ТёмТёмыч и его семья

      — …я думаю, что лучше всего сначала снять что-нибудь лёгкое вроде тех же «Слов из слова», а уже потом запустить «Монополию», чтобы к концу сезона «Тейбл Тайма» градус напряжения рос и зрители были в тревожном ожидании. Я не понимаю, почему Стас решил иначе, — говорил Артём Серёже, открывая дверь в квартиру. — Но хрен с ним, разберёмся. Слушай, ты не видел мою белую футболку со «Звёздной ночью» Ван Гога? Уже недели две найти нигде не могу. Я думал, на съёмках наших заныкал туда, но я весь офис перерыл уже.              — Кто ж тебя знает, перед кем ты, кроме меня, раздеваешься, — засмеялся Шевелев и собрался было что-то ещё сказать, но неожиданно раздавшийся громкий стук молотком заставил его переключить внимание с рабочих разговоров на происходившее нечто.              — Это что ещё такое? — он нахмурился. — Тёмка опять, что ли, что-то чинит? Вот же неугомонный…              — Пошли-ка проверим, — с некоторой тревогой в голос произнёс Гаус.              О, да. Лет в тринадцать в их сыне неожиданно проснулась тяга к ремонту чего бы то ни было. На удивление обоих родителей, ему слишком сильно нравилось копаться и во внутреннем обустройстве компьютерного блока, и в цепях скоростного велосипеда, и в «начинке» Пашкиного фотоаппарата моментальной печати, который он непостижимым образом умудрился даже починить. Правда, теперь у того заедала кнопка и печатал он с отливом в синий, но работал же! Впрочем, Артём и Серёжа должны были догадаться об интересах сына ещё в детстве, когда он все подаренные наборы «Лего» собирал с рекордной скоростью.              Всё бы ничего, если бы однажды ТёмТёмыч не решился починить заклинившую посудомоечную машину и забыл отключить её из розетки. Каким-то непостижимым чудом его ударило не так сильно — просто дёрнуло руку. Однако после этого чудом не поседевший Шевелев напрочь запретил сыну даже подходить к электроприборам, и уж тем более их чинить — в своё время истории с пожаром хватило за глаза. Но приофигевший Артём просто снял шевелевский запрет и в дуэте с сыном отремонтировал чёртову машинку. Но во время процесса ремонта он так часто твердил про правила безопасности, из-за чего ТёмТёмыч был готов уже выть: постоянные нотации папы Артёма выдержит не каждый.              Видимо, сейчас Тёма в очередной раз решил что-нибудь да починить, или что он там так упорно бил молотком?..              Грохот слышался именно с закрытой кухни, и это удивляло: какого чёрта ТёмТёмыч собрался там ремонтировать? Неужели по случайности сломал стол и решил самостоятельно починить его без родительского надзора?              Но стоило им зайти на кухню, как они увидели картину маслом. Их Тёма, облачённый в домашнюю одежду и шевелевский фартук, смачно и с упорством отбивал куриное филе. Делал он это так энергично, что крохотные ошмётки мяса отлетали на столешницу.              — Тём?              Сын не отреагировал, продолжая мутузить бедную курицу, и тогда Артём подошёл ближе и вытащил у него из ушей блютус-наушники. Не ожидавший чужого появления ТёмТёмыч дёрнулся и даже вскинул молоток, но вовремя заметил родителя и выдохнул.              — Тьфу ты, блин! Пап! Нельзя так пугать!              — Прости, Тёмка, но ты нас не слышал, — хмыкнул он и отложил наушники в сторону. — Что тут у тебя за грохот такой?              — Ты что… готовишь? — Серёжа аж обомлел и с состоянием полнейшего шока осматривал своего сына. — То-то, я думаю, чего это снег пошёл после плюс десяти…              Удивляться было чему. Если в детстве Тёма ещё любил помогать родителям в готовке (точнее, Серёже: Артём готовил в очень-очень редких случаях и максимум, что ему удавалось — это сделать сырники на завтрак), то ближе к подростковому возрасту он окончательно превратился в этом плане в сына Артёма Гауса. Кулинария явно оказалась не его сильной стороной. Иногда он действительно с искренним интересом пытался что-то сварганить, но чаще всего результат оказывался не всегда съедобным. Но спокойный Гаус лишь усмехался и исправлял ситуацию парадоксально просто: сгоревшую курицу (рис, макароны, даже мясной пирог) заливал кетчупом и говорил: «Всё норм, налетайте». Стоило ли говорить, что в итоге он съедал всё сам под шокированный взгляд главных Шевелевых своей жизни?              Но однажды ТёмТёмыч умудрился искренне удивить отцов коротким видеороликом с приготовленными рагу и солянкой.       — Вот, смотрите, папы, какой я молодец! Видите, я всё-таки умею готовить, и без вас могу всё делать сам!       Правда, следом за этим Серёже в личку в телеграме пришло видеосообщение с возмущённой донельзя Павлой.       — Нет, что это за издевательство, дядьСерёж! Мало того, что это чудо решило почему-то мыть овощи в ванной, когда можно было сделать это на кухне, и мне ещё пришлось самой идти их забирать! Так он ещё и обнаглел в край! Я прихожу, а ваш сын, дядьСерёж, просто берёт и хвастается, что это он наготовил еду! А ничего так, что это я два часа горбатилась и готовила, пока он грыз морковку и уничтожал все запасы сыра, Демид ломал вашу овощечистку, Ваня ел все крабовые палочки, поэтому мы остались без салата, а близнецы дрались палками колбасы?! И прекратите жрать солянку прямо ложками из кастрюли, Тёма, твою ж мать!..       В общем, ТемТёмычу в тот раз знатно от Пашки досталось.       Именно поэтому оба родителя были знатно так удивлены готовившему сыну.       — Да, я готовлю. Мне, пожалуйста, не мешать, — Тёма отложил молоток. — Если хотите поесть — в холодильнике осталась вчерашняя пицца и суп, я не всё поел. Главное — не мешайте мне.       — Не будем-не будем! — Артём сразу поднял руки в сдающемся жесте. — Готовь, мы просто стащим пиццу и пойдём. Да, Серёжа?       Но Шевелев с полным недоумением смотрел на сына и уходить, кажется, никуда не собирался.       — Может, тебе в чём-то помочь?       — Нет! — слишком резко и даже со злобой выкрикнул ТёмТёмыч, после чего тяжело вздохнул и развернулся к отцу. — Пап, прости, я не хотел кричать, я просто на нервах, потому что эта вся ваша кулинария — это, блять, сложно, и не смей на меня сейчас гнать бочку за ругательство!       Взгляд сына был таким яростным и красноречивым, что готовый было вскинуться на возмущение Серёжа предпочёл в этот раз заткнуться. А то, чего доброго, психанул бы сын и из дому удрал жить к Горохам…       — Ладно, Тёмушка, а что ты вообще пробуешь готовить? — вкрадчиво спросил Артём.       С явным недовольством парень дал ответ:       — Я хочу сделать куриные отбивные с сыром и грибами. Мы же сегодня вечером всеми к Ване на ночёвку собираемся, договорились что-то принести с собой. А Ваня такие отбивные очень сильно любит, всегда и везде берёт. Вот я и решил приготовить.       Отцы переглянулись друг с другом, и в глазах каждого так и читалась ехидная всезнающая ухмылка.              Их сын ужасно, просто ужасно скрывал симпатию к Ване. Просто сам Капитан Очевидность, особенно после того, как он, выпив на дне рождении Демида, припёрся пьяным к болеющему Ване домой и притащил целый пакет лекарств. Арс и Антон потом очень внимательно смотрели на Серёжу и Артёма, которые приехали забирать сына домой. И всё бы ничего, но довольного Антоновского «Я думаю, мы породнимся!» Шевелев вынести не мог. Ни за что у его внуков не будет шастуновских ушей, нет!              Наутро ТёмТёмыч так яростно отрицал симпатию к Ване и «вообще, я друга сопливого пришёл поддержать, что, нельзя?», что сразу стало ясно: втрескался их сын не по-детски. Но признавать этого не хотел категорически. И даже сейчас он слишком очевидно хотел порадовать Ваню вкусной и, что немаловажно, его любимой едой.              — Ты готовить решил? Сам? Тёма, а ты никак часом не влюбился? — довольно заулыбался Шевелев, на что получил метнувшееся в его сторону полотенце.              — Ой, бать, умолкни, а! Тебе просто хочется меня с кем-то свести. Я до сих пор помню твои отвратительные попытки сватать меня с Лизой, — фыркнул сын и снова развернулся к мясу. — Господи, какой кошмар…              — Ты вообще офигел, в отца полотенцем кидать! — наигранно возмутился Серёжа. — Я тебя нянчил, есть тебе готовил, играл с тобой… Никакого уважения. Вон в Артёма кидай, он тебя по всяким лесам водил, опасности подвергал!              — Бать, вот вообще не аргумент, я обожаю ходить с ним по лесам, горам и весям, — хихикнул Тёма и взял в руки молоточек.              О, да. Родил, блин, Гаус себе сокомандника по походам.              — Вот именно, — улыбнулся Артём и притянул Серёжу к себе ближе. — Ладно, мы сейчас быстренько перекусим и пойдём, мешать не будем.              Неистово возмущённый вид Шевелева так и голосил: нет, ничего подобного, мешать мы очень даже будем.              Именно это он и пытался делать, когда Тёма в очередной раз начал избивать бедную несчастную курицу до посинения, будто бы она виновата во всех грехах мира, особенно в максимально неожиданной двойке по геометрии месяц назад.              В момент, когда Гаус уже доставал подогретую пиццу из микроволновки, Серёжа не выдержал издевательств над филе и подошёл к сыну:              — Ну куда ты так мясо отбиваешь? Дай покажу, как правильно…              — Пап!              — Ой, всё-всё, не мешаю, не мешаю, — чуть насупился Серёжа. — Но ты правда делаешь это неправильно, у тебя так от мяса ничего не останется!              — Я сам разберусь!              — Слышал, Серый? Он сам разберётся, — осёк обоих Гаус и подал Шевелеву тарелку. — Пошли в гостиную поедим. Пожалуйста.              — О, да, не хватало нам ещё там срач развести! Сейчас у нас вся кухня в мясе, а потом и гостиная вся в пицце будет, потому что…              — Пап, да хватит нудеть! — крикнул Тёма и откинул молоточек в сторону, который откатился с громким звоном.              — Ну конечно, давай мне тут ещё столешницу разбей! — завёлся Шевелев, готовый сражаться за собственную правоту до победного конца.              Но на счастье, в их семье был относительно адекватный Артём Андреевич, который практически силком утащил Шевелева вместе с едой в гостиную и уже там терпеливо выслушал все возмущения своего мужа аккурат под пиццу.              — Серёжка, ну чего ты так взъелся? — спросил он потом, когда муж чуть успокоился. — Раз Тёма сам вызвался готовить всё — сам и уберёт. Он это правило уже давно усвоил. Да и с готовкой… Хочет осваивать кулинарию самостоятельно — так пускай. Ему в жизни это пригодится. Не обрубай инициативу на корню, это же плохо для ребёнка, сам же в своих этих умных книжках читал.              Поджатые губы Шевелева и наигранное хладнокровие могли обмануть кого угодно, только не Гауса, который мигом по бегающему взгляду мужа понял: он признал его правоту, но говорить об этом в жизни не будет, слишком он гордый.              — К тому же, если у него совсем ничего не будет получаться, он попросит помощи у взрослых. Возможно, у тебя, потому что ты умеешь готовить и тебе он доверяет. Даже Гороху по такому личному вопросу, как блюдо для любимого человека, он звонить застесняется. Так что у него либо ты, либо Павла остаётесь. Поэтому не дави на него, а то начнёт советы у Пашки спрашивать.              — Почему он сейчас помощи не попросит? Ну видит же, что у него не получается, так почему…       — А ты часто помощи просишь? — припечатал Артём и взял в руки кружку с чаем. — Уж извини, от осинки не родятся апельсинки, а он — наше дитятко целиком и полностью.       Что правда — то правда, копия обоих родителей даже в деталях, хоть бы что-то от более дальней родни утащил. Но нет, повадки — и те взял исключительно от отцов. К тому же, ТёмТёмыч своей упёртостью порой слишком сильно напоминал Серёжу, но, в отличие от него, иногда по примеру папы Артёма мог помощи и попросить.       — В конце концов, когда ему ещё пробовать самостоятельность, ежели не сейчас? И повод такой приятный: готовка еды для любимого человека…       — Во-первых, я до сих пор в ужасе, что наш сын влюбился именно в сына Шастуна и Попова, — насупился Серёжа. — Во-вторых, что за поведение — проявлять любовь с помощью еды?       — Ой, да надо же! Кто бы, блять, говорил! — очаровательно засмеялся Гаус, и тут-то Шевелев и осекся.       Ведь на самом деле показывать свои чувства не словами, а поступками, и в том числе приготовлением любимой еды было типичным шевелевским ходом. Ещё в самом начале их отношений (а порой — и до них тоже) вместо ласковых слов и признаний Серёжа просто предпочитал делать то, что он умел достаточно хорошо: готовить и кормить эту дикую бестию по имени Артём Гаус. А кормить очень и очень следовало. Потому что он шутки Гороха про то, что Гаус один чебурек мог растянуть на три дня, на самом деле — суровая реальность. Не сказать, что у Артёма не было аппетита: загруженный работой трудоголик чаще всего элементарно забывал о необходимости еды в принципе. К тому же, играла роль и привычная некоторая прижимистость. Поэтому Гауса требовалось не только любить, но и кормить желательно по расписанию, а для Шевелева эти глаголы были синонимами. В этом плане они сошлись чуть ли не идеально, ибо Серёжа любил Артёма и готовку, а Артём любил Серёжу и приготовленную им еду.       Поэтому Гаус оказался ещё и в этом прав: Тёмыч просто взял и пошёл в Шевелева своим этим стремлением показать любовь через кулинарию.       — Ты веришь в то, что наша Кнопа приготовит нормальное мясо? — с надеждой в голосе поинтересовался смирившийся Серёжа.       Гаус кивнул.       — Он парень внимательный и придирчивый в хорошем смысле. Всё у него получится, просто верь в него — и всё. Это для него самое главное.       Верить-то Серёжа верил, но всё равно с трудом справлялся с неистовым желанием подсказать сыну и поддержать. В конце концов, ТёмТёмыч же хотел приготовить для Вани всё вкусно и красиво, а он вполне мог подсказать, дать совет… Да даже сам бы приготовил, если б Тёма попросил. Это он острастки ради ворчал из-за объекта влюблённости сына. На деле, конечно, всегда бы поддержал.       Нетерпеливая душа Шевелева в итоге не выдержала, и он всё-таки заглянул на кухню, игнорируя уговоры Гауса не лезть лишний раз под руку инициативному дитю. На тот момент ТёмТёмыч уже закончил пыточную вакханалию с мясом, аккуратно разложил его на доску и как раз солил и перчил. Брошенный исподлобья на отца взгляд без слов гласил: не лезть. Но кто такой Серёжа, чтобы слушаться?       — Ну посолить хотя бы дай! Ты же пересолишь! — вздыхал Шевелев, глядя на то, сколько ТёмТёмыч сыплет.       Кто там говорил, что если слишком много соли, то значит, что человек влюбился? Что ж, Ваня таким образом явно убедится в чувствах, если попробует это нечто.       — Да я справлюсь! — буркнул ТёмТёмыч.       Отцовское цокание парня явно раздражало, и он не выдержал:       — Ты мне за занятую кухню мстишь? Ничего, потерпишь вечерок. Ну не мешай мне! И не беси! А то я Шкоду на тебя натравлю.       Кошка же пофигистично лежала себе на холодильнике и в ус не дула, что ею угрожали в семье. Зато Клёпа чересчур внимательно следила за кусками мяса, поэтому Серёжа на всякий случай предпочёл взять её на руки и вынести из кухни.       Очень вовремя для Шевелева в Тёминой комнате зазвонил телефон. ТёмТёмыч побежал отвечать, а Серёжа в это время наскоро помыл руки и, подскочив к столу, попытался очистить мясо от излишков соли, но не подрасчитал и случайно задел стоявшую солонку локтем, и в итоге огромное количество соли высыпалось прямо на отбитые кусочки филе. Посолил, блять, ага! Взыгравшая паника тут же усилилась после громогласного крика сына за спиной:              — Ты надо мной издеваешься!!! Иди отсюда!              — Тём, да я сейчас очищу, я…              — Папа!!! — во взгляде Тёмы явно пылала ненависть. — Хватит! Лезть! В мою! Жизнь! И мою готовку!!! Если бы мне нужна была помощь, я бы её попросил, а сейчас просто, блять, не лезь! Господи, да что ж ты лезешь ко мне вечно!              — Не ори на отца! — не выдержал Серёжа, хотя вина перед ребёнком быстро затапливала всё внутри. Но признать её перед Тёмой, да и перед кем-либо он не мог.              — А ты не ори на меня и не мешай! Да Бога ради, я один-единственный раз попросил меня не трогать, неужели это, блять, так сложно?!              Прибежавший на крик Артём опять силком утащил Серёжу из комнаты, всучил тому кружку с наспех сделанным чаем и усадил в гостиной, сам же в это время вернулся на кухню к сыну, пока Шевелев крутился в своих мыслях. Да, Тёма-подросток нередко психовал по ерунде, срывался и орал, что он всех ненавидит и почему он вообще родился в этой семье (и каждый раз эти слова резали ножом по сердцу обоим родителям), но сейчас так-то Серёжа на самом деле был виноват. И как извиняться перед ребёнком — пока не представлял, к тому же, был велик риск попасть под горячую руку (и духовку тоже).              Гаус вернулся минут через десять после случившегося и с грустью заметил, что муж даже глотка чая не сделал.              — Всё в порядке. Вымыли несчастное мясо, Тёма его заново посолил и перцем бахнул. Но вроде несильно, надеюсь, всё вкусно будет, — он аккуратно приобнял Серёжу. — Прошу, не загоняйся ты. Он просто нервничает.              — Так я ему помочь хочу! — Шевелев отставил кружку с чаем на тумбочку. — Он же хочет своему этому Шастуну понравиться? А как он ему понравится, если он сейчас с едой накосячит?              Смешок Гауса изрядно удивил.              — Ну и хер ли ты ржёшь?              — То есть, ты уже смирился с влюблённостью Тёмыча и Ваня уже не «кошмар, в кого влюбился наш сын», а «этот Шастун»? И уже готов помочь нашему чудо-чаду влюбить в себя «этого Шастуна»?              Хитрющий донельзя взгляд Артёма слёту зрил прямо в самую суть, но кто такой Шевелев, чтобы в этом признаваться?              — Просто я не хочу, чтобы моего сына запозорили на вечеринке, вот и всё.              — Ага-ага, я так и поверил, — эту бы Гаусовскую ухмылку стереть чем-нибудь с лица…              Шевелев додумался лишь до стирания её поцелуем.              Опешивший от неожиданного изменения разговора Артём пару секунд нещадно тупил, но в конце концов ответил на ласку. Но поцелую не суждено было продлиться долго: на кухне раздался очередной грохот и смачное «да твою ж мать!» от ТёмТёмыча.              — Нет, всё нахуй, я так больше не могу, — Серёжа вскинулся и пошёл на кухню.              Оказалось, ТёмТёмыч просто-напросто уронил противни и, психанув, ногой откинул их к стене, из-за чего теперь и на кухне был беспорядок, и нога его теперь явно ныла, судя по прихрамыванию. Шевелев молча поднял противни, достал мороженую курицу и приложил к ноге сына, после чего наскоро помыл откинутую посуду и осмотрел фронт работ Тёмыча.              Что ж, ладно, посолил и поперчил вполне себе неплохо, но вот грибы для «шапочки» отбивных идеалисту Шевелеву явно не нравились.              — Ну куда ты такими кусманищами режешь? Как в школьной столовой, ей-богу…              — Пап! Всё ужарится, — буркнул ТёмТёмыч, но уже без такой сильной злобы — видимо, пыл уже поутих, и отложил курицу. — Всё нормально.       Нарезанные шампиньоны не давали Шевелеву покоя и, пока сын отвернулся к холодильнику и искал там сыр, он быстро схватил нож и успел разрезать несколько наслоенных грибов пополам, пока Тёма не заметил и не вскрикнул в негодовании:              — Папа, блин!              — Что? Я ничего, я просто посмотрел…              — Ага, я вижу! Пап, если тебе скучно и хочется кого-то достать — достань папу Артёма, меня и мои навыки готовки не трогай! А то что он там один скучает?              — Я не скучаю! — раздалось аккурат возле двери.              Всё понятно. Они с Гаусом одинаковые. Только если Артём предпочитал следить за сыном осторожно, то Серёжа лез грудью на амбразуру, а точнее, с ножом к бедным грибам.              — Ещё один! — ТёмТёмыч закатил глаза. — Господи, да у Пашки в семье меньше сумасшествия на кухне, чем у нас, а их там целая свора бешеная. Я думал, хотя бы папа Артём адекватный!              — Меня вообще здесь нет! — топот дал понять, что Гаус всё же предпочёл ретироваться и спрятаться в спальне, дабы не попасть под горячую сыновнюю руку.              — Не семья, а поколение идиотов, — фыркнул Тёма и закинул нарезанные грибы на подогретую сковородку с маслом.       Огонь был слишком сильным, и Серёжа невольно зацокал: ведь сожжёт все шампиньоны такими темпами! Потемневший брошенный в его сторону взгляд ТёмТёмыча дал понять, что ему бы лучше лишний раз не лезть.              — Ой, да ничего сказать нельзя!              — Нельзя, — высказал парень и присел перед духовкой, готовясь её зажечь.              После робкого Серёжиного «на троечку ставь, на троечку» в него полетел кусок нарезанного лука.              — Да я же как лучше хочу! У нас духовка работает с выебонами, поэтому на тройку лучше всего ставить. И нечего в меня едой кидаться, — пробурчал недовольно Шевелев и поднял и выкинул лук.              — Пока что с выебонами у нас только ты, — отбрил ТёмТёмыч, но всё же поставил духовку греться на сказанное отцом обозначение тройки, чем немного его успокоил. — И вообще ты сказал, что не будешь мешать. Вот и не мешай. Пожалуйста. Правда, иди к папе, проведите вместе время, меня пообсуждайте, но просто не надо ко мне лезть. Я не столь многого прошу, мне кажется.              Готовый было на «выебонах» взбеситься Шевелев притих. Усталый от готовки (и от ссор наверняка тоже) и умоляющий вид Тёмы тревожил. Вина снова всплеснулась в сердце, Серёжа поджал губы и, пристыженный — причём больше своими мыслями, нежели собственным сыном, пошёл на выход, но уже в самом конце повернулся и всё же добавил:              — Но в конце, когда уже будешь вытаскивать отбивные из духовки и перекладывать, накрой сверху крышкой, чтобы сыр лучше…              — Я понял, пап, — Тёма повернулся к нему и посмотрел умоляющим взглядом. — Я ценю твою заботу и помощь, спасибо, но дай мне справиться самому.              Серёже не оставалось ничего, кроме как смириться. Но после слов о том, что сын его внимание всё же ценил, стало немного легче.              Ближе к вечеру мясо было приготовлено, и ТёмТёмыч великодушно оставил родителям по две отбивные — в качестве оплаты за занятую кухню, хотя, как он же отметил, папа Серёжа должен был ему заплатить за моральный ущерб. Но Тёма хотя бы больше не злился, и это радовало. Шевелев даже успел успокоиться, пока парень не залетел в их гостиную и не устроил истерику в духе «я не знаю, в чём мне пойти» и не зарылся в их же шкаф.              — Тём, ты хоть в чём хочешь идти: в футболке, в поло, в рубашке, в худи? Давай я хоть подскажу тогда, где что лежит, — Серёжа собрался было встать с кровати, на которой лежал вместе с Артёмом, но сын отбрил его хлёстким:              — Я сам знаю, где у вас что лежит, правда, у папы Артёма чёрт ногу сломит в вещах. ПапАртём, где твоё жёлтое худи? Я его хочу надеть.              — Э-э… Да не знаю, на полке где-то… наверное, — опешивший Гаус пожал плечами.              — А ты никогда ничего не знаешь, вечно у тебя на полках бардак, и… — начал было Шевелев, но вдруг оторопел.              ТёмТёмыч собирался брать вещи Артёма?!              — Сын? Ты с дуба там не рухнул, случаем? Ты серьёзно собираешься брать и надевать этот ужас? У Артёма вообще нет никакого вкуса, его одежду давно уже надо выкинуть!              — Эй! — шутливо возмутился Гаус и одной рукой притянул его к себе. — Да в смысле выкинуть? Нормальная у меня одежда!              — Твои бирюзовые шорты — так вообще позор нашей семьи! Ты их носил ещё до наших отношений! А у нас сыну скоро пятнадцать!              — Да шорты удобные!              — Прекрати носить этот кошмар! И вообще всё, что у тебя в шкафу!              — Ты предлагаешь папе голым ходить? Какой ужас! И он замёрзнет, ты вообще о нём не заботишься, — хихикнул ТёмТёмыч. — И я папины вещи люблю таскать, они классные и удобные.              Шевелев повернулся к смеющемуся парню.              — Ага, пошути мне ещё тут. Кошмар, Тёмушка, ну какое жёлтое худи! Он в нём ещё на «Сто к одному» ходил! К тому же, в смысле ты носишь Артёмовы вещи? Они же ужасные!              — Вообще-то у папы клёвые модные шмотки, — защитил отца Тёма. — Ты ничего не понимаешь!              Возмущению Шевелева не было предела, его взгляд был таким ошарашенным в последний раз ещё во времена съёмок «Промтов», когда ему загадали отгадывать «Хуеверть». У Артёма клёвые шмотки?! Модные?! Когда их Тёма успел получить сотрясение мозга и сойти с ума? Когда какой-то из противней мог рухнуть ему прямо на голову?              — В смысле?! Этот кошмар не может быть нормальным!              Тёмка наконец вытащил из шкафа жёлтое худи, оказавшееся где-то вообще в самом конце вороха вещей, и придирчиво его осмотрел, словно выбирал вещь в магазине, а не родительском шкафу.              — Вполне себе офигенно. ПапАртём, я заберу?              С трудом сдерживавший смех Гаус согласно кивнул, зато недовольный вой Шевелева услышали, наверное, даже в соседних квартирах:              — Сын, я так надеялся уберечь тебя от этого!              Резкий разворот — и Тёма с недоумением воззрился на своего второго отца и явно выглядел несколько опешившим.              — Уберечь? От чего, пап?              — От пагубного влияния твоего второго папы! — Серёжа уткнул руки в боки. — Серьёзно, ты берёшь его одежду?              — Ну это же просто одежда, пап, — Тёма изогнул бровь. — К тому же, я сейчас спросил, папа Артём всё разрешил, ты сам слышал.              — В таком нельзя на люди!!!              Выражение лица Гауса после этих слов Шевелева надо было срисовывать и выставлять в картинной галерее как пример изображения крайнего недоумения.              — Льзя, — припечатал ТёмТёмыч. — К тому же, если бы тебе действительно не нравилось, как папа Артём одевается, ты бы в него не влюбился, не воспитывал бы с ним сына и не жил столько времени в браке. К тому же, захотел бы — купил ему одежду сам. Но ты предпочитаешь просто стебать его и забывать, что и сам иногда таскаешь у него худи. А зная, что твой стиль любви — это подъёбы и ворчание, могу сказать, что на самом деле отцовский стиль тебе более чем нравится, как, собственно, и сам батя. Так что смирись с этой жестокой правдой и живи с ней дальше.              С самодовольной улыбкой и гордым видом ТёмТёмыч закинул худи к себе на плечо, словно кофта была его добычей (хотя, в какой-то мере так оно и было), и вышел из комнаты. Обескураженному Серёже только и оставалось, что повернуться к мужу и возмутиться уже в его сторону.              — Вот и что ты на это скажешь?!              Осчастливленный словами сына Гаус слегка улыбнулся и с каким-то спокойным смирением ответил:              — Скажу, что наконец-то нашёл свою пропавшую пару недель назад футболку. Она, оказывается, на моём сыне прямо сейчас. Он ещё и футболки у меня пиздит. А я так надеялся, что на носках всё закончилось…              Шевелев рухнул на кровать, подполз к подушке и возмущённо проорал прямо в неё. Господи, что у него за семья-то такая?! И почему его Тёма пошёл именно в Гауса?! И пусть теперь эта марьиногорковская вредина не утверждает, что их сын — копия Серёжи, потому что это вовсе не так!..       

***

      …Шевелеву пришлось заткнуться уже спустя два часа, и теперь он ни слова не мог сказать по поводу ужасного стиля сына.              Потому что увидел свои лучшие концертные штаны аккурат на Тёме, который бешеным сайгаком скакал по квартире и пытался не забыть всё необходимое на вечеринку-ночёвку.              — Пижаму взял, настолку взял… Блять! Носки! Я забыл носки!.. ПапСерёж, я их у тебя стащу? Мне некогда новые искать, а у тебя они все хорошо сложены! — ТёмТёмыч даже не стал слушать ответ и просто заскочил в их спальню и опять полез в отцовский шкаф.              «Хотя бы штаны нормальные надел, и на том спасибо», — подумал Шевелев и, оценив часовые попытки сына уложить волосы, желание принарядиться, блин, на ночёвку и беготню по квартире в страхе что-то забыть, не выдержал и тайком подкинул сыну в рюкзак запечатанную пачку презервативов. А что? Их сын слишком очевидно втюрился и чересчур энергично пытался подготовиться к встрече с любимым человеком. Они подростки, гормоны бушуют, к тому же, безотказный Антон наверняка угостит молодёжь чем-нибудь алкогольным, несмотря на запреты, и вдруг… Шевелев в ближайшее время не планировал нянчить гипотетических внуков, ещё и от, прости, Господи, сына Шастуна, так что пачка контрацептивов Тёме точно не повредит.              Стоило ли говорить об истинном изумлении ТёмТёмыча, когда на вечеринке он собрался достать настольную игру и чуть было не выронил эту самую коробочку аккурат перед всеми своими друзьями.              — Какого…              Придирчивый взгляд в сторону товарищей не дал никакого понимания ситуации. Никто не собирался тайком заснять «пранк», никто не хихикал, глядя в его сторону. Всех гораздо больше интересовали избиение Демида подушкой, гадание Венеры на Таро на популярность Вани и попытки Савины открыть бутылку вина с помощью шпильки. Поэтому Тёма немного успокоился и запихнул упаковку в рюкзак куда подальше и потащился к ребятам с коробкой настольной игры.              Правда, теперь половину вечера его так и тянуло позвонить родителям и устроить разбор полётов со скандалами и возмущением. Остановило его только созерцание без меры счастливого Вани Шастуна, с наслаждением трескавшего приготовленные Тёмой отбивные и нахваливавшего его кулинарные способности так, словно мясо готовил сам Гордон Рамзи.              Но ТёмТёмычу всё равно теперь было слишком интересно, кто же из отцов настолько сильно в него поверил.