Good girl, bad boy

Твой личный Иисус Слышит твои молитвы И заботится о тебе. Твой личный Иисус Слышит твои молитвы. Он всегда рядом. Depeche mode Он видел, что её душе больно. Он чуял, что ей страшно. Страх и боль, переплетающиеся между собой, словно две части одной ДНК. Можно сколько угодно закрывать глаза и лить невидимый воск на своё лицо в попытках на несколько мгновений стать фарфоровой, столь же безэмоциональной, как кукла. Его устраивало даже это. Потому что прятаться от самой себя и от доктора Крейна слишком мучительно. И он знал это. Если — или когда — виги открывала глаза, её взгляд всегда встречался с его взглядом. О, доктор Крейн эмоций не скрывал! Ледяное садистское наслаждение. Ухмылка, полная чувства превосходства и власти. Если она не кричала так, как ему нужно, чтобы крики ласкали его слух, он включал запись воплей на телефоне. Твигги закрывала уши, но это не помогало. В этих раздирающих уши криках она как будто слышала себя. Да, спору нет, доктор Крейн давно не практиковал на ней сногсшибательный газ, но чувство страха осталось на подкорках. Твигги словно любимый и — наверное, но не точно — удачный эксперимент доктора Крейна. Типа «зачем травить испытуемого, если у него уже выработался рефлекс». Так, например, Твигги стала ручной, и она ненавидела себя за это. Поэтому продолжала сопротивляться. Впрочем, доктор Крейн редко когда возражал против этого. Все его требования держались в основном на трёх китах: послушание, покорность, страх. Вот и сегодня он стоял в палате Твигги, долго на неё смотрел, до тех пор, пока она не отвернулась. Тогда он достал из кармана халата медицинские перчатки и скрупулёзно натянул их. И подошёл. Своеобразная игра в «доктора и пациента», в которой игроки никогда не менялись ролями и всегда знали своё место. Точнее, Твигги пришлось это усвоить. За непослушание «добрый доктор» всё же мог причинить ей добро в виде малой дозы токсина. Такой, чтобы Твигги оставалась на плаву, но при этом её непременно донимали бы кошмары и бессонница. Она догадывалась, что он не хотел сломать её окончательно, потому что игрушка-амёба — всё-таки уже не та игрушка. Да, однажды Твигги попросила у «personal Jesus», чтобы он уже отправил её искалеченный мозг в забвение, на что доктор Крейн спокойно ответил: «Ох, дорогая моя, это слишком лёгкий путь». И он продолжил поддерживать её на грани и корректировать любое отклонение в свою пользу. Он так близко, что и без того неподвижная Твигги будто всё-таки становится той самой куклой, которую иногда изображала. Как жук, имитирующий смерть, чтобы хищник его не съел. Только доктор Крейн видел Твигги насквозь. А она прямо сейчас слушала его дыхание, такое удивительно спокойное. Это одновременно бесило и удивляло её. Впрочем, ещё немного, и всё изменится, его дыхание всё-таки собьётся подобно шёлковым простыням. Большой палец лёг на её губы, латекс заскользил по ним. И от перчаток, и от самого доктора Крейна пахло больницей. Наверное, если когда-нибудь Твигги выберется из психушки, этот запах будет преследовать её всю жизнь. Она больше никогда в жизни не переступит порог ни одно поликлиники в мире. И даже если у неё будет аппендицит, она предпочтёт умереть от перитонита, лишь бы только её персональный триггер никогда не кошмарил её. Твигги повернула голову к доктору Крейну, посмотрела на него снизу вверх, сидя на кровати, и коснулась языком перчатки. Она хорошая девочка, она помнила правила игры. Послушание. Покорность. Страх. Это поначалу, когда Твигги только попала в эти застенки, она бунтовала против всего и вся, даже пробовала сбежать, за что под личным наблюдением доктора Крейна санитар как следует познакомил её с электрошокером. Наверное, доктору Крейну до сих пор нравились просветы чёртиков в её глазах, раз он не вытравил её бунтарство вместе с её мозгом. Чтобы любимая игрушка безумного гения не ломалась, иногда он играл сочувствие. Это ложь и издевательство, потому что в абьюзивных отношениях всегда так (хотя Твигги до сих пор не решила, какие отношения у них с доктором Крейном). Но она верила и прощала всё, потому что ощущение нужности и одобрения куда важнее того, что будет потом. — На колени, — скомандовал доктор Крейн. И Твигги послушно и медленно сползла со стула прямиком на колени. И молча наблюдала, как мужчина расстёгивал пуговицы на идеально белом халате. Интересно, у него есть запасной халат, пыточный? И если есть, какой он? Замызганный? В рвоте и в крови? Пациентов, конечно, и эти следы как медали, как награды за тяжёлый труд психопата. Потому что кто, если не он? Тихий шорох молнии. Твигги научилась отвлекаться. В голове тут же начинала играть музыка, и она оказывалась на концерте, который исполняли персонально для неё. Сегодня я грязен Твигги разомкнула губы, подаваясь навстречу. Но я хочу быть чистеньким Рот наполнился теплом и окрепшей плотью. Завтра... Я знаю, что я — лишь грязь Тихий вздох сверху. Твигги закрыла глаза, надо просто сделать своё дело, а музыка пусть играет. Уж что-что, а её доктору Крейну не отнять. Его пальцы вплелись в волосы и больно сжали на затылке. Твигги просипела, но хватка не ослабла. Что ж, плыть по течению, да? Она дерзко смотрела снизу вверх на доктора Крейна, пока он находился у неё во рту. Сарказм не испарялся из его взгляда даже во время такого интимного процесса. Мы — никто В мысленный концерт начала просачиваться вакханалия. В полумраке зала к ней прикоснулись руки, и это непременно руки доктора Крейна. Твигги нужны только его руки. Его пальцы, забирающиеся под резинку больничных штанов, под резинку трусиков. Его пальцы между её ног. Твигги сжала бёдра и поёрзала, ощущая как смазка вытекает на трусики и размазывается по ним. Но мы хотим быть кем-то Однажды во время близости он прошептал ей на ухо: «Ты избранная». Может, даже доктору Крейну ничто человеческое не чуждо. И, как истинная игрушка абьюзера, Твигги поверила. Он ведь приходил к ней. Не раз в неделю или в месяц, а стабильно через день или через два. Может быть, его либидо столько раз и не требовалось интимного внимания, но разве мог он отказать себе в желании держать Твигги в тонусе. Доктор Крейн не давал ей такой роскоши — привыкнуть к нему, несмотря на столь частые посещения. Он всегда был разным. Нежным сегодня. Грубым завтра. Позволял внутреннему садисту выйти наружу на третий день. И разве мог кто-то возразить ему, лечащему врачу Твигги? Когда мы умрём Естественно однажды Твигги пригрозила ему, что всё расскажет медсёстрам! И тогда, во время близости, он с упоением шептал, какая у него власть и как он использует её против Твигги. Как будет травить её мозг, при этом не давая скатиться до состояния овоща, чтобы она осознавала собственную немощность и весь кошмар. Они поймут, кто мы такие Она вцепилась в крепкие, но худые бёдра доктора Крейна, принявшись активно стараться языком, намереваясь приблизить его удовольствие, чтобы он велел ей сесть обратно на стул и широко раздвинуть ноги. Чтобы он встал позади неё, прижался к её спине, наклонился к её уху. Чтобы она слушала его дыхание. Чтобы его пальцы наконец сделали то, что во всю воображала Твигги. Тогда она снова простила бы его. Доктору Крейну плевать, но ей не плевать. Всепрощение — единственное, что остаётся человеку, оказавшемуся в руках у психопата. Болезненное, жертвенное всепрощение. Как самобичевание рыцарей какого-нибудь пресвятого ордена. Всепрощение как аутоагрессия. Мы — никто Лицо доктора Крейна в поту. Твигги наблюдала, как менялись его эмоции, как стальная непоколебимость пала. Глаза, обычно колючие и ледяные, теперь не испепеляли. Он отпустил волосы Твигги и положил ладонь ей на голову. Но мы хотим быть кем-то Рот наполнился солоновато-горькой искупляющей терапией. Твигги проглотила «пилюлю» и выжидающе посмотрела на доктора Крейна. Её лицо тоже в поту, а сама она в предвкушении. Однако доктор Крейн заправился, застегнул халат и, зачесав волосы назад, надел на лицо привычную маску ледяного безразличия и направился к выходу. Понятно. Твигги вытерла рукавом припухшие губы. Бесполезно даже пытаться взывать к совести мистера Надменность. Она всё-таки перебралась на кровать и похлопала по стоящему рядом стулу. — Принесёте мне книжки? Доктор Крейн остановился у двери и сунул руки в карманы халата. Его глаза даже будто блеснули за стёклами очков. — Какие? — заинтересованно уточнил он. Твигги поправила вырез больничной футболки и закинула ногу на ногу. — «Оно» и «Сияние» Стивена Кинга. Крейн одобрительно кивнул и уточнил: — С кем ты меня ассоциируешь? Сквозь призму твоего сознания я Пеннивайз или «Оверлук»? «Пеннивайз по чётным числам и “Оверлук” по нечётным», — подумала Твигги, но вместо ответа попыталась загадочно улыбнуться. — Что ж, — только и ответил доктор Крейн, затем открыл дверь и вышел. Ключ повернулся в замочной скважине, и воцарилась тишина. Он всегда приносил ей те книги, которые она просила. Иногда что-нибудь добавлял от себя. Например, «Воображаемый друг» Стивена Чбоски или «Голод» Алмы Катсу. О, и «Ритуал» Адама Нэвилла. В своё время она уже читала Кинга, но пришло время снова встретиться со старыми-добрыми чудовищами и попробовать положить их на чашу весов, чтобы сравнить с чудовищем нынешним.