ТёмТёмыч и его семья

      — Серёжа! Серёж, беги сюда! — с кухни раздался громкий крик Артёма, и Шевелев, мигом откинув телефон на кровать, помчался на голос.       Взволнованный крик Гауса напугал не на шутку. В мыслях при этом сразу же сложились картины одна страшнее другой: начавшиеся преждевременные роды, неправильные схватки, кровь, рухнувший Артём, ещё что-нибудь ужасное, что навредило самому Гаусу и ещё не родившемуся крохе.       Сразу на выходе из комнаты Серёжа чуть не налетел на лежащую на пути Шкоду и в итоге споткнулся о собственные ноги и с грохотом рухнул на пол, наверняка заставив проматериться от шума соседей снизу. Спасибо, Шевелев успел быстро сгруппироваться и подставить руки. Хотя всё-таки правой занывшей руке не слишком-то повезло, ещё и колено мигом прострелило от боли.       — Господи, ну не настолько же быстро беги! — Артём выглянул из кухни и обеспокоенно спросил: — Ты хоть цел?       — А? Цел, цел! — он быстро подскочил и, чуть хромая на ногу, подошёл к Гаусу. — Ты чего?       — Да мелкий толкается, вот я тебя и звал!       Что? Серёжа сильно ударился? Забудьте — он уже забыл и резво, игнорируя боль, подскочил к Артёму, присел и дрожащей рукой касался к уже большому животу, стараясь почувствовать их общего ребёнка.       Активно пинаться малыш начал где-то ещё месяца полтора назад, и в первый раз у Серёжи из-за этого чуть не добавилось седых волос на голове: спокойно ходивший по кабинету с какими-то распечатками Артём так резко остановился и схватился за живот, что перепугавшийся таким переменам в его самочувствии Шевелев мигом откинул ноутбук в сторону (за что его потом отчитала Люда: техника-то была рабочая!) и подскочил к Гаусу, вместе с тем судорожно крича что-то о скорой.              — Да какая к чёрту скорая, у меня… это… мелкий зашевелился, — шокированно выдохнул Артём и с недоумением смотрел на свой живот. — Охренеть! Это… так странно! Так… пиздец странно, но прикольно.              — Серьёзно? Мелкий? Где?              И хоть сколько Серёжа в тот день ни пытался ощупать живот Гауса, так и не мог почувствовать такого долгожданного толчка. Горох пытался убедить Шевелева, что это так не работает и что ещё слишком рано для того, чтобы толчки ребёнка чувствовал кто-то «снаружи», но куда там! Серёжа слишком активно трогал Артёма, причём настолько, что тот даже в какой-то момент рыкнул на него — что вообще так-то на Гауса не особо похоже — и заставил работать дальше.              А Серёже почему-то очень хотелось ощутить их ребёнка.              Пусть беременность оказалась максимально неожиданная и поначалу им обоим было жутко, они с трудом смирялись с новыми обстоятельствами… Но постепенно на смену страху начал приходить интерес. Особенно Серёжа вообще чуть ли не онемел от шока, когда на втором УЗИ (на которое Артёма он еле затащил) впервые увидел их мелкого. Это было максимально странным ощущением: воочию видеть, как в другом человеке росло продолжение вас обоих. Очень странным, но от этого не менее удивительным и… приятным.              Конечно, внешне их ребёнок выглядел очень дико: огромная инопланетная голова, какие-то мутные и не особо понятные странные ручки и маленькие ножки. Серёжа даже успел испугаться и начал уточнять, всё ли в порядке, однако УЗИстка заверила его: малыш здоров, хорошо и активно двигается. Судя по всему, вообще полностью доволен нахождению в утробе. А Серёжа смотрел и смотрел на шевелящееся нечто и постепенно осознавал, что там реально созданный ими человек… И на душе от этого возникал какой-то необъяснимый трепет, ранее неизвестный и неизведанный.              Словить себя на желании прикоснуться к ребёнку прямо в этот момент было для Шевелева несколько пугающим фактом: это настолько быстро он привык к тому, что станет отцом? Но трепетной волной окутывала его нежная мысль: раз тянуло прикоснуться к ребёнку, интересовался им, даже когда мелкий ещё не родился, значит, вряд ли станет уж совсем плохим пофигистичным родителем. Это немного утешало тревожного Серёжу.       Гаус же после того УЗИ был в полнейшем шоке и позже всем подряд показывал распечатки с возгласами: «Ты прикинь, это его рука! Рука, офигеть! И вот рука!». Как он там на этих фотографиях что-то понимал — история, конечно, умалчивала. Серёжа вот только с УЗИсткой немного разобрал, и то не всё запомнил. Но Артём был прав: было удивительно классно рассматривать их ребёнка, видеть, как жизнь, случайно зародившаяся, развивалась себе хорошо дальше, активничала… Серёжа каждый раз усмехался по-доброму в ответ на россказни Артёма о ребёнке всем остальным, но внутри себя поражался: ведь в самом деле, им обоим, совершенно не готовым к отцовству людям, было интересно, как там в Артёмином животе находился созданным ими мальчик.              Когда они в тот же день узнали пол — то шокировались и прослезились уже оба. Хотя Серёжа, если честно, был бы очень рад и девочке. Даже специально подбирал наряды для обоих полов на маркетплейсах на всякий случай.              Хоть Шевелев и увидел шевелящегося сына в утробе Артёма благодаря УЗИ, но почему-то для него стало идеей фикс именно почувствовать его толчки. Словно хотелось ощутить ребёнка более реально. Артём и без того его более чем чувствовал — раз уж его вынашивал, а Серёжа словно был совсем не при делах. Хотя вообще-то именно он больше Артёма читал книги по воспитанию детей и даже по оказанию первой медицинской помощи при родах: зная этого трудоголика, слишком вероятен факт родов в фиолетовых стенах их офиса. Но Шевелеву почему-то вечно казалось, что он недостаточно включён в вопросы беременности и воспитания его ребёнка и старался это восполнить всеми возможными способами. Да и толчки почувствовать всё равно хотелось.              Но за столько времени, прошедших с момента УЗИ и первого ощутимого шевеления ему никак не удавалось попасть и по-настоящему почувствовать своей рукой эту самую новую жизнь, живущую себе в Артёме. Особенно было обидно, когда по чистой случайности недели две назад мелкий «поздоровался» с взвизгнувшей от радости Олесей, зато к своему же родному отцу толкаться он не стал. Шевелев не сдавался, при каждом Артёмином «шевелится» он подскакивал и старался потрогать живот. Даже уже на шутки Гороха и Зайца на эту тему подзабил. Хотя поначалу загонялся, что они становились невольными свидетелями чего-то особенно личного и трепетного. Сильно запомнилось, когда после Артёминого «толкается» Серёжа на автомате потянулся к животу Гауса, но вспомнив о сидевшем в кабинете Максе, мигом загнался и резко отдёрнул руку. Сам Артём, к слову, тогда сильно обиделся и не разговаривал с Шевелевым до самого вечера. Спасибо Максу, быстро понявшего иррациональные тревоги Серёги и вставившего ему люлей.              — Мы друзья, блять, или кто нахуй? — возмущался Макс и хмуро смотрел на Шевелева. — Нашёл из-за кого загоняться и кого стесняться. Как голым перед нами ходить по квартире — так пожалуйста, а как что-то хорошее в себе проявить — так нахуй! Логика потрясающая! Ты же сам, блять, хотел ребёнка потрогать! Так вот иди и трогай, пока эта беременная капибара не решила, что ты решил их с мелким бросить и вообще они тебе противны.              Беременная капибара Артём Андреевич простил его только после долгих сбивчивых объяснений, пары поцелуев и купленного молочного коктейля. Но мелкий, видать, тогда сильно обиделся и нарочно не хотел толкаться к своему второму отцу, что очень сильно расстраивало. Но Серёжа не сдавался и надеялся ощутить ребёнка хотя бы раз.              Именно поэтому, стоило ему услышать про пинки, Шевелев при любой возможности мчал к Артёму. Так получилось и в этот раз — правда, с эпичным падением, но всё же. Игнорируя боль в ноге, Серёжа опустился на колени перед Гаусом и осторожно тронул его живот.              — Где? Где толкается?              Гаус хмыкнул и быстрым движением ткнул ладонь Шевелева куда-то в бок, ближе к низу живота. Мгновение, дыхание словно замерло…              И Серёжа всё-таки почувствовал лёгкий пиночек к своей руке. Такой тихий, крохотный, словно слегка колыхнувшийся, но всё-таки полноценный толчок!              Мелкий с ним поздоровался! Наконец-то! С ним!              Так аккуратно, трепетно и нежно… Этот толчок — словно робкая случайность, но такая долгожданная! Лёгкое шевеление под рукой, столь желаемое, наконец-то здесь, Серёжа его по-настоящему ощущал!              — Офигеть… — сердце бешено заколотилось от осознания.              Твою мать, их ребёнок, его ребёнок настолько близко!              Серёжа — человек в общем-то не сильно любящий проявлять нежные эмоции, но сейчас он смотрел восхищённым взглядом и как заворожённый осторожно гладил живот Артёма… И чувствовал — наконец-то чувствовал! — их сына.              Он и не думал, что при первом таком ощутимом толчке и его сердце чудом не выпрыгнет из груди — навстречу маленькому сердечку, которое, само собой, не слышно без специальных приспособлений, но уже есть. Где-то там. Совсем рядом.              У них с Артёмом осталось не так много времени, чтобы стать хорошими родителями. Вот он, их будущий (точнее, уже существующий) сын, пинался себе, играл в выдуманный футбол и наслаждался домиком в виде плаценты.              — Хорошо хоть не по почкам бьёт, — усмехнулся Артём, руша всю магию чудесного момента. — А то бы мне пришлось туго.              — Да ладно, он же не специально, не в курсе ведь, где у тебя там почки. Зато мы бы убедились, что ножки у нашего сына развиваются точно правильно, — фыркнул Серёжа и с некоторой тяжестью в сердце заметил, что малыш перестал пинаться и, видимо, отвлёкся по своим мелким делам.              Мысленно Шевелев поблагодарил сына за то, что тот всё-таки дал себя ощутить, и пожелал ему хорошо отдыхать. Да, вслух этого при Гаусе он в жизнь бы ни сказал.              — Я надеюсь, что в следующий раз залетишь ты и лично оценишь все прелести этих толчков, — хмыкнул Артём, продолжая нюхать дерево. — И изжогу ещё. И тошноту. И желание сожрать что-нибудь странное.              — Давай одного для начала воспитаем, отец года, блять, — усмехнулся Шевелев и попытался встать и тут же зашипел от боли в колене. А до этого она чувствовалась не так сильно.              Твою-то мать. А ему завтра бегать по съёмкам так-то.              — Всё-таки повредил? — с беспокойством в голосе спросил Артём и протянул руку, желая помочь Серёже, но тот отмахнулся.              — Так, тебе тяжёлое нельзя таскать! Совсем уже… распоясался… — с трудом Шевелев всё же встал и на одной ноге попрыгал до кухни. — Но всё-таки лёд мне достань, пожалуйста.              — И завтра на рентген, — заявил Артём, заходя следом и отворачиваясь к холодильнику. — А то будут ещё сюрпризы.              — Главное, чтобы во мне не было вдруг ненароком киндер-сюрприза, а то с детей-погодок мы с ума сойдём, — с улыбкой заметил Серёжа. — И беременным на рентген нельзя.              Без них, кстати, всё-таки не обошлось: Шевелев в полёте и громогласном падении умудрился заработать трещину — чудом не особо серьёзную. Именно поэтому Артём иногда шутил и говорил ТёмТёмычу, что папа Серёжа готов ради него «расшибиться в лепёшку». Когда уже почти взрослому ТёмТёмычу рассказали правду про эту фразу, он долго хохотал.              А потом крепко обнимал своего папу Серёжу, который так сильно любил его ещё даже до его рождения.