В том самом плане

Сначала он предлагает тебе попутешествовать по вселенным. Потом тащит к себе посмотреть новости, где Хоби Браун закидывает полицейских со свиными рыльцами пустыми бутылками, заводя разговор о концепции свободы. Через десять часов обсуждения анархизма, фашизма, расизма и ещё некоторых «-змов» он разрешает тебе переночевать у него. Затем он говорит, что ночевать у него ты можешь, когда захочешь. В следующую встречу он играет тебе на гитаре и протягивает почитать тексты песен, которые написал на досуге. Концертов не даёт, нет — только пару раз играет припев, чтобы уловить мотив. И в конце всего… В конце всего, что между вами ещё не успело произойти… …он крадёт твою футболку. А вместе с ней и сердце. Потому что панки всегда делают, что хотят. Никаких правил. Никакого банального: «Можно мне немного подержать в своих руках твой странно реагирующий на меня орган?» «Чёрт, чувак. Оденься». «А вообще-то нет. Оставь так». Никакого стыда. Совести, быть может, тоже. Однако к ней воззвать — Майлз всё же не теряет надежды. Но не стремится. Зачем ему заставлять Хоби Брауна краснеть за что-то? Разве что, затем, чтобы хоть раз увидеть на его лице румянец. Но, по меркам человека, который в принципе никогда не должен был становиться целью радиоактивной восьмилапой хтони, это невозможно. Единственное, что невозможно, если быть точным, потому что в каждой из вселенных, какие только вообще могут существовать, возможно всё. Только не смущающийся чему-то/кого-то/чего-то Хоби. А потому за двоих кожу на щеках дерёт Майлз. Когда Хоби в какой-то момент перестаёт соглашаться с тем, что крутой (устал просто), и начинает отвечать: — Ты круче. И соглашаться с этим приходится Майлзу. Не то чтобы добровольно. И не то чтобы с явным протестом. Проблемы с тем, чтобы признать собственную крутость, у него нет. Просто… Хоби, кажется, немного его переоценивает. Или дело в другом вовсе. Такое льстит. Такое вынуждает выпрыгнуть в окно в пижаме (кстати, не своей) и сплести паутину вокруг всего Бруклина. Метафорически. Такое способно с ума сводить. Вероятно, не столько из-за романтического окраса, придаваемого объёмным буквам на кирпичных стенах, сколько из-за скрытой в этих словах силы. Потому что Хоби его признаёт как кого-то, кто круче. С вызовом. Без насмешки. Нарушая заповедь «Не сотвори себе кумира». Его признаёт. Вместе с Гвен. И даже значки его носит, которые Майлз постоянно цепляет ему на кожаный жилет с шипами. Хоби в такие моменты всегда говорит: «Аккуратнее. Смотри, не насадись». И здесь всего-то нужно избежать соблазна ответить: «Вот бы на тебя насадиться». Потому что Хоби ничего не стоит расстегнуть ширинку. А Майлз — падок на подобные авантюры. Поэтому, может, и покупает раз за разом новые значки. Чтобы хоть раз увидеть на щеках Хоби румянец, когда этого соблазна не избегает. Однако опыта за сколько-то лет (серьёзно, с этим панком год за десять идёт, Майлз вряд ли сможет назвать даже приблизительную цифру) набрался едва ли. В том самом плане. Чтобы действительно решиться на что-то без лишнего стеснения и не перевести всё в шутку — не самое выдающееся чувство юмора. Зато точно одно из немногих, что способно пробить на смех даже злодея. Можно смело идти на стендап. Гастролировать со своей программой «О наболевшем» по вселенным. Вместе с Хоби или Гвен… чтобы разбавлять тишину барабанными «ба-дум-тсс» и нагнетать дробью. «Возможно, мою программу стоило назвать не «О наболевшем», а «О натёртом». Серьёзно, гайс. У кого-нибудь с собой есть присыпка?» «Однажды кто-нибудь не пошутит про кровь из моих подмышек, и Вселенная… схлопнется…» «Плюсы дружбы с барабанщиками в том, что можно исподтишка к ним подкатывать. Минусы — они не понимают, что под сосиской ты имеешь в виду конец другой палочки». Но это всё, конечно, в разработке. Вряд ли бы Майлз хоть когда-либо стал шутить на подобные, как последняя, темы перед огромной аудиторией. Потому что слишком сокровенное. Это что-то. Делающее уязвимым. А кто знает, как и когда этой информацией смогут апеллировать против человечества — что Майлз по уши влюблён в Хоби Брауна. Да и родители обрадуются вряд ли. Потому что будут переживать, что их сын связался с панком. В том самом плане. В котором Майлз с Хоби связываться избегает. Не готов слышать отказ, даже если ему тысячи раз отвечали «Да». Но не напрямую. Через касания, взгляды украдкой. Молчание — тишину такую, что даже дышать было жалко. Через тексты треков в наушниках: Хоби тоже засыпает с музыкой. Через смех над глупыми шутками. Через украденную еду и одежду. Через бесконечное число разговоров. Через время. То, которое рядом с ним — лучшее. Каждый день, каждый час, каждая минута. Через… …через вселенные. Но этого всё ещё недостаточно. Потому что, ну, мало ли что там можно делать вдвоём и не быть при этом вместе в том самом плане. В котором Майлз с Хоби хотел бы на самом деле быть. Но честно признаваться в этом боится. Даже Гвен, которая давно их с Хоби отношения благословила и периодически спрашивает, сколько там месяцев они вместе уже. И не из подружеского любопытства. С целью, по важности не уступающей спасению человечества. Таким образом надеется точно свести этих двоих, но тщетно. Потому что, по её мнению, Майлз слишком сильно в такие моменты начинает семенить, втаптывая в грязный асфальт любую попытку Хоби ответить что-то вроде: «Кто-то считает?» А следом и математические навыки Гвен: «Месяцев десять точно? После той среды». И про какую среду могла бы идти речь непонятно, ведь каждый день, опять-таки, — повторюсь, каждый день, — легко сойдёт за начало того самого, именующегося, скорее, как нечто потрясающее. В мире, где всё относительно. Есть что-то. Поистине потрясающее. Наравне с падением с высоты без страха разбиться. Хотя в плане чувств Майлз всё же предпочитает спуститься с лестницы и, в отличие от прыжка, ни за что не взбираться наверх снова. С небес на землю больно падать. Но это если забыть, что Человек-Паук, какую вселенную ни возьми, всегда поднимается. И Майлзу раз за разом приходится это делать. Иногда даже чтобы пойти на учёбу, или в магазин. Или в любое другое место, в котором секунды тянутся ожиданием новой встречи с Гвен или Хоби. И с кем из них больше — не всегда сразу получается ответить. Ситуативно всё. Особенно после того, как проводит ночь с Хоби в одной постели, засыпая после игры в Злодеев, которая как в слова, только в имена нарушителей правопорядка. С подробным рассказом об их преступлениях. Для убедительности. Рабочий способ побороть бессонницу. Гораздо эффективнее того, чтобы считать скот рогатый и не рогатый. Хотя, Майлз уверен, веки свинцовыми становятся скорее потому, что голос у Хоби убаюкивающий. По ночам звучит особенно волшебно — когда вполголоса или шёпотом. Немногословно. Жаль. Майлз бы вечность его слушал. Ещё столько же — хотел бы засыпать под его рассказы, иногда к игре никакого отношения не имеющие. Но сегодня они снова говорят о преступниках. Удостаивая чести тех, кого победили совместными усилиями, ведь когда потенциального героя паук укусить ещё не успел, о помощи просить приходится другие вселенные. И Хоби выпадает называть злодея на «С». Где-то в перерыве между воспоминаниями. Только лишь затем, чтобы предаться новым. — Хм, — задумчиво мычит он, потягиваясь. Не сонно звучит. Расслабленно. — Сомниум. — Сомниум… С Земли двадцать-семнадцать. — Ага. Помнишь его? Нет. Вернее… Майлз ни за что бы не хотел помнить Сомниума с Земли двадцать-семнадцать в силу известных только ему одному обстоятельств. Потому что это грязно — закидывать людей в сны, в которых они вольны делать что угодно. С кем угодно. И… как угодно. Нужно лишь воссоздать в голове образ этого кого-то. А дальше — осмелиться на те вещи, которых в жизни ни за что не озвучил бы, потому что не Хоби Браун должен был стать Мэри Джейн Майлза. А может, наоборот никто другой, кроме Хоби. У Майлза ведь всё не по-человекопаучьим правилам. По крайней мере, парень именно это услышал от своего объекта воздыхания. Подыхания — периодически. И бездыхания, когда Хоби поворачивается на бок, оказываясь с Майлзом лицом к лицу. — Помню, — признаётся честно. Врать после того, как даже номер той Земли назвал, бессмысленно. — Ты, кстати, в курсе, что у нас тогда сон один на троих был? — произносит Хоби так буднично, будто интересуется, чем Майлз занят на выходных. Улыбается при этом. Бровь одну вскидывает. — Да не гони, — мотает головой, глаза закатывая. — У Гвен спроси, она была свидетелем. — Свидетелем чего? — Как я поцеловал тебя, когда ты признался мне в чувствах. И мы, вроде как, решили, что мы вместе. «Забудьте про кровь из подмышек. Вселенная схлопнется до того, как кто-нибудь об этом ещё раз пошутит». А Майлз — кончится как человек. Потому что слышать такое и вдруг осознавать, что последние десять месяцев Гвен не просто так могла упоминать ту среду… …знаете ли, бодрит. И весьма бурную реакцию вызывает. Бурлящую, вернее сказать. Кровь в жилах буквально закипает, достигая пиковой температуры в области под глазами: лицо всё пятнами идёт. — Стой… подожди… в том самом плане… вместе? — Йеп. — Всё это время? — С этого дня, полагаю. — Так просто? — Ты слишком долго усложнял. Настала моя очередь упрощать. Потому что панки всегда делают что хотят. Крадут футболки, и сердце. И сон. И целуют без разрешения. Но лишь на словах, ведь в глазах читали об этом на протяжении гораздо дольше, чем десяти месяцев. Ну а что их двоих теперь ждёт дальше — Майлз и сам хочет знать.