Всем тем, кто жаждет, да и мне

Как понять, что ты можешь перетерпеть, а что не терпит твоих попыток? Как осознать, когда наступает конец? Джисон идёт, опустив голову вниз, так как белые от снега поля вокруг неприятно давят на глаза и голову, и так уставшую от этого мира. Искрящийся белый слой хрустит под ботинками уже добрых полчаса, пока парень идёт по этому безлюдному месту. Как понять, когда ты делаешь правильный выбор, а когда совершаешь ошибку? Хан думал, что пока будет идти от дома до вокзала – он одумается, взвесит "за" и "против", развернется и пойдёт домой. Но как только в голову проникала мысль о доме – следом шла и вторая о том, что там ничего не изменилось. И он продолжал идти. А с чего бы дома чему-то измениться? Там ведь всё абсолютно в порядке. Мягкая кровать, еда в холодильнике, творческий беспорядок, чистая одежда, техника, мягкие игрушки, чьи-то подарки. Всего этого должно быть достаточно, чтобы комфортно жить, даже больше – наслаждаться жизнью. Вот только Джисон этого совсем не ощущал. Он учится в вузе, имеет различные хобби, хорошо кушает и высыпается, у него, вроде как, есть друзья, с кем он может поговорить и повеселиться, у него полная семья, которая ни в чём его не ограничивает, всегда идёт на встречу, поддерживает во всех начинаниях. У Джисона никогда не было ни единой причины париться о чем-то, даже самой малейшей. Все его проблемы были решимы, как будто и самих проблем вовсе никогда не существовало. Вот только Джисон день за днём перманентно ощущает, что не хочет жить. Каждый день, проходя самые разные жизненные события, он осознавал, что всë является необъяснимо скучным и понятным. Тем, что совершенно не способно вызвать в нём хоть каких-то эмоций. Его не то что ничего не радует или печалит, его невозможно даже удивить чем-то. Люди вокруг него ощущались запоздалым эхом, когда смеялись, активничали, оживлённо беседовали, а Джисон ощущал себя неловко, словно он слишком глуп, чтобы понять шутку и смеяться над ней, словно он слишком занудный, чтобы переживать о чем-то, словно он психопат, не испытывающий никаких эмоций, доступных людям. Всю жизнь у него были все его хотелки. Любая его внезапная идея начать новое, даже самое странное хобби, вызывала у родителей поощрение и даже, казалось, бóльший энтузиазм, чем был у самого Джисона. Слушая то, как одногруппники жалуются на тараканов в общежитии, на быстрозавариваемую лапшу три раза в день, на недостаток сна и большое количество заданий, Хан ощущал себя так отвратительно. Потому что сам он жил в чистой квартире, у него был полезный, питательный рацион и здоровый сон, у него все получалось, не на что было жаловаться. Но он никогда не ощущал себя счастливым. И от этого умозаключения становилось ещё тошнотворнее. Джисон ощущал себя разбалованным, хоть его семья и не отличалась большим достатком. У них всегда хватало на всё, что нужно, и чуть больше, но Джисон ощущал себя ребенком с золотой ложкой во рту, хоть таковым и никогда не являлся. Он не был ни капли разбалован, но ему казалось, что говорить о том, что он несчастен, ему просто-напросто запрещено. У него спросят "почему", а он и не сможет ответить, потому что сам никогда не знал. Пнув ледышку носком ботинка, он всё же поднимает голову и сбрасывает капюшон. Слева продолжается редкий невысокий лес, а справа, спустя пару стальных рельс, простирается поле, а где-то вдалеке виднеются частные дома. Ничего не испытав, как и за весь его путь до сюда, Хан вздыхает и вновь опускает голову. Как бы ему хотелось, чтобы у его состояния была причина. Так ведь было бы в сотню раз легче. Как совершать глупые поступки, так и объясняться, почему они были сделаны. Было бы так сильно проще, если бы он страдал от неразделенной любви, или его били родители, или унижали сверстники, или он был страшно болен, что угодно, хоть что нибудь. Но в его жизни не было абсолютно ничего. Было всё, но совсем ничего. Его проблему не сколько глупо было произносить вслух, сколько бессмысленно. Джисон долго думал над тем, нужно ли ему писать прощальное письмо, а главное, что в нём написать. Объясниться? Он не знал как. Поэтому он просто оставил на столе небольшой листок с одним лишь словом: «извините». Он мотает головой, хмурясь, словно от головной боли. Джисон устал от этих мыслей, устал думать, устал искать причины, устал жить с этой своей странностью. Он просто устал. Поэтому он принял решение идти дальше, просто пиная кусочек льда до тех пор, пока тот не укатится в сторону леса, а он в свою очередь не нащупает стопой ещё один подходящий кусок. И так по кругу. Главное – уже перестать думать, потому что если бы Джисона было два и он говорил все свои мысли вслух, то стопроцентно бы заебал себя второго. Он сам себя неимоверно заебал. Кончик носа уже не ощущается из-за мороза, а руки, убранные в карманы куртки, вдруг ощущают вибрацию от телефона, до этого момента тихо лежащего рядом с одной из ладоней. Достав его, Джисон видит сверху лишь сообщение от мчс о предстоящей завтра метели и низком градусе. Хану было бы абсолютно всё равно, если бы ему кто-то написал, он бы все равно не ответил, даже не прочитал. Для него уже ничего не имеет значения, он уже потерял надежду на то, что его что-то остановит. Но, возможно, не всю. Ведь выбирая способ, которых существует очень много, он выбрал именно поезд. Джисон надеялся, что, услышав или увидев скорое приближение состава, он пробудит в себе тягу к жизни. Что грохот, доносящийся от поезда, что-то изменит в его голове. Так как телефон всё равно оказался в руках, он решил перепроверить расписание. Поглядев на таблицы с временем, он убеждается, что его план идёт как надо. Убирая телефон назад в карман, замерзшие пальцы его не удерживают и он проваливается в снег. Кратко вздохнув, Джисон останавливается и наклоняется в его поисках, но вдруг замирает. Чуть развернув голову, он замечает фигуру за десяток метров позади. Чёрная куртка, быстрая, как и у Джисона походка из-за холодной погоды, капюшон, руки в карманах, опущенная голова. Как долго он следует за ним? Отряхнув телефон от снега и засунув неприятно мокрым обратно в карман, Хан поднимается и ускоряет шаг. Почему он не заметил его раньше? Он ведь специально долго шел от станции туда, где не будет никого, кто может испортить его план. Может, стоит пойти в другое место? Или же остановиться, позволить человеку пройти вперёд, а самому остаться тут? Что люди вообще могут здесь делать? И эта мысль его останавливает. Глупо смотря перед собой, Джисон прокручивает ситуацию в своей голове и не может больше сделать и шага. Действительно, что люди могут здесь делать. Он оборачивается и, постояв пару секунд, обдумывая свой внезапный порыв, двигается в сторону человека. Тот ничего не замечает из-за опущенной головы. Как иронично. В голове Джисона пролетает мысль о том, что он всё-таки сошёл с ума и его преследует двойник. Вот только завидев заснеженные носки чужих ботинок, незнакомец вздергивает голову. Его взгляд немного напуган, хотя скорее удивлен или встревожен. Нос краснее, чем у Джисона, а ещё шелушится и скоро начнёт кровоточить – его терли, вероятно, каждую свободную секунду. Губы искусаны и поджаты, являют собой странный изгиб, пока что непонятно, какую эмоцию несущий. – Ты что здесь делаешь? – звучало грубее, чем было в голове. Джисон понимает это по промелькнувшей смеси испуга и непонимания в глазах напротив. Они красные, а ресницы слипшиеся. Он плакал? – А ты что здесь делаешь? – Это не важно. Уходи отсюда. – Почему? Джисон хмурится, а рука рефлекторно сжимается, слово он сдерживает себя, чтобы не ударить со злости. Это действие Хана немного пугает, хоть он и осознает, что никогда бы не поднял руку на человека. – Тебе нельзя тут быть. – Да почему? – парень искренне не понимает. Но, кажется, его это не прямо-таки колышит до глубины души. Голос остаётся более менее спокойным, если не брать в расчёт дрожь от холода. Джисон не знает, что ответить. Он не знает, зачем вообще обернулся и пошёл к незнакомцу. Чего он ожидал? Что тот послушает, понимающе кивнет и зашагает назад? Так глупо. И почему-то нервно. И вот они стоят, с недоверием глядя друг на друга, но каждый из них где-то на подкорке точно понимают, за чем именно они сюда пришли. – Ты не можешь идти за мной. Незнакомец выдыхает носом и понуро жмурится от неприятного ощущения, когда трëт нос пальцами в серой перчатке. Он делает шаг, отчего Джисон испуганно отступает, почти отпрыгивает, и огибает его плечом, оказываясь впереди. – Значит иду с тобой. Скрипучий снег оживляет это тихое место. С виду тихое, но в этой тишине мысли становятся у громкоговорителей и не терпят перебивов. Джисон идёт рядом с парнем и думает о том, что ему делать. Он даже не может представить каким образом... Нет, всё же, ему страшно думать об этом действе. Почему-то, если бы это касалось только его одного – это бы его не пугало. Поэтому он решает спросить о том, что своим звуком надоедает уже несколько минут. – Ты плачешь? Ответ не заставляет ждать, но сопровождается взглядом, интересующимся с каким выражением лица был задан вопрос. – Периодами. – А сейчас? – Сейчас нет. Но нос всё ещё течёт. Джисон молча лезет вглубь кармана и достаёт салфетку, которую дали бесплатно в каком-то фудкорте. – Спасибо. Хан выдает привычное блеклое "угу" парню в ответ, пока тот шумно высмаркивается. После этого снова повисает молчание, разбавляемое лишь шагами, но Джисон в один момент замечает, что оно перестало быть неловким. И голова его почему-то перестала вопить вопрос "как это будет?" и мысли стали снова похожи на те, с которыми он сюда пришёл. – Поезд будет здесь примерно в 12:50, – произносит он, оглядев местность, чуть повертевшись. Они могли бы остановиться даже здесь. – Хорошо. Настолько невозмутимый ответ, что Джисон даже испытывает желание сделать смешок, но быстро пресекает это чувство на этапе самой диафрагмы. Незнакомец сначала стоит, оглядывая рельсы как-то странно, будто большой диван, на котором он не знает, как расположиться, а потом, убрав рукавом бóльшую часть снега с маленького участка, падает туда коленками и устраивает голову на стали. Джисон почему-то замирает от этого зрелища и, глупо замедлившись, с рваным вздохом так же опускается на колени. Оказавшись с ним лицом к лицу, разум вдруг становится пустым. Они будто два друга на ночевке, лежат на одной подушке, потому что не нашлось второй. И это так абсурдно, но почему-то не неправильно.

12:00

– А почему периодами? – Мне кажется я плачу абсолютно из-за всего. Меня это в себе раздражает. В последнее время я плачу практически постоянно. Сейчас, вот, почему-то не плачу. Но, думаю, скоро начну. – Насколько скоро? – Зависит от того, какой следующий вопрос ты хочешь задать. – А ты бы хотел задать какой-нибудь? – Когда ты последний раз плакал? Джисону приходится заставить своего собеседника подождать, пока он копается на полках своего сознания, натыкаясь на какие-то события, которые, как и все, лишены какой-либо яркости. Нисколько не отличаются, не выражаются. – Я не помню. Может быть, я вообще никогда не плакал? – Ты чёрствый? – звучит со смешком, от которого на глазах незнакомца проступает влага. Видимо, "скоро" уже наступает. Хоть он и совсем не выглядит грустным. – А вдруг я и правда чёрствый? Знаешь, я совсем ничего не чувствую. В глазах напротив он видит тепло, отчего-то согревающее погруженные в снег колени. Чужая спадающая челка, слабая, но заметная, странная для их ситуации улыбка, треснувшие губы – всë это кажется таким правильным сейчас. Джисон задумывается, как выглядит он, лежа на рельсах. Кажется ли он незнакомцу тоже правильным? – Чтобы земля стала мягкой, туда нужно налить воды. Тогда из неё могут вырасти цветы. – К чему это? – Не знаю. Я люблю землю. Она вкусно пахнет. – Не обращал внимания на то, как пахнет земля. – Возможно, именно поэтому ты пришёл сюда умереть. Они замирают, даже не дышат. Но не потому что это звучало грубо или неуместно, просто один из них наконец произнёс то, что должно было прозвучать в самом начале, в самом первом вопросе. Это ощущается как лопнувшее стекло, как что-то между ними, что вроде не сильно мешало, но теперь они видят друг друга гораздо чётче. Теперь им точно нечего бояться. Бояться? О каком страхе может идти речь, когда их щеки медленно становятся с рельсами одним целым.

12:15

– А почему ты пришёл умереть? – Потому что я перелил свои цветы. Теперь они тухнут и гниют. Но мне очень нравится их поливать. Джисон отметает мысли-вопросы, о чём они вообще говорят, и решает просто позволить языку и губам выдавать то, что рождается первым где-то в глубине. И это, вероятно, лучшее его решение. – Они уже умерли? – Я сам привел их на встречу со смертью. – Почему? Они страдали? – Да. Слишком много, слишком ярко, всего слишком слишком. Это невозможно переварить, никак переработать, нет сил, нет возможности перевести дух. От этого, кажется, уже невозможно дышать. Слишком много. Слезинки катятся по щеке вниз, а дальше и на металл, но незнакомец не обращает на это ни малейшего внимания. Видимо, и правда привычное дело. – А где... где ты берешь эту воду? На Джисона смотрят так, словно он задал самый глупый вопрос в его жизни. – Вода повсюду. Вода в утре, в завтраке, в опоздавшем автобусе, в скучной паре, во вкусном обеде и даже в бессонной ночи. Вода во всем. И в радостях и в неудачах. – Тогда моя жизнь – засушливая пустыня. Незнакомец задумчиво молчит. – Может ты просто не можешь представить её цветочной поляной? – Почему же? Могу. – А себя среди цветов? Джисон поджимает губы, а парень напротив улыбается. – Ты и сам должен быть цветком. – А ты цветок? – Я уже скоро стану перегноем. Возможно, я стану началом для чужих цветов. – А ты хочешь им быть? – Что? – вряд ли он не расслышал. Хочет услышать что-то другое. Джисон медлит лишь секунду из-за мозга, который даёт заднюю с непривычки от разговоров об этом. – Ты действительно хочешь умереть? – А разве у меня есть другой выбор? Я чувствую слишком много, всей моей жизни не хватает для одного моего тела. Кажется, что я при рождении собрал такую комбинацию обстоятельств, которая не пришла бы на ум самой вселенной. В моей жизни слишком много, что я не знаю, за что взяться, чтобы просто выжить. Я не могу даже вздохнуть спокойно, понимаешь? – Буду честен, не понимаю. Ведь в моей жизни нет совсем ничего. Я не знаю, где найти эту... воду. Мне кажется, всю жизнь ищу, но она, как будто... мне не нужна? – Она нужна всем. – Но меня не интересует абсолютно ничего. Меня ничто не волнует. Я просто ощущаю себя лишним. – Лишним, потому что у остальных есть вода? – Наверное.

12:30

– Говори что-нибудь ещё. Пока ты говоришь мне не хочется плакать снова. Джисон задумчиво кивает, насколько позволяет их положение. Интересно, каково быть эмоциональным? – Из-за чего тебе хочется плакать в данный момент? – Из-за того, что я не хочу, чтобы это всё заканчивалось. Из-за того, что я не могу исправить обстоятельства, в которых живу, как бы не пытался. Я стараюсь изо всех сил, но я в яме из которой невозможно выбраться. – Семейное положение? Деньги? – предполагает Хан спустя некоторое время. – И это тоже, – невозмутимо пожимает плечами. – Мне жаль. – Зачем же ты меня жалеешь? – Всех тех, кто умирает, становится жалко. – Но я же ещё не умер. – А разве это значит, что я смогу тебя переубедить? – Переубедить другого не совершать суицид гораздо легче, чем убедить себя не умирать самому. – Возможно. – А ты бы хотел передумать? Джисон смотрит на чужой красный нос и щеки, стеклянные глаза, полные искренности и детской инфантильности, и думает. Хотел бы он передумать? – Каждый хочет передумать. Мне бы зацепиться за что-нибудь, ухватиться за самую маленькую надежду, что все изменится. Хотя бы чужую, потому что своих надежд у меня уже не осталось. Я бы хотел передумать. Умереть всегда можно, но я не могу позволить себе упустить то, что может сработать. Проблема в том, что пока что ещё ничего не сработало. Они вдруг замолкают, задержав дыхание, потому что им, наверное, показалось. Но нет. Это рельсы трясутся под их ушами от приближающегося поезда. Джисон достает телефон из куртки, чтобы посмотреть время.

12:45

– Скоро, – лишь произносит он твёрдо, но где-то внутри испытывая горькую жалость к ним двоим. – Знаешь, мне бы просто найти того, кто забирал бы у меня лейку с водой. Джисон молчит, обдумывая его слова. – А ты поможешь мне найти воду? – В крайнем случае, я могу поделиться своей. Сердце замирает, а душа уходит в пятки. Джисон думает, что от появившейся надежды, но не только она приводит его в чувство до мурашек. Грохот поезда, приближающегося к ним так опасно быстро. – Мы даже не знакомы. Вдруг ты меня обманываешь? – Я Минхо. Зачем мне врать тебе? Покалывающие кончики пальцев, грохочущий пульс в ушах, горячие щеки, мокрые глаза. Джисон живой. Он живой прямо сейчас. Он чувствует своё тело. Джисон не знает, что будет делать дальше, но единственное, что ему сейчас хочется – не прекращать жить. – Спасибо, Минхо.