ТёмТёмыч и его семья

      Чёртова геометрия слишком сильно раздражала уже порядком подуставшего ТёмТёмыча.              Вот и надо же ему отрабатывать эти чёртовы задачи по этому дурацкому сборнику! С удовольствием бы забил на это дело и снова включился в новую игру с близнецами-Горохами, но он уже обещал учительнице, что всё решит и выучит алгоритм решения этих задач в обмен на не поставленную двойку в журнал. А стоило всего раз… два… четыре раза не выполнить домашнее задание! Ладно, Наталья Михайловна у них была достаточно доброй преподавательницей и шла детям навстречу. Хотя, честно говоря, ТёмТёмыч лучше бы ей на даче капусту бы всю убрал. Или обои дома поклеил — благодаря ремонту в новой квартире уже приноровился. Но нет, учительница лишь шутливо улыбалась в ответ на его предложения подобных коррупционных схем и задавала в два, а то и в три раза больше домашних заданий взамен невыполненных. «Ты же потом скажешь мне спасибо, Тёма. Эти задачи на ЕГЭ будут», — улыбалась ему Наталья Михайловна. В такие моменты ТёмТёмыч несколько жалел, что решил закончить именно одиннадцать классов. А он только в десятом, это ж что через год будет!..              Дверь его комнаты вдруг открылась с таким грохотом, что Тёма невольно дёрнулся. Обычно в их семье все благосклонно относились к его личному пространству, стучали и спрашивали разрешения, прежде чем войти — даже чересчур придирчивый папа Серёжа. Но в этот раз он не удосужился даже раз постучать ради приличия: просто залетел с очень раздосадованным выражением лица и кинул на стол к Тёме, аккурат на учебник по геометрии, пару бургеров из любимой ими фастфудной.              Так-то папа Серёжа стремился давать здоровое питание, но время от времени соглашался покупать и что-нибудь вредное — сам же тоже любил фастфуд только так. Но неожиданная покупка и столь же неожиданное её «вручение» на учебник геометрии вызывали у парня слишком много вопросов. Он так-то бургеры даже не просил…              — Эм. Пап, а это в честь чего такая радость? — Тёма поднял на отца полный искреннего удивления взгляд.              Правда, дёрганый и ворчливый вид папы Серёжи его не на шутку при этом напрягал. Тот злобно ни с того ни с сего топнул ногой и пошёл на выход из комнаты, лишь бросив недовольное:               — Съешь, блять, и не беси меня!              С очередным грохотом дверь закрылась, и Тёма в шоке воззрился на оставленные ему бургеры. Что ж, пора было бы уже привыкнуть к чудачествам отца, особенно за последнее время.              Пару месяцев назад родители огорошили ТёмТёмыча заявлением о том, что совсем скоро у них появится новый член семьи. Беременность папы Серёжи обескуражила (пусть и приятным образом), и оба Артёма стремились делать всё возможное, чтобы и без того волнующемуся и устающему Серёже было комфортно. Если раньше со всеми беременными истериками и закидонами справлялся лишь один Гаус, то теперь порой доставалось по случайности и ТёмТёмычу. Точнее, Серёжа срывался на него и ранее, ещё до рассказа о своём изменившемся положении, но тогда Тёма просто считал это отцовскими обострившимися загонами, и только. Теперь же… всё стало ещё интереснее.              Вопреки ожиданиям, Шевелев срывался лишь иногда, по большей части жалуясь лишь на постоянную сонливость, усталость и надоедливую изжогу. Папа Артём даже шутливо возмущался, что тому не досталось токсикоза, который преследовал Гауса во время беременности ТёмТёмычем. Однако когда обессиленный Серёжа попросил Тёму шандарахнуть отца сковородкой, чтобы «не выёбывался своими силами, блять», Артём приутих и больше шуток за гранью не допускал. Наоборот, стал настолько активным и заботливым, что иногда его сам ТёмТёмыч предусмотрительно осекал. Но не всегда это получалось.              — Пап, ты серьёзно пойдёшь в половину первого ночи искать ему йогурты с манго и круассаны? Ты серьёзно?              Но упёртости Гаусу было не занимать: он лишь мягко улыбнулся и сказал ошарашенному ночными походами сыну:              — В своё время, когда ты мелкий у меня в животе сидел, Серёжа ради меня каирскую краску неизвестно где нашёл и ёлку ночью домой притащил, лишь бы я это понюхал и наконец успокоился. Мне так сильно этого хотелось!.. На всё Серёжка был готов ради меня и тебя. И я на всё готов. Это всё про любовь, Тём, про любовь. Он сейчас носит ребёнка будущего, ему порой очень тяжело, ты сам видишь. Всё, что я могу в этой ситуации сделать — это выполнить его просьбы, вот так помочь и поддержать. Мне не так уж и трудно, а ему спокойнее. К тому же, я по себе знаю, каково это: желать в беременность чего-то и не иметь возможности это удовлетворить. А я люблю твоего папу и хочу ему помочь. Не хочу, чтобы он переживал.              Похлопав ТёмТёмыча по плечу, Артём ушёл искать нужные йогурты по ближайшим круглосуточным магазинам и оставил Тёму в непонимании… но вместе с тем и большим трепетом в груди. Ведь знать, что родители, несмотря на столько лет вместе, по-прежнему так любят и так дорожат друг другом — очень ценно.              Тёма тоже дорожил своими родителями и точно так же за них переживал, и в частности, за беременного папу Серёжу он тоже волновался. Его бесшабашная голова и без того нередко фонтанировала безумными идеями и умозаключениями, а что уж сейчас он мог себе надумать на нервах да гормонах — ТёмТёмыч и представить боялся. Глупостей папа Серёжа вряд ли бы натворил, но одного оставлять его тоже не стоило. Может, и сорвался бы на Тёму, конечно, но потом всё равно извинения попросил. И поблагодарил — не словами, так действиями. Драниками теми же, например. Именно поэтому (не ради драников, конечно, а ради самого папы) Тёма осторожно вышел из комнаты и прислушался. Отголоски каких-то папиных высказываний слышались на кухне, и парень почти на цыпочках подкрался к комнате. Когда он наконец смог точнее понять, что говорил отец, Тёма… обомлел. Ибо совсем не ожидал его дрожащего, чуть ли не заплаканного (что вдвойне удивительно) голоса.              — Я правда пытаюсь… извини, маленькая, я правда стараюсь, но ничего не получается… Прости. Нихуя ни с чем не могу справиться, даже с собственными, блять, идиотскими желаниями!              На кухне раздался звон посуды, словно отец что-то очень резко поставил на стол, и Тёма невольно вздрогнул от неожиданности. Это что же получалось: папа Серёжа, будучи беременным, опять на чём-то зациклился? Пожалуйста, только пусть это будет не желание сорвать жёлтую клубнику, он и без того об этом беременном приколе папы Артёма наслышан. Господи, как Пашка вообще выдерживала постоянные беременности отцов?.. Впрочем, Тёма прекрасно помнил её закатившийся взгляд, когда её папа Лёша, будучи в очередной раз на сносях, решил отправиться в тайгу. Она чудом сдерживалась, не иначе. Может, из-за Венеры в Козероге, по словам Венеры.              — Ебучие брокколи, чтоб их черти подрали… — послышалось ворчание папы Серёжи.              ТёмТёмыч осторожно заглянул в кухню. Папа Серёжа сидел с тарелкой брокколи и бесцельно водил вилкой по тарелке, явно пытаясь уговорить себя поесть. Что ж, так-то брокколи он готовил довольно неплохо, даже привередливый Тёма их любил, однако сейчас папе Серёже было явно не до еды. Точнее… не до брокколи              В голове ТёмТёмыча начала выстраиваться логическая цепочка.              С наступлением беременности папе Серёже пришлось наотрез отказаться от любимого фастфуда в угоду здоровой пище. Точнее, как… Просто вбитые в голову наставления врачей «в вашем возрасте надо быть осторожным вдвойне» мешали папе Серёже наслаждаться желаемым. На удивление Гауса, да и самого ТёмТёмыча, до недавнего времени он действительно держался. Но всему есть предел. И судя по отцовским психам, этот предел настал именно сегодня: он заказал желаемую доставку, получил вкусные бургеры, но в последний момент остановился и решил отдать еду тому, кто её «точно ему не отдаст». ТёмТёмыч же любил схомячить что-нибудь вредное.              Но своего отца ТёмТёмыч любил так-то больше всяких бургеров. А ещё он хорошо помнил слова папы Артёма о том, что удовлетворять эти беременные желания очень важно, ведь они не возникают из ничего.              — Пап, — Тёма осторожно позвал отца. Тот от неожиданности аж дёрнулся, но, увидев сына, выдохнул.              — Чего тебе? Всё сделал?              Папа Серёжа явно был на нервах, но слишком очевидно для Тёмы старался держать свои эмоции под контролем: видимо, чувствовал, что мог на сына сорваться, но допускать этого не желал. Это… трогало.              Украдкой ТёмТёмыч подошёл к отцу, подсел и крепко обнял с надеждой, что хоть такой способ помог бы ему успокоиться и расслабиться.              — Пап, можно я сейчас кое-что скажу, а ты меня выслушаешь? И положи вилку на место, хватит мучить эти несчастные брокколи. Ты же их даже не любишь.              Шевелев тяжело вздохнул, но сына послушал и сам развернулся и приобнял его в ответ.              — Пап… Дай угадаю: ты загнался на тему того, что хочешь вредную еду съесть, а тебе якобы нельзя?              Отец в его руках явно напрягся.              — Не «якобы». Я почитал предостаточно, чтобы в этом убедиться.              — Папуль… — Тёма положил голову ему на плечо. — Твои нервы, тревоги и эмоциональные попытки себя успокоить вредят ребёнку гораздо сильнее съеденного бургера. Это намного сильнее сказывается на его развитии и здоровье. Ты об этом наверняка тоже читал.              Молчание от Серёжи явно означало согласие и несогласие одновременно.              — Короче, я это всё к чему. Не мучай себя и съешь этот бургер, успокоишь себя и малышку. Господи, да что там вредного вообще в рецепте? Тот же хлеб, тот же соус, сыр, мясная котлета и листья салата. Почти полезно! Если что-то внутри тебя хочет именно такое — ну съешь ты. От одного бургера ничего не будет. Может, ты его вот сейчас поешь и вообще не захочешь больше. Так что ешь и не смей выпендриваться. Будешь упрямствовать — скормлю его тебе силой, — Тёма произнёс это с такой воинственностью, что Серёжа не выдержал и ухмыльнулся:              — Весь в Гауса, блять, весь в Гауса! Хоть бы слова разные придумали. Нет, блин, он то же самое мне с утра талдычил.              Опачки. Так это ещё и целый день продолжалось?              — Он так и не смог тебя уговорить?              — У него было слишком мало времени: он проспал и опаздывал на съёмку, — усмехнулся Серёжа.              — И ты всё это время боролся с собой? — вкрадчиво спросил Тёма, и по тяжёлому вздоху отца понял, что ответ положительный. — Пап, блин! Ты же реально только вредишь этими нервами себе, грузишься, а дитёнок там сидит и за тебя переживает! Вот когда папа Артём нервничал — я там в плаценте спать не мог, всё за него беспокоился!              — Ага, плацента та поди ещё и неуютная была у него из-за этого, перинка ему не та! — засмеялся он.              Уже чуть расслабившийся и даже мягкий папа Серёжа успокаивал Тёму: кажется, острая фаза отцовской истерики миновала, что уже очень хорошо.              — Так вот и я о чём! А это всё потому, что папа Артём очень много работал и наверняка переживал, — хмыкнул Тёмыч и положил голову отцу на плечо. — Пап, серьёзно. Подумай головой. От двух бургеров ничего не будет. Правда. Дитёнок даже порадуется, что ему наконец сытную еду дали.              Очередной тяжёлый вздох заставлял волноваться, но следующие слова прибили Тёму окончательно.              — Тём… Я просто следую заветам врачей, чтобы с ребёнком всё было в порядке. А ещё я хочу, чтобы ты жил свою обычную подростковую жизнь и не волновался так за меня. Спасибо тебе, но лучше иди. Я справлюсь как-нибудь, разберусь.              Вот же упрямец! В душе разлилась благодарность от родительских слов и того, что он, Тёма, по-прежнему важен и дорог, несмотря на скорое появление малышки. Даже будучи в ожидании второго ребёнка, его, Тёмин, комфорт папа ценил. Но Тёму раздражала эта бессмысленная упёртость, которая пользы никому не приносила. Вон отец как загонялся.              — Пап, врачи врачами, но они просто перестраховщики. К тому же, я прекрасно помню, как дядя Лёша Сапрыкин прекрасно себе точил бургеры и картошку фри, будучи беременным. А он всего пять месяцев назад родил.              Какой это ребёнок по счёту у Горох-Сапрыкиных — Тёма уже не считал. Перестал где-то на Артемии.              — У него организм уже ко всему приспособился, этот бешеный может и металл сожрать, у него всё переварится, — фыркнул Серёжа.              — Учитывая, что в тебе растёт ребёнок от человека, который такой же металл тоже может сожрать в прикуску с кетчупом — и с тобой, и с мелким всё будет в порядке, — осёк его ТёмТёмыч и вдруг придирчиво посмотрел на Шевелева. — Или ты отцу изменяешь?              Судя по изрядно охуевшему (не иначе) взгляду папы Серёжи, всё в их семье было более чем в порядке. ТёмТёмыч и не сомневался, просто хотел вывести отца из нервного состояния. Уж лучше злился бы, чем психовал.              — Да, ты прав, изменяю, — ухмыльнулся Серёжа. — Со Стасом.              Парень не смог удержаться от смеха.              — Пап, ну ты вот что делаешь? У тебя никакого вкуса.              — Говорит мне человек, встречающийся с Шастуном, блять, — с самодовольной улыбкой заявил Шевелев. — Если у моих внуков будут большие уши — я с тобой разговаривать не буду.              — Нашёл чем напугать, я тебя сам заболтаю будь-здоров, — хмыкнул ТёмТёмыч. — Посиди пока, я сейчас сгоняю…              Спустя минуту бургеры со стола из комнаты Тёмы перекочевали на кухонный — парень аккуратно положил их перед папой Серёжей и налил ему сок.              — Серьёзно, вот прямо передо мной сиди и ешь. Если что — скажешь, что сын угрожал, — усмехнулся ТёмТёмыч и сел рядом с ним, приобнимая. — Я не хочу, чтобы вы оба волновались. А папа Артём рассказывал, как это важно, да я и сам это понимаю. Поешь, пожалуйста. Папуль…              Видимо, пошедшие в ход уговоры и ласковые обращения всё-таки дали свои плоды: Серёжа схватил один из бургеров и медленно, словно борясь сам с собой, развернул упаковку.              То, с каким наслаждением он впился в еду, надо было снимать в импрокомовской рекламе. «Вкусно и точка» явно бы одобрили. «Надо родителям намекнуть», — пронеслось с усмешкой в мыслях ТёмТёмыча.              Однако спустя буквально три укуса Серёжа отложил бургер от себя и задумчиво смотрел куда-то в сторону. Прожевав, он перевёл ошарашенный взгляд на Тёму и произнёс:              — Ты был прав.              — В смысле?              — Я больше не хочу, — шокированно ответил папа Серёжа. — Вообще. Меня не тошнит, ничего такого, просто… Как бы всё. Эта зацикленность на бургере прошла и я больше его не хочу.              Он осторожно придвинул второй не начатый бургер ближе к внутренне ликующему Тёме.              — Ешь. Мне больше и не надо.              Сказать, что Тёма был в шоке — значит, ничего не сказать. Как мало, оказывается, было нужно отцовским гормонам и маленькой малышке в его животе! Совсем не привередливая кроха у папы Серёжи внутри росла.              Теперь уже со спокойной душой ТёмТёмыч взял себе бургер и скорее открывал: действительно, что это он будет от вкусности отказываться.              — Что, совсем желание употреблять такую еду пропало? — спросил сын и откусил.              — Просто оно перестало быть таким острым и выматывающим, — признался Серёжа, опять взял свой бургер в руки и откусил ещё немного. — Уже обычное желание его доесть и всё. Какой кошмар. Всё было так просто? Ужас…              — Жуй сначала, а потом говори, — похихикал ТёмТёмыч. — Но я рад, что теперь всё хорошо.              — Дожили, мой сын меня воспитывает, — шутливо возмутился Серёжа и с недоумением посмотрел на свой живот, которого пока ещё было почти не видно за худи. — То есть, тебе только три укуса и требовалось, чтобы успокоиться и перестать меня драконить? Серьёзно?              — Так, ты на мою сестру не наезжай, — возмутился ТёмТёмыч. — Она просто вся в нас, бургеры обожает. А она маленькая, ей много и не надо. Но ты доешь свой, тебе нужны питательные вещества, чтобы её растить. В бургере они тоже есть, не выпендривайся.              — Я до сих пор в ахуе, что у нас появится девочка. Я с ума сойду, — фыркнул Серёжа, но послушно начал жевать бургер дальше.              О, да, там все три члена семьи пришли одновременно в восторг и ужас, когда на УЗИ неделю назад им сказали, что подрастает очень активная девочка. Каким-то непостижимым чудом Шевелев после этого удерживал Артёма от покупки всей малышачьей одежды на маркетплейсах, а ТёмТёмыча — от стремления добыть все мягкие игрушки и куколок мира. Сам он пока только пытался привыкнуть к тому, что в их мире совсем скоро появится очаровательная принцесса, которую ему же ещё и предстояло рожать.              А уж когда три дня назад Серёжа впервые ощутил шевеления этой принцессы внутри себя и до одури перепугался и пришёл в восторг одновременно, то его Артёмы переполошились не на шутку. Они наперебой начали уговаривать его разрешить потрогать живот и ощутить «будущую королеву этой квартиры». В тот момент Шевелев наконец понял, что чувствовал Гаус в моменты, когда носил в себе ТёмТёмыча. Ведь Серёжа дичайше доставал его желанием потрогать живот — интересно же!.. А ощущал Гаус наверняка неловкость, раздражение и вместе с тем благодарность. Во всяком случае, так было у Серёжи.              — Да ладно тебе, девочка и девочка. Это же здорово. Будет нас строить, — улыбнулся ТёмТёмыч, доедая бургер. — Я буду ей сказки читать и кучу платьев покупать.              — Так! Это моя дочь, это я буду ей платья покупать, — из вредности заявил Шевелев, но Тёма прекрасно видел, что отцу его слова такой небольшой, но всё-таки заботы о дочке более чем понравились.              — Я тебя умоляю, у нас в семье есть ещё один Артём, который нас переплюнет, — хихикнул Тёма. — Точно больше не хочешь бургер или что-то такое? Не заказать?              — Не, не надо, спасибо, — Серёжа тоже доел и положил руку к себе на живот. — Слушай, спасибо, хотя бы, что ты не требуешь от меня понюхать каирскую краску, жёлтую клубнику вне времени года и хвою. А то всякие ТёмТёмычи от Артёма это просили, а мучился в итоге я.              — Эй! — Тёма захохотал и приобнял отца. — Не надо тут на меня бузить, я не виноват, что мне это требовалось для построения чего-то там.              — Не виноват, конечно, — Серёжа тоже подарил объятия ТёмТёмычу. — Но я был в ахуе. Как и в ахуе был сегодня твой отец, когда я высказал ещё одно своё беременное пожелание. Я страдал, вот теперь и он страдает. Это великая кровожадная месть.              — Это какая? — удивился Тёма.              — Да не имеет значения, — отмахнулся Серёжа. — Кстати, поесть мы поели, может, чай вместе попьём?              ТёмТёмыч кивнул.              — Да, давай, я потом опять за геометрию засяду. И почему это твоё беременное пожелание не имеет значения? Очень даже имеет.              — Просто я уже передумал, — улыбнулся Серёжа и пошёл наливать воду в чайник. — Мне это не нужно уже…              …Только кто бы предупредил Артёма о том, что Серёжа уже передумал? Потому что к вечеру Гаус, как оказалось, выполнил просьбу мужа и… притащил домой барсука!              — Пап, а ты что вообще хотел?! — в ужасе ТёмТёмыч смотрел на барсука, блять, на поводке.              — Б-барсука понюхать… — оторопел Шевелев и поднял трепетный взгляд на вымотанного, но довольного мужа. — Тём… Ты… Охренеть…              Серёжа явно растерялся от такой неожиданности, но его можно понять: не каждый день вам домой приносят понюхать, блять, барсука!              — Серёж, нюхай его, у нас всего два часа, потом его хозяин назад заберёт, — выдохнул Артём и поднял шебуршащего барсука на руки. — Его, кстати, зовут Геракл. И он привитый и проверенный, так что не волнуйся ни за какие болячки, я все документы лично оценил.              — Что в нём от Геракла-то? — Тём Тёмыч с восторгом подкрался к отцу с барсуком на руках и начал гладить ворчащее животное. — Блин, прикольный такой…              Недоумённый и шокированный Шевелев являл собой очень странную картину: в его глазах явно плескались ужас и недовольство вперемешку с трепетом и благодарностью. Брошенный украдкой в сторону Гауса блестящий взгляд дал понять, что Серёжа всё-таки сменил гнев на милость.              — Гаус, ты невыносимый и дикий, прямо как барсук, придурок… Господи, на ком я женился, — тяжело вздохнул он и подошёл к своим Артёмам и барсуку, который начал чесать ветровку Гауса. — Ну ты и козёл, конечно. Взял и притащил домой барсука. Барсука!              — Потому что это ты хотел барсука, — заметил ТёмТёмыч.              — Да. Именно поэтому я твоего отца барсучьего и люблю, — беззлобно вздохнул Серёжа и поцеловал Артёма в щёку. — Спасибо. Но не стоило, правда. Я бы обошёлся.              — Ой, блять, обошёлся он, ага, — хмыкнул Артём и почесал барсуку голову. — Я тебя тоже люблю. А ещё я сам был беременным и знаю, какой это пиздец. Так что нет, нюхай.              Он протянул недовольного барсука прямо перед Серёжей и величественно ждал, пока тот наконец обонятельно изучит этого Геракла и успокоит свои гормоны.              Что в этом барсуке было такого — ТёмТёмыч так и не понял. На его придирчивое обоняние, пах барсук просто чем-то странным (но спасибо хоть, что животное было довольно опрятное и явно холёное). Но его папе Серёже аромат барсука чем-то понравился, так что, пока за питомцем не приехал хозяин, Шевелев этого Геракла даже с рук не спускал.              Беременные желания могли быть более чем странными у каждого, кто носил в себе дитя, и ТёмТёмыч искренне надеялся, что, если у него будет ребёнок, то он не будет просить для себя ничего странного.              …Десять лет спустя ТёмТёмыч тоже требовал у Вани срочно понюхать барсука.