступая, а мои волосы кудрями рассыпаются по плечам и груди.       — Осторожнее, — говорю с лёгким недовольством, убирая от саднящего места пальцы, и тут же тяну их к теплящейся в подставке свече, чтобы немного согреть.       Кивнув, Энн продолжает. Я слежу за её умелыми действиями в зеркальную гладь, вновь отвлекаясь на мысли.       Энн старше меня на два неполных лета — ей месяц назад исполнилось двадцать. Собой не дурна, но простовата, что не удивительно: её мать — помощница кухарки при замке, отец — скотовод; если отбросить плачевное положение наших финансов, то стать камеристкой — даже успех.       А будет ли как раньше? Вернётся ли наша жизнь к былой роскоши — с тоской думаю, что вместо некоторых картин на стенах теперь зияют пустоты. Их несложно выявить: шпалеры в тех местах темнее, насыщеннее, не выжженные ярким летним солнцем. И хрусталя не так много, и золотых приборов, и украшения на маменьке меняются всё реже. Платья мои тоже не такие изысканные, какие были когда-то; да и наряжаться некуда: балы и званые ужины мы давно не даём.       — Ай!       Энн вновь причиняет боль: в этот раз острой шпилькой царапает кожу за ухом.       — Ты сегодня рассеяна! — оборачиваюсь и смеряю её строгим взглядом.       — Сны дурные снились всю ночь, — оправдывается, делает неловкий шаг назад, теребит заколку между пальцами.       — Уже давно не утро.       Время и впрямь позднее — стало совсем темно, одинокий огонёк и камин в другом конце комнаты помогают мало. Зато тучи расступились, и небо звёздное-звёздное, а луна огромная и висит очень низко, будто прицепленная на шпиль башни.       — Заканчивай.       Справляется Энн и впрямь скоро. Зажигает огонь в лампах, румянит мне щёки, затем помогает одеться: затягивает корсет с серебряными узорами, расправляет синие юбки.       — И всё же изумрудный мне нравится на вас больше. — Энн берётся за ленты корсета, я без напоминаний задерживаю дыхание и втягиваю живот, чтобы она завязала его туго настолько, насколько возможно.       — И мне, — смотрю на себя в напольное зеркало, расправляя несколько едва различимых складок.       — Но Её Светлость велела это надеть.       Тревога от этих слов лишь нарастает, а Энн достаёт из шкатулки колье и серьги, будто бы ничего не замечая. Делаю глубокий вдох и очень медленно выдыхаю; оборачиваюсь, снова вылавливаю в окне силуэт башни. Прожив здесь всю жизнь, ни разу в ней не была. Кусаю губу, невольно задаваясь вопросом: отчего так? Та сторона замка пришла в упадок совсем недавно, а наказ не подниматься по крутой лестнице помню с самого раннего детства.       — Энн, — зову её, уже идущую в мою сторону, — ты была когда-нибудь в башне?       — Нет, госпожа. Никому не дозволено там бывать.       — Почему? — отворачиваюсь, а кожи касается холодный металл цепочки.       — Когда была маленькой, мне говорили, что в башне устраивает балы злой демон. Или даже сам дьявол. И если попасть на такой, то уже никогда не выберешься… — Она замирает, задумчиво глядя в сторону, гоняет какие-то мысли, одной ей известные. — Глупости.       — Глупости, — согласно киваю, затем позволяю надеть мне серьги с сапфирами.       Камни блестят в тусклом свете, колье лежит на ключицах, вышивка на корсете переливается, будто заигрывая, но что-то не так. Пытаюсь найти ответы в зеркале, однако то молчит — лишь трещат догорающие дрова и фитили.       Как-то зябко. Простуда? Не хотелось бы — наказываю Энн следить за огнём, а сама спускаюсь, но в парадной обеденной застаю только мать, что на пару с горничной тщательно проверяет порядки на столе.       — А где папенька? — спрашиваю, складывая руки на спинке одного из стульев.       — Не вернулся ещё с осмотра угодий.       — Но… зачем? Зима, ночь на дворе.       Маменька выпрямляется, скользит по мне внимательным взглядом и чуть улыбается, довольная. А я вдруг понимаю, отчего неуютно так в этом платье, — декольте столь откровенное, что холод забирается внутрь, скользит по коже. Я будто бы раздета без обнажения.       — Хочет часть продать, — поясняет всё же, затем качает головой. — Толку с них… ни урожаев, ничего, одни траты да труды.       Задумчиво веду пальцами по резным узорам на дереве, осознавая, что дела куда хуже, чем мне казалось. Наверное, покупатель и приедет в гости, чтобы отужинать, закрепляя удачную сделку. Только что у нас останется после продажи полей?       — Ступай. — Маменька машет горничной. — Ну же, кыш. Лошадей во дворе слышишь? Стало быть, приехали.       Она вмиг делается суетливой, поправляет и без того идеально лежащие юбки, что следуют за каждым её движением без лишнего шума, затем передвигает салфетку чуть левее, отходит на шаг, оценивая. После сжимает моё запястье и, не сопротивляющуюся, ведёт за собой.       К тому времени, как выходим в холл, папенька и незнакомец уже внутри. Принесли с собой прохладу, слякоть и грязь на сапогах, и я обнимаю ладонями плечи, чтобы согреть.       Мужчина кажется немногим младше отца. Луна серебрит его, стоящего сейчас чуть в тени, профиль: острый нос, тонкие губы, впалые щёки и смоляные волосы. Пальцы проворно справляются с пуговицами кафтана, затем передают тот слуге.       Папенька нас представляет, я легко кланяюсь графу Дмитрию Ллойду.       — Помимо угодий, у Вас имеется куда более ценный товар, — смеётся он. — О таком грешно умалчивать.       И все тоже смеются — все, кроме меня.       Чинно проходим в столовую, рассаживаемся — я аккурат напротив графа, который по дороге позволил обращаться к нему просто по имени. Взгляд его внимательный, прожигающий, будто без касаний снимающий корсеты и платья. Мне становится душно и холодно одновременно, липко, будто чем-то испачкалась, и стыдно, словно кто-то ворвался в покои без спросу.       Кусок в горло не лезет. Все говорят, обсуждая поля, погоду и количество шиллингов, которые папенька мог бы выручить за угодья, — я же смотрю в тарелку, так и полную еды.       — Я согласен приобрести Ваши поля, — изрекает наконец Дмитрий, и родители сияют, как новые пятаки, — но с условием…       Воцаряется пауза, и я не дышу. Нечто царапает изнутри, рвёт острыми когтями душу и душит меня костлявыми пальцами — теми самыми, которые недавно вынимали золочёные пуговицы из петель. А время, оно осязается, я как в песочных часах, заточённая, мечтаю кричать, бежать и прятаться, но продолжаю сидеть, занеся нож и вилку над мясом, из которого сочится яркая кровь.       — …я женюсь на Вашей дочери.       В меня как выстрелили, поразив прямиком в сердце, что замерло. В голове дурно и шумно, не слышу родительских слов, но они… они двое радуются и звенят бокалами. Меня не спрашивают, я — товар, продана вместе с угодьями, утратившими плодородие.       Остаток ужина проходит мимо моего сознания. Будто бы кусок жизни вырвали и выбросили голодным гончим на растерзание. И те жрут, причмокивая, рычат, стучат клыками, разрывая мёртвую, но ещё горячую плоть.       Несправедливость застывает солью в глазах, страх дрожит на кончиках пальцев, злость разливает по горлу тошнотворную желчь. Я ищу в родителях сожаление или грусть, однако нахожу радость, а глаза от меня они прячут в бокалах.       Всё имеет конец: и жизнь, и счастье, и даже вечер, вонзившийся ядовитым наконечником копья в висок. Дмитрий с нами прощается, остаться на ночь отказывается, вскоре слышу, как по брусчатке цокают копыта его коня.       Отец запирает дверь. Давно не видела его столь радостным, напевающим, морщины на лице будто разгладились, и сам он вмиг распрямился, сбросив с плеч груз тягостей — они теперь на мне, обвили чёрными лентами шею и душат грядущим.       — Доброй ночи, золотко. — Он целует меня, почти окаменевшую, в лоб и удаляется, продолжая насвистывать мажор.       — Как так, маменька? — шепчу наконец и даю волю плачу. — Как же? Граф стар, и я не люблю его, не знаю его даже, маменька…       — Полно, Лэйн! — Сострадание в ней не просыпается. — Нечего слёзы лить, радуйся!       — Чему же?       — Нужды знать не будешь! — отвечает с раздражением, будто я всего лишь неразумное дитя. — Ступай к себе немедленно и брось сырость разводить.       Остаюсь в одиночестве. Холодные стены давят, сужаются, образуют лишь крошечную клетку с железными прутьями, что обвивают меня и стараются раздавить. Долго так стою или всего мгновение, но становится нестерпимо холодно, а пара свечей гаснет, погружая и холл, и будущее в вязкие, пугающие зловещими тенями сумерки.       Медленно бреду к лестнице и в том же ритме поднимаюсь по ней. Сегодня прохладней обычного, а замок давно не прогревается полностью из-за экономии — лишь опочивальни и столовая. Неужели зима решила заглянуть к нам, пусть и с опозданием?       Отворяю тяжёлую дверь, вижу Энн, что стоит у окна в свете одной лишь свечи, но сразу же оборачивается на звук.       — Помоги мне и ступай, — приказываю, желая и дальше пребывать один на один со своей тоской.       Ничего не говоря и не спрашивая, Энн развязывает шнурки корсета, справляется с застёжками на платье, подаёт белую сорочку — приятно тёплую, она была развешена у огня. Затем снимает украшения, достаёт из волос шпильки, складывая обратно на бархат шкатулки, причёсывает кудри.       В зеркале я — привидение. Сама бледная, волосы белые, сейчас даже губы словно обескровлены. Огонь дрожит, гладь идёт рябью, отражение качается, расплывается, должно бы исчезнуть, но нет. А хочется… страстно хочется исчезнуть, чтобы не узнать ни единого прикосновения Дмитрия.       Энн уходит, я омываю прохладной водой лицо, ложусь в постель, оставив свечу у кровати гореть. Огонь рисует тени: на стенах, потолке, балдахине. Комната словно бы дышит и движется, живёт собственной жизнью, не зависящей ни от кого.       Тревога крепнет, усиливается, наполняет меня всю и в какой-то момент делает невыносимо. Сон не идёт, к горлу подступает комок горечи, и я сажусь на постели, спустив ступни к холодному полу, а голова кружится. Вино так действует? Или новость о необходимости брака выбивала из-под ног твёрдую почву?       Аккуратно придерживаясь за изголовье, я поднимаюсь — тело мгновенно кутает холодом, тонкими иглами покалывает пальцы и пятки. Набрасываю шаль, беру свечу в подставке и направляюсь к окну — хочу попытаться открыть тугую створку и впустить немного свежего воздуха; теплом выжгло весь кислород, а прогрело покои всё равно недостаточно.       Медный держатель касается дубового подоконника, отчего фитиль дрожит и трещит, а расплавленный воск образует наплывы-наросты, которые быстро застывают. Подцепляю крючок, тяну на себя, пытаюсь вынуть из петли, но не выходит. Скверно. Пробую вновь и сразу же отвлекаюсь: за толстыми, немного мутными стёклами начинается снег. Осторожно и медленно, он кружит в воздухе, оседает на чёрную землю и крыши; невольно засматриваюсь.       С первым снегом приходит некое умиротворение. На мгновение скидываю с себя оковы мыслей о Дмитрии, браке, несчастливом будущем, какое себе придумала. Вдруг он будет хорошим мужем, как папенька? Вдруг нас ждёт исключительно радость, поддержка, любовь?       Грустно улыбаюсь, прекрасно понимая, что сама себе лгу. Я названа товаром, а отцовское благословение получено путём, близким к шантажу. Дышу на стекло, по запотевшему рисую сердце, а после моргаю и даже нажимаю на веки, чтобы увериться, что не сошла с ума.       В башне зажигается свет. Но это безумие! Подаюсь ближе, почти прижавшись лбом к холодному стеклу, но мне не кажется — окна последнего этажа действительно ярко светятся и, что самое странное, будто бы приглашают меня. Пугливо отступаю.       «Никогда не поднимайся в башню, Лэйн!» — родительский наказ звенит в голове.       Он повторяется и повторяется, стучит и пульсирует в каждой жилке, течёт по венам густым предупреждением, но что-то во мне жаждет вырваться в мир за стенами рамок, нарушить запрет. Я не смогу отказаться от свадьбы, но сумею поступить наперекор… В самом деле, какой ещё демон в башне? Наверняка там сокрыта страшная тайна.       Беру свечу и осторожно выскальзываю за дверь. В длинных коридорах я одна-одинёшенька — стражников у нас почти не осталось, и охраняют те выходы внизу. Единственное, мысленно сетую на неосмотрительность: выскочила босыми ногами и теперь холодно. Но возвращаться было бы глупо, потому спешу лишь вперёд.       Вскоре открываю дверь, что ведёт в большую залу с каминами, — когда-то там давали балы. Прошибает жуткой грустью, именно здесь случился мой первый танец, а сейчас на полу лежит исключительно пыль и уже никогда, наверное, не заиграет музыка.       Двигаюсь быстро, подсвечивая себе путь огоньком, неприятно морщусь от налипающего на ноги мусора, поправляю шаль, что пытается уползти с подрагивающих от холода плеч. За залой новый длинный коридор — прямой и такой же холодный. В нём остались лишь редкие предметы мебели, накрытые простынями, дабы уберечь от неумолимого времени. Жутко выглядит, будто жизнь застыла, а то и вовсе обратилась вспять.       И вот я наконец-то у цели. Сначала боязливо гляжу вверх, даже не представляя, сколько ступеней ведёт к последнему этажу, а после кончиками пальцев касаюсь первой. Выходит легко. Вторая и третья — шаг за шагом преодолеваю крутой подъём. Чем выше оказываюсь, тем сильнее трещит свеча, словно боится и о чём-то тревожится, предупредить пробует, да только я не понимаю таких языков.       Кончается путь неожиданно — небольшой площадкой с перилами, что призваны уберечь от неосмотрительного падения. Приглядываюсь внимательно, вдруг считая себя жутко глупой — заветной полоски света внизу нет. Мне причудилось, а я поверила, бежала сюда, сорочку наверняка перепачкала.       И по-хорошему следует уйти, лечь в постель да уснуть — утром ждёт рождественская служба; но вместо этого я тяну тяжёлую дверь на себя.       Темнота — хоть глаз выколи. Пыль щекочет в носу, паутина, стоит войти, неприветливо цепляется, и я испуганно ахаю, отклоняясь в лёгком испуге от невесомого прикосновения к щеке, и едва не роняю подсвечник. Глаза медленно привыкают к мраку комнаты, что почти не освещается; но он словно неспешно рассеивается, открывает мне огромную залу, что кажется почти необъятной.       Ступням, на удивление, больше не холодно, хотя в башне, напротив, должна стоять лютая стужа, покрывающая колким инеем даже кровь. Маленькими шагами добираюсь до центра и замираю — огонёк свечи перестаёт двигаться вместе со мной. Снег за окнами, расположенными по всей окружности, продолжает неспешно вальсировать: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, поворот.       И именно в этот момент, когда я заканчиваю счёт, свет резко вспыхивает, загорается свечами — их тысячи; они в канделябрах на стенах и подвешенных к потолку, расставлены по полу вдоль каменных стен. Я жмурюсь от неожиданности и чрезмерной яркости, шаль падает на пол, щекочет пятки, а когда поднимаю веки, не верю своим глазам.       Бал! Пышный бал в самом разгаре: он шуршит парчовыми юбками с замысловатыми узорами, колышется длинными перьями на масках, за которыми сокрыты чужие лица, и сливается в невыносимую гамму весёлого смеха и томного шёпота. Нежные звуки музыки наподобие летнего ветра, они с первой ноты проникают под кожу, стремятся к сердцу. Огни пишут яркие руны на сводах, кокетничают отражениями в зеркалах, и всё это слишком сильно походит на сладостный сон.       Однако на празднике жизни цвета бургундии, смешанного с ослепительно золотым и таинственно чёрным, я лишняя и совершенно чуждая. Бреду сквозь толпу, потеряв выход, меня толкают, задевают локтями и пальцами и словно бы не замечают вовсе — как призрак, что мечется над местом, где безвременно был убит.       Силюсь узнать хоть кого-то, однако все лица спрятаны — ни ответа в них. И гости башни танцуют, танцуют, танцуют, а музыка не молчит ни единой секунды. Кажется, что я уже обошла всё вдоль, а затем поперёк, но при этом не сдвинулась с места. Поворачиваюсь, смотрю через плечо, а ритм танцев ускоряется, голова кружится, бал обращается одним лишь кровавым пятном, которое, впрочем, через мгновение приобретает чёткость и форму, вырисовывается из размытой неясности в шёлковые складки.       — С Вами всё хорошо, миледи?       Голос: негромкий, певучий, чуть хриплый — заполняет пространство собой. Он подавляет все звуки: разговоры, музыку, стук каблуков о каменный пол — проникает мне в голову, оседает там туманом восторга и желания слышать вновь и вновь.       Киваю, однако в ответе совсем не уверена; смотрю снизу вверх. Мужчина мне незнаком. Он высок, широкоплеч, но притом аристократично изящен; половина лица, как у других, спрятана маской в золоте, виден лишь волевой подбородок и губы — не тонкие и без излишней пухлости, будто бы нарисованные с идеальной выверенностью и наивысшим мастерством. Светлые пряди в нарочитой небрежности, одна, непутёвая, спадает на лоб. Красив. Даже так он дьявольски красив — я таких мужчин никогда не встречала.       И чувств, какие вдруг захлёстывают, ранее не испытывала. Мне делается тепло, а потом сразу жарко — пылают щёки, губы, пальцы. Огонь разливается по всему телу, до самых стоп, застревает в горле сухостью и царапает невозможностью произнести ни звука. Лишает он и слуха, и обоняния, оставляет разве что зрение — любоваться Богом или Дьяволом во плоти.       — Позволите? — Незнакомец подаёт мне ладонь, приглашая на танец; начинают играть вальс.       — Я… — шепчу одними губами. — Неподходяще выгляжу.       Босая, в перепачканной пылью забвения и краха сорочке, я скорее напоминаю нищенку, нежели ту, что удостоится танца с воплощением волшебства и мечты.       Он же лишь улыбается — мягко, покровительственно, будто глупости говорю. Не убирает руку, щёлкает пальцами, и я не успеваю моргнуть, как оказываюсь облачённой в роскошное платье, вышитое золотыми нитями; багряное, оно будто создано, чтобы быть подходящим к алой рубахе моего кавалера. Подаёт мне маску, которая взялась буквально из воздуха.       Прячу лицо — теперь мы на равных. Касаюсь пальцами тёплой ладони, и мы делаем первый танцевальный шаг.       Незнакомец ведёт легко и совершенно непринуждённо. Я рядом с ним почти невесомая, предугадываю каждое движение, будто мы репетировали тысячи раз. Поворот, кружение; быть прижатой к нему, на секунду отвергнутой, наклонённой к полу, обратно притянутой — всё естественно, будто вшитое в вены, будто я была рождена для этой ночи и этого танца.       Музыка, она существует, живёт и дышит, она примешана к воздуху и вместе с ним проникает в кровь. Она пьянит как вино, дарует возможность не думать: о предстоящем замужестве, семейных неурядицах, ветхости, что со всех сторон окружила, грязи и сырости. Нет забот, нет тревог, нет волнений. Колдовство.       Иногда, на одну секунду оглядываясь, вижу взгляды, устремлённые на незнакомца, что не позволил мне пропустить ни танца. Мы с ним в противовес окружающим, слились с толпой, но одновременно обособленные; союз этот, кажется, нерушим. Для меня он — один, пусть незнакомый, спрятанный, таинственный, как если бы был соткан из света свечей и замысловатых теней, что те отбрасывают.       И мы продолжаем: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, поворот…       Вдруг в окно замечаю, что небо сереет. Снег утих, звёзды гаснут — сколько же часов мы танцуем без устали?       А потом как водой окатывает: рождественская служба скоро начнётся, нужно спешить.       — Простите, — отпускаю пальцы, отхожу на шаг, — я вынуждена Вас покинуть.       — Надеюсь, мы ещё встретимся, миледи. — Он мне уважительно кланяется, но не держит, и имя не спрашивает, и своё называть не спешит.       Ещё шаг назад и ещё — вот я уже у выхода, вспоминаю, что шаль упала где-то в центре, а в руках была свеча… куда подевалась? Но всё это сейчас — пустое, я спешу, толкаю тяжёлые двери, вырываясь с яркого бала и…       Резко сажусь. Я в постели, всё тело горит лихорадкой, а по вискам крупными бусинами катится холодный пот. Хватаюсь за край ворота, оттягиваю, набираю остывший воздух, что есть мочи и понять не могу — сон всё это или же явь.       Во дворе громко поёт петух, Энн стучится в покои. Сон. Ощущаю разочарование, а на талии будто бы печать от руки незнакомца.       — Входи, — даю разрешение, опускаю ноги на пол.       Погасшая свеча стоит у изголовья — её остатки. Шаль лежит на краю постели.       Энн, входя, что-то лепечет, спешит разжечь камин, а я не слушаю, всё продолжаю пребывать в забытье, танцевать с прекрасным мужчиной, мечтать увидеть его лицо. Неспешно подхожу к окну, перебирая мысли в памяти: ночью я пыталась распахнуть створки, заметила свет в башне… что из этого было явью?       — Ох… — только и выдыхаю, замечая пейзаж за стеклом.       Несмотря на конец декабря и выпавший-таки совсем тонким пластом снег с чернеющими проплешинами, зацвели кроваво-красные розы, плетущиеся по башне вверх. Они, словно капли на грязно-сером камне, пробиваются сквозь холод, заставляют задуматься о странной парадоксальности жизни и смерти.       Наш замок мёртв, природа вокруг тоже погибла — вдалеке мертвецкий лес сливается с полями и небом практически одного цвета — грязного; а цветы как сердцебиение, неожиданное и очень быстрое, своим стуком разрывающее забытье прошедших в унынии дней.       Башня возвышается над двором, где уже снуют слуги, её серость, обременённая многовековыми секретами, глядит пустыми глазницами-окнами. Дует ветер, колышет колючие ветви без листьев, но с бутонами, и это так странно и настолько магически, что взгляд отвести нет сил. Розы качаются, повторяют ритм из моего сна-видения, они притаили историю ночи — свидетели карнавала, оставившего во мне неизгладимый след.       Алые лепестки походят на знамёна, что впитали в себя тоску, предательства, наверняка интриги вокруг любви и искушений, слёзы, страдания; они развеваются над мёртвыми душами, одна из которых после вчерашних известий — моя.       Не двигаюсь и почти не дышу — откуда эти страшащие мысли? Откуда чувство, что тьма стремительно поглощает свет?       Ветер всё воет и воет, он будто затянул старинную песнь о любви утраченной и сломанных крыльях, и всё это печатями остаётся у меня за рёбрами.       — Может, это проклятие? — спрашиваю сама себя.       — Что, госпожа? — Энн подходит ко мне. — Надо же! Розы в Рождество!       Радует, что мне не привиделось.       В голову вновь приходит образ незнакомца в алой рубахе, его лицо проясняется — ещё секунда и обретёт плоть и кровь. Закрываю глаза, пытаясь оживить воспоминание, но оно слишком слабое и размытое, трещит подобно разбитому зеркалу, падает мелкими осколками к босым ступням.       Делаю шаг назад в страхе, что кроваво-красные розы могут стать символом моих заблуждений. Они манят к себе, зовут, приглашают в объятия, но пугают до колких иголок. Они так красивы, но в них наверняка порок.       — Пора собираться, госпожа, — отвлекает меня Энн, — иначе опоздаем, и Её Светлость будет серчать.       Маменька и впрямь не любит опозданий. Энн помогает мне собраться, причёсывает, а во дворе тем временем запрягают лошадей, чтобы добраться до часовни в городе. Выходить туда совершенно не хочется — снег тает, белый тонет в грязи, которую кони мнут копытами.       Ехать нам близко, и весь путь стараюсь побороть зевоту. Меня не пробуждает даже колючий ветер, швыряющий теперь вместо хрупких снежинок липкий холодный дождь. Литургию тоже не слушаю, зубы стискиваю, глазам не позволяю закрыться ни на миг, иначе точно усну прямиком на деревянной скамье.       Вернувшись домой, обедаем, а после я читаю до самого вечера, закрывшись у себя в покоях. Только на словах внимание не удерживается, оно скользит к башне, увитой розами, однако свет в ней больше не загорается. Стало быть, всё лишь сон.

• ────── 𖤍 ────── •

      Время идёт, ничего не меняется. Разве что по вечерам я теперь выглядываю в окно, проверяю свет башне — это стало сродни ритуалу, чем-то обязательно важным, однако каждый раз натыкаюсь исключительно на темноту и разочарование.       Мне не хочется верить, что та ночь, после которой на камнях распустились розы, была игрой моего воображения. Слишком реально всё ощущалось, так ярко помнится, и образ незнакомца в маске никак не желает покинуть мысли.       Не раз за прошедшие дни мне хотелось подняться по крутой лестнице и проверить зал при тусклом зимнем свете, но я не решилась. То ли из-за старого родительского наказа, что впитала в себя с детства, то ли из-за рассказа Энн о злом демоне.       Да только все демоны, кажется, здесь, а не заточены в холодных стенах, иначе как назвать то, что в начале января Дмитрий вновь приезжает в наш замок? Ужин снова праздничный, маменька суетится, командуя горничным, папенька готовит бумаги, чтобы окончательно обсудить продажу угодий. А вместе с ними и я буду продана.       Маменька вновь приказывает Энн одеть меня понаряднее — будто куклу на витрину выставляет, мечтая выручить как можно больше шиллингов. И ничего не остаётся — лишь сдаться и покориться судьбе, принять будущее безропотно, склонив почтительно голову. Да только взгляд невольно перемещается на увитую алыми розами башню в вечерних сумерках.       Встречаю Дмитрия вместе с родителями. Он почтительно кланяется, преподносит мне щедрый подарок — колье из серебра, да только наряд мой расшит золотыми нитями.       — Благодарю Вас, — отвечаю, принимая футляр, не намереваясь примерять прямо сейчас. — Обязательно надену на следующую нашу встречу.       Про себя проговариваю надежду, что она никогда не состоится.       — Я настаиваю! — Дмитрий не двигается с места, мы так и продолжаем все вместе стоять у двери.       — И правда, золотко, — поддакивает отец, — примерь сейчас.       Натужено улыбаюсь, пока Дмитрий обходит меня, без спроса перекидывает через плечо волосы — мне кричать от этого небрежного жеста хочется, — расстёгивает застёжку цепочки на шее. Его пальцы холодные, чуть шершавые, липкие; они так неприятны на коже, до омерзительного. Он будто бы оставляет чёрный сор на холсте, тот не отмоешь.       Маменька скоро к нам подскакивает, забирает у меня футляр, подаёт ему, и холодным металлом жжёт горло — как бы железным прутом пытались задушить. Повторяю слова благодарности сдавленным шёпотом, умоляю слёзы не выйти за пределы глазниц.       — Ну же, поворачивайтесь! — Дмитрий шумный, голос его громкий, заполняющий собой привычную тишину. — Полюбоваться хочу!       И я становлюсь к нему лицом — послушная и безвольная, понимающая и принимающая свою судьбу. Начни сейчас пререкаться, ссориться, чего добьюсь? Даже если в нашу жизнь вдруг вернётся удача, то едва ли запасов хватит, чтобы засеять весной поля. Продать их проще и правильнее, тогда у родителей будет возможность наладить жизнь, иначе нам троим предстоит идти ко дну, устланному склизким илом, голоду и холоду.       — Красота! — Дмитрий говорит, причмокивая, неясно только, восхищается мной или своим подарком.       Пытаюсь улыбнуться, но как это сложно, чувствуя его дыхание на своём лице. Мне хочется сделать хотя бы шаг в сторону, сократить расстояние, отсрочить неизбежность, что внезапно ворвалась в тихую жизнь. Глаза слезятся, сердце громко ухает, и его стук отзывается где-то в горле.       Вдруг замечаю на вороте камзола Дмитрия белую пыль. Она странно увлекает меня, заставляет смотреть внимательнее и опознать в ней обычную пудру, а на краю рубахи — следы красной помады. Меня исполняет презрением — хорош жених, мечта любой. И с этим человеком родители желают связать мою жизнь?       Однако на размышления мне не оставляют более времени — мы все проходим в обеденную, ужинаем, папенька почти не замолкает, обсуждая детали предстоящей сделки и свадьбы. А мне снова еда противна, я смотрю в тарелку, не поднимаю глаза на сидящего совсем близко Дмитрия и вспоминаю, как танцевала в руках незнакомца во сне.       Чувствую, как мурашки бегут по спине. Будто всё было взаправду, а не рассеялось туманной дымкой с первым криком петуха; будто это можно повторить, поднявшись в башню. Но решусь ли я когда-то? Напротив мой будущий муж, но взор затянуло алым туманом, в котором проглядывается лицо под маской, мягкий изгиб губ, золото волос, тепло дыхания у щеки.       Я считаю минуты. Беседы меня утомляют, вино путает мысли, нечем дышать, пусть температура не так высока. Дмитрий то и дело оказывается слишком близко, поднимает за меня бокалы чересчур рьяно, а я не могу не смотреть на пудру на его одежде. Во мне нет ревности или злости — зудит разочарованием.       Кто рад, так это Энн. Она себе уже нафантазировала, как мы уезжаем во владения Дмитрия, грезит свадьбой, нарядами. Даже не замечает молчания, когда помогает подготовиться ко сну. Подбрасывает напоследок дрова в камин, отчего в комнате становится немного светлее, а тёмные тени пугливо бегут по стенам.       Уже собираюсь лечь под одеяло и забыться сном, отгораживая себя от действительности, но нечто тянет к окну. И я поддаюсь, подхожу к нему, прислоняюсь к прохладному стеклу, наблюдая, как пугающе яркий свет большого лунного диска серебрит на башне цветы. Поразительно, как они не увяли, не погибли от морозных дней — стали лишь краше. Истинное чудо.       И в этот момент вновь загорается свет. Он зовёт, он приглашает на бал, он подначивает быть смелой и проверить, убедиться в том, что незнакомец не соткан из моих фантазий, а имеет плоть и кровь.       Хватаю свечу и мчусь через пыльные коридоры, полные забвения, боясь опоздать. В этот раз меня ничего не пугает, не задерживает, взбегаю по крутой лестнице, придерживая подол сорочки и запоздало думая, что могла бы одеться подобающим образом. Мысли скоро рассеиваются, оседают мелкой крошкой у ног — желание вновь оказаться в сильных руках незнакомца гораздо сильнее.       Уверенно открываю дверь и ступаю в пустой холодный зал. Обхожу его, вновь сомневаясь в своей нормальности, задаюсь вопросом, для чего пришла, если кроме ветра и пластов ветхости, здесь ничего не имеется.       — Рад, что Вы вновь почтили меня присутствием. — Негромкий голос за спиной заставляет зажмуриться, а когда поднимаю веки, уже стою посреди праздника нарядная. — Алый — Ваш цвет.       — Спасибо, — отвечаю ему с придыханием и поворачиваюсь.       — Это я должен благодарить. — В руке незнакомца появляется роза, и он вплетает цветок мне в волосы. — Вам понравился мой подарок?       Хочу уточнить, однако он сам поясняет:       — Розы на башне цветут в Вашу честь.       — Они прекрасны. — Принимаю маску, за которой тут же прячусь, сливаясь с толпой. — Благодарю.       — Надеюсь, эта ночь вновь будет лишь моей. — Незнакомец подаёт мне руку, приглашая на вальс, и я с готовностью переплетаю наши пальцы.       Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три.       Мы танцуем, и я забываю обо всём. Желаю раствориться в звуках музыки, в складном ритме, срастись с мужчиной, имени которого не знаю, и надо ли? Ему не быть мне мужем, он — лишь плод моей фантазии, прекрасной и сладкой мечты.       — Всё реальнее, чем кажется.       Эти слова будто бы звенят в моей голове, никем не произнесённые. Я поднимаю взгляд, встречаюсь с глазами незнакомца — даже в полумраке бала они яркие, невозможно голубые, будто отражают небо в погожий день. Едва заметная улыбка касается его губ, и мы чуть ускоряем ритм.       Мои пышные юбки шелестят, огни свечей мерцают, за окнами снова сыпет снег. Колдовство осязается в воздухе — тот густой и тяжёлый, окутавший станы подобно шёлковым лентам.       Я забываю, что где-то за стенами башни существует реальность с острыми пиками долга, погружаюсь в забвение с радостью и пьянящим восторгом. Незнакомец — он словно из другого времени и даже не нашего мира — продолжает вести меня в вальсе, а вокруг всё смешивается и мною почти не слышится: смех, игра оркестра и разговоры гостей. С каждым шагом становлюсь всё дальше от реальной жизни и ничуть этого не страшусь.       Большая ладонь незнакомца тепло касается талии, придаёт уверенность, силу. Мы с ним слиты в одно целое, и сердце моё от такой близости громко стучит. И время здесь тоже теряет значение, оно растворяется в пространстве, оставляя лишь меня и его.       Взгляды пронзают душу. Удивительно, как в мире блеска и праздности, среди масок и притворных улыбок я нахожу в зрачках искренность, которую не видела ни на миг в мужчине, должном стать супругом. Незнакомец — мой центр притяжения.       — Кто Вы? — Вопрос срывается с губ; он едва слышен за музыкой, произнесён сам собой.       Незнакомец лишь слегка склоняет голову, будто намекает мне, что ответ гораздо глубже, чем просто имя.       — Я тот, кто ждал Вас много лет, — произносит он низким, мелодичным голосом, который утягивает меня всё глубже в пучину сладкого забытья. — Помню Вас совсем крохой, забравшейся в башню, о, непорочная и чистая душа. Кто бы мог подумать, что встретимся снова, кто мог предугадать, что Вы так расцветёте — взгляд не оторвать.       — Мы… уже встречались? — Моему удивлению нет предела.       — Вам тогда едва минуло два лета.       Не замечаю, в какой момент мы оказываемся не в центре зала, а рядом с невысоким помостом, где стоят два массивных кресла, обитых алым бархатом, — они пусты, позади склонились стражники, их лица тоже спрятаны. Придерживая меня за руку, незнакомец помогает опуститься на одно из широких сидений, а сам занимает второе.       Ловлю на себе множество взглядов — дамы, облачённые в роскошь, ревниво изучают меня. Однако они призрачны, размыты на фоне великолепия незнакомца — такого близкого. Абсолютно всё вокруг второстепенно и незначительно.       Он подаёт вино, делаю глоток — слаще мёда. На секунду кажется, что я хозяйка этого бала, рука об руку с ним. Могу казнить или помиловать, изгнать, приказать упасть на колени.       — На Вас так смотрят леди, — говорю, повернувшись. — Наверное, мечтают получить танец.       А про себя эгоистично радуюсь, что все танцы сегодня снова были мои.       — Они смотрят на Вас и завидуют, — улыбается мне незнакомец, будто бы не замечая других; я вопросительно изгибаю брови. — Вашей юности и красоте, — в его руке вновь появляется роза, и нежными кровавыми лепестками он ведёт по линии моего декольте, — вашему праву покинуть сей бал в любой момент.       — А они не могут?       — Нет, — отвечает буднично, продолжая ласкать тонкую кожу чуть выше груди, а я почти не дышу, — мои вечные пленницы.       Сейчас расстояния между нами больше, чем во время вальса, однако ощущение, что находимся кожа к коже. Цветок скользит по ключицам и шее, поднимается выше — к лицу, затем возвращается. Я пламенею, обращаюсь в фитиль. Своими движениями незнакомец выжигает знаки, в которых заклятия, тайны и обещания. Вот только что мне обещает он? Тоже вечный плен?       — Бросьте мысли, — отвлекает меня своим тихим голосом, — о них не думайте, оставьте Ваши думы лишь мне.       Замираю. Во мне прорастает незнакомое чувство. Ищу ему объяснения и название, оно походит на жажду, желание, расцветает где-то у солнечного сплетения и распространяется вниз. И оно пугает меня, в нём нечто дьявольское и неправильное, оно выткано из пороков грешной души.       Незнакомец отдаёт мне розу, привычно щёлкает пальцами и теперь держит футляр. Даже закрытый, тот — искусство, с камнями и золотом. Красивыми длинными пальцами поддевает замок — я засматриваюсь, — поднимает крышку, демонстрирует мне невероятной красоты украшение. На тонкой нити капли рубинов, что походят на кровавые слёзы. Они переливаются в ярких отблесках сотен огней, сияют, манят коснуться.       — Это для Вас, прекрасная миледи. Позволите Вам помочь?       Я киваю, поднимаюсь, поворачиваюсь спиной. Осторожно собираю волосы, приподнимаю, обнажая шею, и незнакомец бережно опускает на мою кожу колье. Оно чуть прохладное, но через мгновение жжёт — когда руки трогают открытое тело. Так приятно, почти невесомо, заставляя опустить веки и немного отклониться назад.       Пальцы скользят по горлу, тёплое дыхание касается виска. Я растворяюсь, распадаюсь на части, а жажда — она лишь растёт. Чувствую губы на щеке, а ладони — в районе груди; и не смею отталкивать, принимаю ласки с благоговением. Новый поцелуй настигает меня где-то за ухом, затем ниже — на изгибе шеи. Делаю глубокий и судорожный вдох, и незнакомец разворачивает меня к себе. Мы замираем на взгляде глаза в глаза, он берётся за мою талию, тянет ближе, наклоняется, мажет губами по губам, но я отстраняюсь с болью и горечью.       — Я помолвлена, — сообщаю ему дрожащим шёпотом. — Я не могу быть Вашей.       — Какая досадная неприятность. — Губы его гнутся в линию улыбки.       — Мне нужно уйти, — говорю и сама не хочу в это верить.       — Не смею удерживать.       А я желаю, страстно желаю, чтобы он удержал.       — Наверное, стоит вернуть украшение, — тянусь пальцами к шее, но незнакомец уверенным жестом меня останавливает.       — Не стоит, оно Ваше. Не пристало мужчине забирать подарки.       Я улыбаюсь, но не прячу печаль. Смотрю в глаза, затенённые маской, а затем делаю шаг с пьедестала и растворяюсь в роскошной толпе. Там снова сливаются ноты и шёпоты, дрожит свет, кавалеры кружат дам — я же спешу к выходу, открываю тяжёлые двери и…       И вновь просыпаюсь под сенью балдахина, укрывающего мою кровать. Во дворе во всё горло кричит петух, небо розовит рассвет.       Сон. Новый прекрасный и волнующий душу сон, который никогда не обратится реальностью. Переворачиваюсь на бок, моргаю и замечаю на столике одну алую розу — она точь-в-точь та, какой незнакомец дарил мне волшебные ласки. Сажусь на постели, тянусь к цветку, вдыхаю нежный аромат. Безумие. Наверное, Энн принесла ещё до моего пробуждения.       Спускаю ступни на холодный пол, тяну шаль и тут же кутаюсь, тороплюсь посмотреть на башню — она продолжает утопать в алых бутонах. Неужели действительно в честь меня? Приснится же.       Утро овладевает подворьем, полями и лесом в отдалении. Я наблюдаю, как лениво и неспешно рассеивается дымка, как небо вновь сереет, затянутое тучами. И вспоминаю: каждый взгляд, каждый жест, каждое слово, подаренное мне. Размышляю о том, что мы с незнакомцем встречались в далёком детстве — кто же он такой в самом деле и почему мне снится?       Отхожу к трюмо, берусь за гребень и вскрикиваю, глядя на своё отражение: россыпь рубинов блестит на ключицах и навязчиво шепчет, что ночные танцы — явь.       — Не может быть! — говорю вслух, трогаю камни, и те ощущаются пальцами. — Не может! Не может!       В страхе снимаю колье, прячу в шкатулку, тяжело дыша. Как сны переплетаются с реальностью, где мост, проложенный между ними? Почему я помню дорогу в башню, но забываю, как добираюсь обратно? Неужто я совсем обезумела и не осознаю собственных действий?       Лёгкий стук заставляет меня ещё сильнее напугаться и закричать. Прижимаю ладони к губам, не позволяя вырваться новым звукам, затравленно гляжу по углам, ища, чем защищаться. Но от кого? Незнакомца, который на грани между действительностью и ночным сновидением?       — Это я, госпожа. — Голос Энн немного успокаивает, говорю, чтобы входила.       Взволнованный взгляд бегает по мне, растрёпанной и взъерошенной, подобной утке, которую напугали охотники выстрелом.       — Сон дурной, — оправдываясь, присаживаюсь на мягкую скамеечку возле зеркала.       — Может, ещё приляжете? — участливо предлагает Энн и поправляет тяжёлые портьеры, которые я примяла, в страхе прижимаясь к стене.       Отрицательно мотаю головой и прошу помочь мне собраться к завтраку.       — Энн, — зову её, когда уже одета и причёсана, вновь гляжу в окно, — а ты свет в башне вчера не видела?       — Откуда же ему взяться? — удивляется она. — Туда давно все выходы закрыты. Много-много лет.       Как я тогда вошла два раза? Этот вопрос будто высечен навеки на камне и следует за мной по пятам день за днём.       Иногда кажется, что я помешана, — по вечерам, отодвинув штору, высматриваю в окно башню, жду, когда вспыхнут за мутными витражами свечи, однако лишь розы колышутся на ветру. Убеждаю себя, что всё сон и морок, но рубины кричат об обратном.       В попытке отвлечься берусь за рисование. Чёрным грифелем черчу на листе линии, расположившись в библиотеке. Небо висит низкое, серое, надорванное в одном месте, сквозь которое пробиваются косые лучи холодного зимнего солнца. Даже днём горят свечи, бросая на белый золотистые пятна.       Мою руку будто кто-то ведёт — так легко рисовать ранее не удавалось. Овал лица, точёная линия челюсти, плавный изгиб губ; непослушная прядь, упавшая на лоб, цепкий взгляд. Остальное прячет маска, скрывает резными вензелями узоров, оставляет тайной для меня и других.       Заканчиваю ближе к вечеру и смотрю на портрет. Мой незнакомец из башни, то ли сон, то ли быль, — почему он так прочно засел в мыслях? Не уходит от меня ни на миг. Глажу нарисованное лицо, ощущая в себе непонятное тепло. Неужели так проявляется влюблённость? Возможно ли влюбиться в плод собственных фантазий и вымыслов?       Спасу от собственных дум нет — поднимаюсь решительно, покидаю библиотеку и, накинув шубу, выбегаю под снег. Он мелкий и колкий, сыплет без устали, но скоро тает, не пряча грязь. Пересекаю двор уверенно, решив попытаться войти сначала с улицы, достигаю двери, тяну на себя за круглую тяжёлую ручку.       — Золотко, ты что делаешь? — Взволнованный голос папеньки звучит за спиной. — Прекрати немедленно! Никому не дозволено подниматься в башню!       — Но отчего? — Я оборачиваюсь. — Что там спрятано?       — Ничего не спрятано, — бубнит он, тоже тронув металл, и тот не поддаётся. — Заперто, много лет, как заперто. Не хватало, чтобы ты там поранилась. Ступай отсюда, холодно.       И я плетусь обратно под замковые своды. Только подобное лишь сильнее раззадоривает, и следующим утром я вновь в библиотеке, но с целью искать ответы на пожелтевших страницах книг. Здесь их — великое множество, и я пересматриваю одну за другой в тишине.       Косой свет пробивается сквозь оконные арки, а я двигаю лестницу от полки к полке, совсем не зная, что ищу. Ощущение, будто нужная книга сама меня найдёт, необходимо лишь немного времени и куча терпения.       В процессе отбираю множество фолиантов, которые собираюсь прочесть, складываю аккуратными стопками на столе, однако ничего путного к злости своей не встречаю. Солнце и без того тусклое, но уже гаснет совсем, я готова сдаться, оставив продолжение дню грядущему, и в этот самый миг увесистый томик падает на пол.       Пугаюсь, но в библиотеке лишь я да тени от свечей, которые недавно зажгла. Поднимаю книгу, смотрю на обложку — это история нашего замка. В районе живота невидимая птица бьёт крыльями, будто подсказывая, что это то, что необходимо.       Усаживаюсь за стол, ставлю канделябр ближе — огонь дрожит и трещит. Открываю обложку, слушая, как приятно хрустят страницы, листаю их, бегло читая выцветший текст. Написанное походит на сказку: будто бы первый владелец, мой далёкий предок, так сильно хотел заложить своё жилище здесь, что постарался перехитрить самого дьявола. Да только вышло не так, как задумано, и тот остался в высокой башне всё равно.       «Он уродлив, — читаю, двигая пальцем по строчкам, — лицо покрыто язвами, струпьями и спрятано маской из золота, длинные серебристые волосы достигают пят. Носит лохмотья алые, обманом и хитростью завлекает в башню, из которой не выбраться».       Нет, это всё не о моём незнакомце — он прекрасен. И волосы его короткие, и наряд изыскан, и лицо чистое, во всяком случае та часть, которую я имела удовольствие узреть.       Слышу шаги в коридоре и прячу книгу в складках платья, поддаваясь неведомому порыву. Не хочу, чтобы отняли, решив, что подобное чтение не пойдёт мне на пользу. И вовремя — в библиотеку заглядывает маменька, зовёт отужинать, а за едой папенька новостью радует: уже в эту пятницу мы приглашены на бал у Дмитрия, который тот даёт в честь нашей помолвки.       На еду вновь даже смотреть не хочется: такими темпами я не доживу до свадьбы. Смотрю в тарелку отрешённо и с нетерпением жду, когда смогу убежать и спрятаться в покоях под балдахином. Книга жжёт бедро, подначивает, хочется скорее продолжить чтение и узнать все тайны, которые скрывает башня в западном крыле.       Напоследок маменька напутствует, чтобы я с самого утра занялась выбором платья для бала, но почти не слушаю, лишь кричу, что обязательно. Энн выпроваживаю быстро, забираюсь на постель, смотрю в окно, но то сегодня снова не светится. Тогда открываю страницы и продолжаю чтение.       «Будь ты старухой или невинным младенцем, ступив в башню, станешь вечной пленницей, ежели не успеешь сбежать до того, как крикнет первый петух».       Кусаю губу, вспоминая, что говорил незнакомец о девушках, танцевавших на том же балу. А ещё он сказал, что я была в башне в детстве… Как бы узнать, у кого просить ответа? И почему он меня отпускает, а не оставляет в своей клетке? Где-то в глубинах души, в слоях, какие недоступны, возможно, и Господу Богу, я признаю, что желаю остаться. Танцевать вечный бал, держа незнакомца за руку и глядя на лёд в глазах.       Петух — цепляюсь взглядом за ответ. Я оба раза ушла ещё до рассвета и просыпалась на громкие выкрики птиц. Теория стройная, верная, но при этом такая безумная, что верить в неё — и есть сумасшествие.       «Но лишь та станет ему женой, — продолжаю читать, — которая чиста и телом, и помыслом».       Хотела бы я быть женой дьяволу? Терзать грешные души, наказывать за блуд, обман, сквернословие? Тонкими иглами колет плечи, руки и спину — жуткие мысли! Я сама грешу, представляя подобное, так нельзя, неправильно, не положено!       Захлопываю книгу и прячу под подушку. Вновь гляжу на башню — величественный силуэт чёрной тенью нависает над замком. Нет, всё это лишь мои странные сны — я не танцую ночами в маске, я крепко сплю.       Следующие дни пролетают быстро. Подобно щелчку пальцев проносятся мимо и растворяются в серости и унынии, тонут в грязи. Выбор наряда всеми силами оттягиваю, не желая куда-либо ехать, даже надеюсь на какую-то хворь, что могла бы отложить неизбежное. И каждый вечер лелею надежду увидеть заветный свет в окнах, однако тот не горит.       — Лэйн. — Маменька зовёт меня, заметив у библиотеки вечером. — Завтра утром отбываем, ты уже выбрала платье?       Говорю, что не нашла ничего подходящего — а на самом деле не искала вовсе. Она причитает и злится, кличет Энн, наказывает наконец-то разрешить эту проблему. Ярко описывает наряды, которые можно было бы надевать. Да только не хочу ни один из них, предпочла бы алое платье, расшитое золотом, маску загадочности и бесконечно вальсировать.       Однако выбирать не приходится, плетусь в гардеробную. Одно за другим, Энн предлагает мне платья. Смотрю на них с безразличием, киваю — пусть бы в простыню меня завернули, нет разницы. Я будто бы наряд в последний путь выбираю, такое всё мрачное, серое, наполненное беспросветностью бытия.       — Что за красота?! — восклицает Энн, чем привлекает моё внимание. — Я не помню этого платья, госпожа, откуда оно?       С торжеством и благовонием она несёт наряд. Золотые нити на алом блестят и переливаются, камни сияют, недостаёт только музыки и незнакомца, что протянет ладонь. Мне вмиг дурно делается: я же почти уверилась в нереальности двух этих встреч, колье спрятала, словно не видела никогда.       — Убери обратно! — громко приказываю, а сама отхожу назад.       — Но…       — Повесь платье на место, Энн!       Обвиваю себя руками за плечи от жуткого холода — он пробирает до самых костей. Веет смертью и затхлостью, кровью, дымом костров. Голова кружится, очертания комнаты плавают и размываются — оседаю на скамью, прислоняюсь к стене.       Энн машет возле меня ладонью, второй пытается ослабить корсет, причитает, что-то спрашивает, а я ни слова разобрать не могу.       Рассудок совсем помутился, иначе какое может быть объяснение? Не бывает в жизни такого, чтобы ходить на балы к дьяволу среди ночи, а наутро уносить с собой щедрые дары.       — Дышите, госпожа, дышите! — Энн продолжает попытки привести меня в чувства. — Что же с Вами такое?       — Изумрудное, — игнорирую её вопросы, слова выталкиваю из груди на слабом выдохе. — Я надену изумрудное. Зелёный мне к лицу.

• ────── 𖤍 ────── •

      Следующим днём в путь выдвигаемся рано — едва солнце встаёт. Оно снова низкое, сизое, рвёт тусклыми лучами небесную гладь. Ехать нам несколько часов, и я пытаюсь занять их чтением, однако мысли, как ласточки — отрываются от земли и летят к шпилю башни на замке.       Незнакомец с новой силой, с напором пробирается в голову, вытесняет иные думы. Я вижу его близко-близко, глаза-льдинки совсем рядом, но лица целиком не разглядеть — скрыто маской. Хочу снять её, выбросить, но не выходит — карету подбрасывает на кочке, и я просыпаюсь.       Время в пути лениво тянется. Я дочитываю одну книгу и начинаю вторую, хотелось бы порисовать, только знаю: родителям не сильно понравится, что изображаю на белых листах незнакомых мужчин. А из-под карандашных линий никого и ничего иного не получается вот уже несколько дней — исключительно мой незнакомец из башни.       Мне тоскливо. Вдруг именно сегодня вновь вспыхнет свет, начнётся бал, удивляя роскошью? А я вынуждена буду танцевать с нелюбимым, вселяющим лишь клейкое отвращение и страх. Снова думаю, смогла ли бы убежать к самому дьяволу, будь вся эта история подлинной.       К тому времени, как мы добираемся, мокрый снег обращается в дождь. Он уныло стучит по крыше, по стеклу катится, грязь разводит пуще прежнего. Будто сама природа не согласна с родительским выбором — ведь дома у нас цветут розы и небо, кажется, не такое тяжёлое, готовое повалиться на землю и всё валуном раздавить.       Слуги проводят в покои для гостей, затем — в столовую, где уже ожидает Дмитрий. Он приветлив и вежлив, однако его слишком много, заполняет пространство, и мне даже от этого шума болит голова. С радостью уснула бы, забылась до утра или даже больше, вновь встретившись в сонной пустоши с тем, к кому так тянется сердце. Что за вздор?! Я его не знаю, не видела, но оказавшись вдали — так сильно тоскую.       А вскоре начинается бал. Открываем его с Дмитрием — я стараюсь быть дальше, а он тянет меня ближе. Гостей много, все нарядные, но ни в какое сравнение не идут с теми, что танцуют в башне. Музыка не столь изыскана, движения не такие синхронные, даже свечи не так ярко горят.       Мне не смешно от шуток, мне претят его руки на талии, от тёплого дыхания становится душно. Я жду, когда всё закончится, но мы танцуем второй раз и третий, снова и снова, до бесконечности, но время не обращается пылью, оно давит тяжеленными плитами.       Однако и это ограничено временем, получаю долгожданную передышку, покидаю зал, чтобы глотнуть свежего воздуха, и в тёмной зимней ночи ищу очертания башни, пусть она осталась за много миль. Что со мной делается? Как назвать эти чувства? На воздухе скоро делается холодно, но уходить не хочу, прячусь в собственные объятия и продолжаю мечтать.       От нового хлёсткого порыва ветра сдаюсь, отступаю, осознаю, как сильно продрогла, — даже пальцы дрожат от холода. Забегаю за ближайшую дверь, осматриваюсь, пытаясь понять, откуда доносится музыка.       — Дмитрий… — Томный стон заполняет пространство, а за ним разносится эхом смех.       Бормотание не разбираю, но ноги сами несут в ту сторону, будто бы мне сильно важно, с кем развлекается мой жених. Да только, как бы там ни было — так нехорошо, так неправильно, я ведь отказала тому, чьи губы хотела вкусить больше всего на свете.       Поворот, а за ним ещё — огонь в канделябрах тоже мечется в такт моим движениям. Полы платья стелятся по полу, прядь волос выбилась из причёски ещё на улице, и я её раздражённо отбрасываю. Где же этот подлец?!       Наконец замечаю пару: они зашли за колонну, стоят в объятиях; руки Дмитрия шарят по женским бёдрам, губы ластятся к шее. Момент столь интимный и личный, что меня переполняет стыдом, кажется, что убежать лучше, однако выступаю вперёд.       — Как Вам не совестно, Дмитрий?! — качаю головой, с силой сжав кулаки. — Где Ваш стыд?! Растеряли в чужом подоле?       Девушка ахает, чуть в сторону отскакивает, принимается одёргивать юбки и поправлять корсет.       — Ступай, Мэри, — машет рукой Дмитрий, — позже поговорим.       — Позже? — Я усмехаюсь. — Как Вы смеете?       Стук каблуков медленно затихает и исчезает совсем, лишь звуки оркестра вуалью витают рядом, подглядывая за нами двоими.       — Прекрасная Лэйн. — Дмитрий подходит ближе, его дыхание с запахом вина опаляет мне щёку, цепляя на кожу липкое отвращение. — Простите мне шалость.       Он тянется ко мне руками, а потом больно хватает за талию, разворачивает — не успеваю и ахнуть, — прижимает к той самой колонне.       — Отпустите! — кричу, пытаясь вырваться. — Немедленно!       — Не нужно сцен, — одной рукой он зажимает мне рот. — Довольно, Лэйн, не в Вашем положении.       Меня переполняет праведным гневом. Брыкаюсь, толкаюсь, он же торопливо задирает мне юбку.       Ненавижу себя и его, жизнь, которая выпала, родителей, отдавших ему на растерзание. Глаза застилает слезами, во рту горький вкус табака, оставшегося на чужой коже, всё тело будто бы грязное. Не нахожу ничего лучше, чем укусить пальцы Дмитрия в надежде на спасение.       — Сука! — выплёвывает он, а я успеваю немного отпрянуть и вырваться, оттолкнуть его, спешно пытаюсь прикрыть обнажённые ноги.       — Вы!.. Вы!.. — Во мне мешаются стыд и боль; воздуха в груди не хватает для полноценного вдоха. — Вы — подонок! Никогда за Вас не выйду!       — Помолчи!       Хлёсткий и звонкий, удар обрушивается на мою щёку. Хватаюсь за это место ладонью, оно горит адским пламенем, полыхает, а после щиплет — омывают солёные слёзы.       Я смотрю на дикого зверя — ноздри его раздуваются, в глазах колючая злость. На его фоне я — пыль, парой ударов Дмитрий может выбить из меня жизнь, даже не сомневаюсь в этом. Нужно бежать, а я приросла к полу, не могу пошевелиться, только губы открываются и закрываются, не выпуская ни звука мольбы о пощаде или проклятий.       — Забудем это недоразумение, милая. — Он мигом меняется, треплет меня по щеке, стерпевшей пощёчину. — Я был не прав, но и ты будто кобыла строптивая.       Я молчу, всё ещё не в силах что-либо вымолвить.       — Но ничего, я приучу тебя к порядку.       И он удаляется, что-то насвистывая, будто бы ничего сейчас не произошло.       Дмитрий исчезает из виду, и во мне что-то обрывается, гаснет свет, всякая сила рассеивается. Привалившись к стене, я сползаю по ней на каменный пол. Жутко и холодно, словно кожу сняли и обглодали кости, ничего от меня не оставили. В горле комок тошноты — огромный и склизкий, — а за веками — нежданная тьма, которой я с удовольствием отдаюсь.       Чувствую вихрь и кружение, меня окутывает алым дымом, он проникает под кожу, мешается с кровью, бежит по венам. И вместе с ощущением утраченной реальности я нахожу чужое присутствие — оно в тепле и касаниях, в едва ощутимом дыхании. Улыбаюсь, позволяю притянуть меня и прижать — как в танце, другом его виде. Я выбираю остаться — с демоном или с дьяволом, главное не с тем, для кого лишь обычная кукла.       — Лэйн… Лэйн… Лэйн… — Знакомый голос пробирается сквозь туман. — Лэйн, милая…       Я поднимаю налитые свинцом веки. Надо мной склонилась встревоженная маменька, ещё несколько леди перешёптываются за её спиной, бросая на меня встревоженные взгляды.       — Очнулась! — восклицает кто-то, и мне помогают встать.       Сознание моё тяжёлое, путанное, я совсем не понимаю, где граница между миром живых и сновидением. Почему исчез незнакомец в маске? Почему оставил меня в этом треклятом замке треклятого Дмитрия, почему к себе не забрал?       — Уедем, маменька, — шепчу я, — прошу вас, уедем.       На удивление меня слушают. Дмитрий причитает, что совсем закружил меня танцами, просит остаться, однако карета вскоре отбывает в сторону дома. Укрытая, лежу на скамье, зажмурившись, и умоляю Бога и мироздание вернуть меня в сильные руки, которые не причинят ни вред, ни боль. Не знаю, почему так в этом уверена.       На деле реальность жестокая, сон не идёт, и я слушаю шёпот родителей, которые радуются, что свадьбу не придётся ждать долго — всего месяц остался, дата на четырнадцатое февраля назначена. Вот бы вскочить, закричать, рассказать всю правду, молить их одуматься, но меня всю заполнило жгучим стыдом. Так и лежу, притворяясь уснувшей, а они уже говорят, что с самого утра нужно позвать лекаря, а как поправлюсь — заняться выбором платья и приданым.       — Скоро приедем, золотко. — Отец гладит меня по волосам.       Сажусь ровно, киваю, наблюдая за пейзажем в окно — он затянутый ночью, укрытый чернильным саваном; лишь белые проплешины снега кое-где, как надежда на лучшее — тают.       Кони ступают на мост через реку, а значит, нам осталось буквально пару минут. Радуюсь, усталость становится меньше, настроение лучше; представляю, как упаду на свою постель и ещё месяц проживу свободной. Не буду думать, что дальше и как, отдамся на волю Господа, пусть он рассудит.       И тут я замечаю свет — в башне снова бал. Изо всех сил держу при себе улыбку, лелею новую встречу с таинственным принцем — не меньше; он мне уже будто знакомый и близкий, до щемящего чувства в груди. Готова подгонять лошадей, ругать кучера за медлительность и даже бежать изо всех ног к нему.       Оказавшись в своих покоях, я скорее выпроваживаю Энн, которой хотелось бы больше узнать про бал. Прошу лишь развязать и снять мне корсет, лепечу об усталости и дурном самочувствии, а когда в замке тихнут все звуки, спешу через коридоры, готовая кружить вальс.       Мне больше не страшно, всё знакомо и правильно. Поднимаюсь по крутой лестнице, освещая путь тонкой свечкой, отворяю дверь, выхожу в центр пыльного зала, закрываю глаза. И сразу же слышу музыку, она подобна ярким всполохам, а незнакомец стоит у меня за спиной.       — Прекрасное платье, — говорит мне на ухо, опустив большие ладони на плечи, — но позволите ли соблюсти кодекс вечера?       — Позволю, — отвечаю не оборачиваясь. — Но Ваше платье осталось у меня в гардеробной.       — Желаете его или, может, новое?       — На Ваш вкус.       Слышу его усмешку, а затем оказываюсь облачённой в наряд ещё лучше предыдущего. Он тоже кроваво-красный, с замысловатой паутиной золотого кружева. Я разворачиваюсь, придерживая пышные юбки, и принимаю маску, которой тут же скрываю лицо. Наши с незнакомцем пальцы соприкасаются — мы начинаем танец.       Сегодня мы совсем близко, соприкасаемся телами, как одно целое. От этого моё сердце заходится в быстром стуке, дыхание то и дело сбивается, мне тесно в тугом корсете. Теряю счёт, кружусь, наклоняюсь, таю в умелых ладонях. Подобно воску горячей свечи изгибаюсь и каждый раз стараюсь стать ближе — незнакомец на это лишь улыбается и чуть сильнее надавливает на талию, прижимая к себе.       Не знаю, какое количество танцев проходит, прежде чем мы вновь занимаем кресла, оказавшись вдали от толпы. Пьём вино, сидя близко-близко, подавшись друг к другу, и омерзительные события прошедшего вечера растворяются среди праздничной кутерьмы.       — Попробуете?       Возле моих губ оказывается сочная ягода клубники. Удерживаемая длинными пальцами, она манит к себе, источает сладкий аромат, несмотря на середину зимы. Я отчего-то не решаюсь, смотрю то на ягоду, то незнакомцу в глаза — ищу в них подвох или подсказку, однако нахожу лишь смешинки.       Сдаюсь и надкусываю красную мякоть. По языку скользит практически мёд, сок течёт по нижней губе и подбородку, но я не обращаю внимания и кусаю ещё. Томно опускаю веки, смакуя, наслаждаясь сполна, затем опять гляжу на незнакомца, который, кажется, поглощён моими действиями.       — Вам понравилось? — интересуется он тихим низким голосом, но пальцы не спешит отнимать. — Желаете ещё?       Несмело, неуверенно киваю, и новая ягода появляется из ниоткуда — будто соткана из музыки и моих необъяснимых чувств. Пробую: ещё вкуснее, сочнее, слаще — настолько, что не удерживаюсь и веду кончиком языка по подушечкам пальцев, испачканных соком.       Не испытываю стыда или неловкости, и незнакомец не торопится от меня, явно странной, убегать. Он смотрит со вниманием, будто всё вокруг потеряло всякую значимость. Лукавая улыбка становится шире, он склоняет голову, отчего прядь волос спадает на лоб, пальцем надавливает мне на губу. Вмиг охватывает смятение: сладкий сок клубники, смешиваясь с неподдающимися объяснениям действиями, утягивает меня в сторону странных удовольствий.       Тело трепещет, в нём бушует пожар.       В глазах незнакомца читается искушение — оно мягко манит меня в лабиринт. Я словно прикована взглядом и освобождена от страхов. Он убрал завесу, оставив тягучее желание неизведанного и порочного, того, что я никогда не осмеливалась признавать.       — Вы так красивы, — шепчет и ведёт влажным пальцем по подбородку, шее, ключицам.       Трепещу подобно цветку на ветру. Поддаюсь ему, позволяю чувствам заполнить пустоты одинокой души. С каждым касанием мир вокруг расплывается, теряет всякую чёткость — стены башни, звуки музыки, фразы гостей исчезают, остаётся лишь сладкий привкус и незнакомец, сидящий рядом.       — Поцелуйте меня! — Из моих уст это больше походит на требование. — Поцелуйте же!       И плевала я, что будет дальше.       Незнакомец не спорит — чуть наклоняется, приподнимает мой подбородок, внимательно смотрит в зрачки, будто в них что-то написано.       — Поцелуйте… — повторяю тише, с мольбой.       Он мягко касается губ.       Меня не целовали до этого, не знаю, как правильно, — действую наугад, обнимая его за шею, будто бы позволяя прижаться ко мне. Не слышу оркестр, гостей, зачарована, поглощена новыми знаниями и ощущениями. Раскрываю губы с готовностью, и наши дыхания смешиваются. Мир сжимается до размера двоих.       Сон это, вымысел, просто видение — лучшего поцелуя желать невозможно. И пусть я не знаю имени, пускай не называла своё, это лучшее, что могло случиться, прежде чем я шагну под венец с нелюбимым.       Губы незнакомца кажутся мне лёгким пером, касаются мягко, пробуют. И одновременно обжигают — дразнящее пламя; тянусь к нему мотыльком, сбрасывая с плеч оковы стеснительности. Пальцы с моих щёк опускаются на плечи, отглаживают; он целует увереннее, разжигает сильнее. Сладкий плен заслоняет правила, мораль и совесть — я вся его.       Мы снова танцуем — иным образом. Губы незнакомца меня ведут и указывают, его язык скользит по моему, и это настолько правильно. Я поддаюсь и сдаюсь, позволяю меня поглотить и сжать, искушаюсь и соблазняюсь. Вот она — забирайте, оставьте себе в этой башне и в этих руках.       Я свободна как никогда ранее, замираю в восхищении, сжав ткань алой рубахи в районе груди. Остаться. Я готова быть здесь всегда? Отстраняюсь, делаю вдох. За окнами грязно-серое небо, тьма рассеялась, гости лениво сидят по углам. Незнакомец ожидает вердикт.       — Мне пора, — поднимаюсь и убегаю, чтобы снова проснуться под первый крик петухов.       Лекарь мне и впрямь нужен — схожу с ума. Как ещё объяснить мои ночные прогулки, танцы и поцелуй? Платье в гардеробе, колье в шкатулке, розы, что цветут среди снежных хлопьев, и запах клубники, который учуяла даже Энн, — откуда взялось? Но взволнованной маменьке говорят, что всё со мной хорошо — лёгкое переутомление. Оставляют совет побольше спать, пить горячее, гулять на свежем воздухе и поменьше тревожиться.       Снова бегут дни. Не бывает такого, чтобы я не думала про незнакомца, трогая губы, что до сих пор полыхают от его поцелуя; не смотрела на башню, ожидая там свет. Однако всё, что есть, — это изображать его на белых листах; рисунков уже не счесть.       Вскоре снова начинают говорить о свадьбе: платье пора шить, готовиться, времени осталось всего ничего. И я принимаю это с нежданным смирением: пусть. Я выйду за Дмитрия, позволю родителям выручить за угодья желаемое, а после, если бал не начнётся, смело ступлю с башни, отправившись в объятия ветра. Этот жуткий зарок помогает мне жить.       Пятничным утром с маменькой отбываем в город к портнихе. Она снимает мерки, причитает, что с прошлых встреч я совсем исхудала, — и правда, глядя в зеркало, замечаю, что больше похожа на бледную тень.       — Глупости не болтай! — обрывает её маменька. — Наша Лэйн всегда хороша!       Через зеркальную гладь я замечаю её взгляд — там тревога. Нет, со мной, верно, что-то не то.       Разговор о наряде не слушаю. Брожу среди манекенов, трогая ткани, разглядываю платья на вешалках, и вдруг замечаю вошедшую в мастерскую женщину — мою кормилицу. Маменька тоже видит Амелию, приветствует, новостью о свадьбе делиться, а после снова возвращается к выбору фасонов и пышности юбок.       — Рада за Вас, госпожа. — Амелия подходит ко мне.       — Чему же радоваться? — притворяться не хочется, добавляю шёпотом: — Мой жених мерзок, я его не люблю и никогда не буду. Как со мной могут так поступать?..       — Всё во благо, душенька. — Она гладит меня по спине. — Ваш отец лелеет мечту о Вашем отъезде из желания защитить.       — От чего, Амелия? Что мне грозит?       Оглядывается, наклоняется ближе.       — Вам же известна история башни, госпожа?       Киваю.       — Когда Вы были совсем маленькой, то забрались в неё, не ведая, что творите. Опомнились все слишком поздно, двор обыскали, а после Его Светлость заметил, что дверь приоткрыта. Туда кинулся и нашёл Вас, смеющуюся, рядом с самим дьяволом…       По моей спине бежит холодный и липкий пот. Невольно вспоминаю слова незнакомца, сопоставляю мне известное, продолжаю внимательно слушать.       — …тогда он взмолился Вас вернуть, предлагая взамен всё, чего дьявол бы ни пожелал.       — И что он попросил? — Я почти не дышу, невольно ухватившись пальцами за алый бархат, чтобы не упасть.       — Предложил Его Светлости самому выбирать. И тот сказал, что отдаст все угодья и скот, лишь бы Вас спасти. И дьявол Вас отдал, отпустил, пообещав, что вернётся через тринадцать лет и получит долги.       Расчёты верные: если мне было два лета, а после них минуло ещё тринадцать, то как раз выходит тот год, когда всё пришло в упадок.       — Потому Его Светлость и жаждет выдать Вас замуж, чтобы уехали и к башне никогда не подходили.       Улыбаюсь с глубокой тоской. Вот она, цена наших несчастий — моя жизнь. И меня не продают в довесок к землям, а лишь пробуют спасти. Да только я сама рушу уговоры и сделки и всей душой стремлюсь в объятия к дьяволу.       — Лэйн! — зовёт маменька, и приходится попрощаться с кормилицей; пора возвращаться домой.

• ────── 𖤍 ────── •

      Готовое платье доставляют в вечер перед свадьбой. Оно ни капли меня не радует, сливаюсь с белой тканью, похожу на призрак, что мечется, не упокоенный.       Башня замерла в цветочном венке: света нет, бал не гремит. Я несколько раз пыталась в неё попасть — когда замок спал, освещая путь тонкой свечкой, пробиралась сквозь пыль и забвение. Но все входы закрыты, даже те двери, через которые проходила недавно без всяких трудов.       Вера в чудо гаснет с каждой минутой. Я сижу у окна и печально смотрю в темноту.       Мне отчаянно хочется исправить давнюю ошибку — разорвать уговор, вернуть землям плодородие, избавить родителей от нужды. Пусть бы мне придётся всё же остаться с дьяволом, поплатиться своей душой, которой сейчас кривлю: я мечтаю с ним быть. Слёзы горечи бегут по щекам, утираю их ладонями и не сразу замечаю, как вспыхивает робкий огонь.       Сомнений нет, как и страхов, — я надеваю подвенечное платье. Оставляю письмо в пару строк: прошу меня извинить. Достаю колье кровавых слёз, осторожно застёгиваю и бегу — бегу к дьяволу, чтобы уже не уйти.       Свеча трещит, как никогда не трещала, воск бурлит, идёт наростами, я им, горячим, обжигаю пальцы. Коридоры, ступени, тёмный зал — я добралась. Пытаюсь отдышаться, голова идёт кругом, свечной запах слишком резок, а паутина летает в воздухе. Где же он — незнакомец в маске? Где бал, где роскошные платья и музыка?       — Вы пришли. — Бархатный голос звучит у двери, и я оборачиваюсь.       — Я пришла, — повторяю шёпотом. — К Вам.       Он хлопает в ладоши, и башня преображается: в ней снова шумно и ярко, празднично, в ней громко, чуть душно, а мы танцуем, целуемся и не думаем прекращать.       Я наконец-то счастлива. Во мне свобода и жажда жизни, смелость, решительность; но разговор об отцовском доге откладываю — часов у нас будет ещё предостаточно, я на веки вечные пленница, и ничуть не боюсь.       — Какие же сладкие губы! — Незнакомец после очередного поцелуя на дюйм отстраняется, и я смеюсь.       — Ровно, как Ваши.       — Ни в какое сравнение! — И снова целует, жадно, неистово, прижимает так сильно, как если бы желал поселить за рёбрами.       Я так забываюсь, что не замечаю, как мы отделяемся от толпы, а оркестр едва слышится. Лишь по лёгкому холоду понимаю, что выбрались в коридор. Он длинный и тёмный, без единой свечи, только моё белое платье выступает светлым пятном.       — Нет сил делить Вас с этим гамом, — говорит незнакомец, прижимает меня к стене, обхватив щёки ладонями.       Понимаю, что сегодня я без маски, будто беззащитная. Но лицо незнакомца спрятано — великая несправедливость.       — Я хочу снять Вашу маску, — шепчу, тоже обхватив его щёки ладонями, приподнимаюсь на носках, заглядываю во льдистые глаза. — Хочу видеть Вас.       Он безропотно тянет ту назад, открывая лицо и приминая волосы. Бросает под ноги, а я насмотреться не могу — так красив. Все черты будто высечены скульптором, поцелованным Богом, не менее. Нос прямой, скулы острые, меж густыми бровями пролегла складка: морщина или шрам — однако не портит, напротив, это последний штрих кистью, завершающий совершенное. Излом губ тянет улыбка: знает о своей неотразимости, а мой восторг наверняка легко читается. Не смущаюсь, не робею — продолжаю смело и жадно смотреть.       — Ищите язвы и длинные волосы? — Он усмехается. — Люди лгут для большего страха.       Киваю. Целуемся. Сначала в губы, затем незнакомец припадает к шее. Перебираю пальцами пшеничные волосы, рвано вдыхаю. Господи! Он как зелье колдуньи, что дарует счастье.       Мне эти чувства неведомы — однако сколько в них наслаждения, сладости. Они походят на жажду, но не капли воды — человека. За грудиной пустыня, жаркая пустошь; мне недостаточно было бы, слейся мы в одно целое.       Незнакомец подаёт мне ладонь — сжимаю; и ведёт за собой. Ему не нужны свечи и факелы, тьма перед ним расступается, пугливо клубится в углах. Мы входим в тёмную комнату, устланную лепестками алыми, и моё платье вмиг рвётся одним движением рук, падает.       Длинные пальцы давят на шею, поддевают рубиновую нить — покорно следую за натяжением, прямиком к манящим губам. Поддаваясь желаниям, расстёгиваю пуговицы, сбрасываю лишнюю ткань с широких плеч. Мне ни капли не совестно, ведома инстинктами, и незнакомец — всё, чего я хочу.       — Моя прекрасная. — Он сжимает мне груди, отчего невольно стону; наклоняется, целует одну, а следом другую, пальцами опускается ниже, мнёт бёдра, нажимает на ягодицы. — На колени.       Командует, и я не смею ослушаться. Опускаюсь, пока он скидывает остатки одеяния, смотрю снизу вверх — покорная.       — Знаешь, что нужно сделать?       Отрицательно качаю головой, сглатываю — слюна стала вязкой, её слишком много во рту. Инстинкты подсказывают о дальнейших действиях, однако я не уверена и… хочу слушаться.       — Милое, наивное дитя. — Голос смягчается, будто бы покровительственный; пальцы осторожно трогают мой подбородок. — Обещаю, не сделаю больно.       Перед моими глазами налитая кровью плоть. Я теорию-то знаю скверно, а на практике… Мне вдруг страшно и неловко из-за своей неопытности, но незнакомец мягко подсказывает:       — Потрогай рукой.       Несмело касаюсь твёрдости, поднимаюсь по ней пальцами, очерчивая выпуклость вен.       — Теперь языком. — Он зарывается ладонью мне в волосы.       Повторяю всё тот же путь, замираю, добравшись к вершине, нерешительно слизываю каплю — немного солоно. Эти действия мне нравятся, пусть кажутся жутко порочными, низ живота наливается тяжестью, между ног сладко ноет желание. Я жажду, чтобы меня там коснулись, растёрли влагу, свожу крепко бёдра, создавая давление.       Незнакомец жмёт на затылок, заставляя взять в рот. Задыхаюсь, отстраняюсь, кашляю, смотрю нерешительно, но не слышу разрешения прекратить и пробую вновь. Кружу языком, облизываю, пытаюсь уместить ствол, но он упирается в щёку. Пряди волос натянуты, незнакомец меня направляет, сам толкается, но больно не делает — не солгал.       — Достаточно. — Он тянет меня назад за волосы, стирает с губ нити слюны, помогает подняться на ноги, которые сильно дрожат. — Расскажи, — гладит щёки, — чего хочешь.       Я молчу, не зная, как можно произносить подобное вслух. Пылает лицо, пересохло в горле, а вожделение не знает предела. Сильнее сжимаю ноги, кусаю губы, чего-то жду, но незнакомец не действует. Неужели придётся просить? Я же от стыда сгорю.       — Бога ради, не скромничай! — бросает фразу и толкает меня на кровать. — Стыд со мной совсем ни к чему.       — Коснитесь меня, — голос охрип и едва слышен. — Там…       — Всего-то? — ухмыляется одним уголком губ, разводит мне колени, ведёт по складкам пальцами. — Моя светлая душа.       Я не сдерживаюсь и громко стону, ёрзаю, подаюсь к нему, практически трусь, силясь обуздать желание — оно первобытное, необъяснимое. Но легче не становиться — жажду сильнее с каждым прикосновением, впиваюсь ногтями в простыни, молю о спасении и кричу — во весь голос кричу, когда ощущаю, как палец толкается внутрь.       — Как ты восхитительна, — выдыхает мне в губы и тут же в них своими впивается, не останавливает движения, а я уже на грани помутнения разума.       — Не останавливайтесь, — сжимаю его волосы. — Умоляю Вас, не останавливайтесь.       Однако он не слушает, убирает руку, отчего скулю.       — Тише, тише, радость моя. — Он говорит мягко и успокаивающе.       Мне плохо, до головокружения, будто бы рехнусь вот-вот и прежней больше не стану. Тяжесть чужого тела сверху заставляет отвлечься, ноги приходится развести ещё шире, чтобы суметь обвить ими бёдра моего незнакомца. Вновь чувствую его твёрдую плоть — в этот раз в самом интимном месте. Он легонько надавливает, с каждым разом проникает всё глубже, растягивает.       Я закрываю глаза, отдаюсь неторопливым движением, обнимаю шею. В незнакомце нет спешки — лишь аккуратность, он меня целует, ласкает, отвлекает, расслабляет, топит в сладостной неге. Забываюсь, привыкаю к нему, льну, осыпаю поцелуями лицо, ключицы и шею — куда дотянусь.       Всегда думала, что близость — это боль и кровь; это повинность перед супругом, которая не несёт удовольствий. Но с незнакомцем… Я задыхаюсь от восторга, дрожу и часто дышу. Движения уже быстрее, немного грубее, он овладевает мною, закинув одну ногу себе почти на спину, кусает дрожащие вены, а после зализывает раны.       Выгибаюсь, стараюсь ещё прижаться, получить больше его страсти. Костёр во мне не угасает — всё разгорается, спалил бы округу, сумей выбраться за пределы костяной клетки.       — Целуйте! — вновь прошу и получаю.       Незнакомец вжимает меня в постель: сильнее, быстрее, так глубоко, что на каждом толчке в его губы громко стону. Мои глаза закатываются, всё сводит спазмом, сжимается, а затем разом дрожит. И страх неизвестного, и безумный восторг, и долгожданное расслабление смешиваются — я протяжно кричу, а слёзы бегут по щекам. Ещё пара таких же быстрых толчков — незнакомец также стонет мне в рот и увлекает в долгий и медленный поцелуй.       Мы лежим — раскалённые и нагие; простыни смяты, подушки сброшены. Нет сил даже дышать. Я смотрю вверх, на алый балдахин, который в темноте ближе к чёрному, и улыбаюсь глупо, но бесконечно счастливо.       — Теперь Вы обязаны на мне жениться, — произношу первое, что приходит в голову, и чувствую на себе прожигающий взгляд.       — Это было неизбежно изначально, — смеётся.       Переворачиваюсь на живот, чтобы видеть лицо, болтаю ногами в воздухе.       — И вы поклянётесь мне в вечной верности?       — Ты разговариваешь с дьяволом, милая, — напоминает мне он.       — Дьявол или не дьявол, да пусть сам Господь Бог, если Вы будете мне мужем, я не потерплю других в нашей спальне…       Замечаю его лукавую усмешку — очень по-дьявольски.       — И жизни!       Улыбка меркнет, но затем сияет вновь — незнакомец хохочет, громко заливисто.       — Обещаю, моя прекрасная. Надо же, в первый час диктует условия.       Я смущаюсь своего напора и откровенности, забираюсь под одеяло, не ища, во что бы одеться, и ощущаю объятие со спины. Наверное, я почти счастлива.       Пробуждает меня яркое рассветное солнце. Лучами щекочет нос и щёки, пытается пробраться под веки, которые лениво открываю и смотрю на балдахин. Кричат петухи, и я, окончательно скинув дрёму, просыпаюсь, спускаю босые ступни на пол. В голове ни единой мысли — будто вымыли до блеска, вымели всякий сор. Бреду к окну, вдаль всматриваюсь — какое-то странное всё, непривычное.       Прищурившись, замечаю на дороге экипаж — кони Дмитрия. Внутри что-то обрывается, падает, душу крутит в спираль. Не вышло: сегодня день свадьбы, и быть мне несчастливой до конца своих дней.       — Ты зачем там встала? — Голос за спиной пугает, вынуждает обернуться, расширив удивлённо глаза. — Холодно. И рано ещё, возвращайся ко мне.       Обретаю дар речи и вскрикиваю: в моей постели лежит незнакомец, укрывшись простынями до талии. Его волосы растрёпаны, улыбка играет лукавством, в глазах пляшут черти.       — Ради справедливости, — закладывает он руки за голову, — это моя постель. Но отныне наша.       — Но…       Удивлённо осматриваюсь: покои действительно не мои. Осознаю, что стою обнажённая, неловко пытаюсь руками прикрыться, ищу, куда бы сбежать. Мне нужны объяснения, уложить в голове случившееся, ответы — где реальность, где вымысел.       Незнакомец меж тем меня не дождавшись, встаёт — он тоже без всякой одежды. Подходит ко мне, держа простыню, затем кутает мои плечи, губы целует.       — Я не знаю Вашего имени, — чуть отстраняюсь.       — Когда-то меня звали Борис. Ты можешь тоже так звать.       — Борис, — повторяю, смакую, нравится. — А я…       — Мне известно, Лэйн. — Он костяшками пальцев поглаживает меня по щекам.       — И… что будет дальше?       — Раз уж не спим — займёмся любовью, к обеду поженимся, — отвечает Борис совершенно буднично. — Вечером устроим бал в твою честь и коронацию.       Я не до конца могу уложить всё в голове, разворачиваюсь, прислоняюсь к окну, наблюдая, как карета приближается к мосту. Захлёстывает облегчением: этот зверь меня не получит. Воспоминания жгут, колыхают стыд и отвращение, и я зажмуриваюсь, надеясь эти мысли прогнать.       Борис рядом щёлкает пальцами, и кони встают на дыбы, а затем кидаются прямиком в реку, утягивая за собой весь экипаж. Поражённо ахаю, почти прижимаюсь к стеклу.       — Нужно помочь! — озвучиваю первую мысль.       — Уже не поможешь, — говорит скучающе, я с непониманием на него смотрю и вновь вскрикиваю.       В правой руке Борис держит кровоточащее сердце. Оно ещё бьётся, но с каждым разом удары всё тише, паузы между ними длинней и длинней. Пахнет металлом и гнилью, к моему горлу подступает ком тошноты. Тёмно-алые капли с отвратительным хлюпаньем падают на пол.       — Зря он тебя обидел, — качает головой. — Скормлю голодным псам.       — Зачем ты это сделал? — спрашиваю с нескрываемым ужасом.       — Это было твоё желание, милая. Очень глубоко в твоей светлой душе.       — Я не хотела… — Мне жутко; я не желала Дмитрию смерти. — Не хотела, правда…       Слёзы страха бегут по щекам, Борис привлекает меня к себе, обнимает, прижимает к груди. Стук затихает или его заглушают всхлипы, запах крови тоже рассеивается — между нами на какое-то время пролегает тишина.       — Я могу спросить? — немного успокоившись, отстраняюсь от горячего тела; вырванного сердца больше нет в руке.       — Разумеется.       Борис до сих пор раздет, и мне оттого неловко — взглядом бегаю по покоям от стены к стене; собираю свои мысли в одно. Делаю вдох, затем выдыхаю, поправляю простыню на груди. Наконец начинаю:       — Раз я здесь… — запинаюсь. — Раз я здесь, можно ли считать твою сделку с отцом расторгнутой? Вернуть ему всё?       Склонив в сторону голову, Борис глядит на меня с интересом. Недолго думает.       — Это никак не связано, душа моя. Его сделка тебя не касается.       — В таком случае я предлагаю заключить новую, — вскинув подбородок, пытаюсь придать себе уверенность.       — Сделку? — Борис приподнимает густые брови, явно поражённый моим предложением. — С супругой? Это даже звучит неприлично!       И он хохочет заливисто, запрокинув голову, а после тянет меня к себе, отчего тонкий шёлк падает под ноги. Страстно целует, поднимает на руки, несёт на постель, нависает огромной скалой, ласкает большими ладонями.       — Я могу исполнять твои просьбы, делать подарки… Но отпустить не проси, — предупреждает, — подобное мне неподвластно. Мёртвым не место в мире живых.       — Верни то, что отнял. Хватит с них страданий и бедности.       Борис щёлкает пальцами, и я, выглядывая из-за его спины, вижу, как начинается на улице снег. Крупный и частый, он медленно кружится, стремясь к чёрной земле.       — Сейчас зима ляжет, — Борис губами касается моей шеи, щекочет кожу тёплым дыханием, — а весной всё вернётся на круги своя.       Благодарно киваю, льну к нему ближе и закрываю глаза.       — Скоро покажу тебе наши владения, — жаркими поцелуями спускается ниже, как по ступеням. — Девять кругов ада под башней — грешников там не счесть.       Следя за движениями, я приподнимаюсь на локтях и почти не дышу, вновь ощущая, как скапливается неистовое желание.       — Хорошо, что судить нас не будут…       Борис на мгновение поднимает на меня глаза, разводит ноги и тут же ведёт меж них языком, отчего я восторженно вскрикиваю и падаю на подушки.       — Определили бы на второй, как страстных любовников. — Он усмехается и одним уверенным движением переворачивает меня на живот.       Судорожно вдыхаю и дрожу в нетерпении — это походит на сказку с почти счастливым концом.       Во дворе снова кричит петух и громко начинает рыдать маменька.       — Умерла!