Гербарии

      Нюша извиняется бегло, зажимает рот рукой и выбегает на улицу как есть, в лёгком розово-белом сарафане, несмотря на вечерний воздух, холодный до гусиной кожи на голых плечах. Горло горит, разрывается кашлем, краснеют лицо и шея, слезятся глаза, и Нюша опирается одной рукой о стену, другую поднеся ко рту, ловя смятые, порванные, в крови листья папоротника, и дрожаще-облегчённо выдыхает, когда кашель обрывается.       Совунья с сочувственно сведенными бровями появляется в дверях. Накидывает на плечи Нюше вязаную кофту, заводит в дом, поглаживая по спине, разливает тёплый чай с травами, продолжает прерванный рассказ и делает вид, что этого эпизода не было, только постукивает по губам как бы между делом, и Нюша, непроизвольно облизывая свои, чувствует на языке солоноватую кровь. И сжимает крепче в ладони обрывки папоротника.       Совунья качает головой, но ничего не говорит.       Нюше становится стыдно иной раз - Совунья о ней переживает, хочет помочь, да только от Нюши не добьёшься ничего, ни рассказа, ни имени, ни хотя бы растение показать, лишь умалчивание и искусственно-весëлое "всё в порядке!", - но она упорно продолжает делать вид, что всё хорошо.       Только собирает по ночам кусочки папоротника, нежно-зеленые, промокнутые салфеткой с буроватыми пятнышками от прошлых разов, как пазлы и вклеивает на тетрадные листы.              А потом забегает к Лосяшу, спрашивает у него гербарий и говорит слишком громко, до наигранности бодро, чувствуя, как саднение в горле исчезает рядом с ним, в горчичном свитере с воротом по подбородок, шмыгающим носом, уходящим кашлем, с вьющимся паром из чайной кружки, и заглядывает ему через плечо, рассматривает хаотично-округлые закорючки почерка, штрихи планов, и на привычном "На нижней полке, слева, любознательная моя" берёт валяющийся на столе карандаш и подрисовывает в уголке схемы ромашку, перегибаясь через плечо Лосяша, стараясь не коснуться, но ощущая животом через ткань платья шерсть свитера.       И отходит к потрёпанному томику гербария как ужаленная, прячущая под холодными ладонями горящие щеки и не замечающая пристально-внимательного мужского взгляда.       "Я заберу домой, хорошо?" - и, не дожидаясь ответа, - "спасибо, ты лучший! Занесу завтра"       Дома Нюша выводит пальцами линии нарисованного папоротника нежно-трепетно, с чем-то щемящим в груди, касается страниц в тетради, оглаживая контуры настоящего, вырвавшегося из лёгких, бережно, боясь иной раз надавить слишком сильно, а то и вовсе дышать перестаёт, замирает, представляя, как Лосяш бы посмотрел ей из-за плеча и как бы расцвёл улыбкой его рот с ласковым "Вам впору самой создавать гербарии, аккуратная моя", и выходит из комнаты подышать, да только даже снаружи, среди розовых кустов, не может перестать думать о лежащей в доме книге и о руках, когда-то державших её.       В которых ей самой бы оказаться хотелось.       Наливается алым закат, уходит солнце, и Нюша подрывается - чего ждать утра? - и, разгоряченная, летит к Лосяшу, запыхавшаяся, знающая, что рядом с ним станет легче, а папоротники останутся лишь на страницах. Она открывает дверь размашисто, роняет обрывочное "Пораньше решила занести!" и никого не находит, только компьютер мигает включённым экраном. Нюша заходит, поникшая, ставит книгу не глядя, не помня, откуда брала всего-то днём, да только роняет зелено-коричневые томики и кидается быстрее поднять - и замечает взволнованно засушенные цветы.       И во всех книгах, до которых Нюша только может дотянуться - засушенные ромашки, спрятанные меж страниц.