Плесень

Когда перед Дином появился Кастиэль с умилительно-страдальческой улыбкой наперевес, горло цепко обвивало собачьим ошейником. Дин в безумном моменте видел себя метафоричной псиной: вот его миска, вот лоснящийся хвост, бьющий из стороны в сторону как маятник с отсчетом начала конца, а вот цепи и шипы, вывернутые наизнанку. И Дин как-то горько, унизительно осознал — псина как была нелепым клеймом принадлежности с отпинанной бочиной, так и осталась, и происходящий артхаус начал его отчасти веселить. Самый неудачный момент — тление гнева в серебре глаз — Дин схватил воздух в дюйме от бежевого плаща. Доля случайной секунды, вот они молча стояли друг напротив друга, поглощенные вакуумом в дикой бойне посреди сосен и трупов, а вот Дин для галочки вшиб лезвием меча монстру в правое плечо и его засосало в воронку. Глаза в крови, руки в крови, кожа в крови, вся жизнь Дина — сплошная кровь, Кастиэль знает это, всегда знал, и Дин схватился за него как в последний раз. За кромку его бежевого плаща. Он тоже весь в крови. И Кастиэль в крови. Они — почти одно целое. Пальцы замерли в сраном дюйме от него. Дин не спал после Чистилища, а если спал, то ему снился Кастиэль. Кастиэль всегда говорил похоже: «Я пришел рассказать тебе правду», — его голос с надсадой, но спокойный и гордый, и улыбка сползала с лица Дина черным мазутом, словно там ей не место. Сердце у Дина тоже в крови, он хватался за него как бы из глупой солидарности с самим собой — сделать вид, что там еще есть нечто живое. Дин чисто из принципа всегда хотел переспросить. Из гнева, из выцеженной в миллиграммах ненависти — той, которую он плодотворно выращивал в себе все то время, проведенное после Чистилища. И он передергивал плечами: «Ты что?» — словно давал шанс сбежать от этой нелепой встречи еще разок. Вычленить из той бесконечной вереницы возможностей не притворяться еще момент, забыть, а потом увериться, что все вокруг — дурной сон, случайно оживший в реальности. Помечтать — я закрою глаза, сосчитаю до десяти, а ты исчезнешь отсюда в один оборот секундной стрелки, и не оставишь после себя ничего, что неожиданно могло бы напомнить мне о тебе. Ведь я не могу смотреть тебе в глаза. Я не хочу думать о том, как тебя не спас. Правда? Давай? Но Кастиэль смотрел на Дина так, что становится ясно — ничего не кончится просто. «Просто» в этом мире вообще не бывает, только не с ними, не сейчас. В животе лениво затевался ужас. Весело и иронично переставало быть по щелчку пальцев, Дин будто разом понимал, что вот сейчас — не смешно, и давно перестало быть, на самом-то деле. Голос у Кастиэля безжизненный, тронутый небытием, словно он из прошлого — из далекого прошлого, когда только спустился к ним — и все человеческое в нем мертво, так и не выродившись. Это не попытка в игру «пан или пропал», это — намеренная экзекуция самого себя же, Дин понимал, хотел смеяться, но в горле застревало все дерьмо, копившееся годами. Или этакое миролюбивое предложение взяться за руки, чтобы обхаркать и обоссать все то чистое в прошлом, что еще могло считаться таковым. Или фееричные конец и титры, предвещающие скорые слезы. «Ты не убивал меня. Ты мог спасти меня, но я не захотел. Я сам себя убил дважды. И ты, что самое глупое, знаешь это», — внутри Дина все обваливалось. В животе словно рождался айсберг, становилось холодно и неуютно быть. Хотелось снять кожу, повесить на вешалку и вежливо попросить отчистить костюмчик от всего дерьма, налипшего на фасад лицемерного почти-агнца почти-мученика. Кастиэль говорил: «Я себя убил. Живи без меня дальше, Дин Винчестер, похорони меня на своем личном кладбище». И Дин просыпался. Погодя еще несколько таких же эйфоричных кошмаров, сон пришлось вычеркнуть из рациона в принципе — вредит здоровью. Сэм сказал, что это пройдет, хотя сам до конца не понимал, что именно подразумевает под размытым «это», и Дин искривился, потому что хотел огрызнуться. Сэм целый год был счастлив без него — ну что на это сказать? Процитировать «Терминатора»? Аста ла виста, бэйби? Дин слеп и глух, а чтобы Сэм перестал доставать, бросил одно простое — я убил его, когда оставил там. Сэм больше не зарекался лезть в душу, Дин молчаливо благодарен хотя бы за это.

///

В «Клэй-Эм Маркет» Дин купил несколько банок химозной содовой и парочку полуфабрикатов разряда «закинь-и-ешь», кассирша посмотрела на место, где у человека должно быть лицо как бы с беспокойством, будто не зная, предложить ли вызвать помощь или за это ее пристрелят пулей промеж глаз, Дин улыбнулся ей как смог — губы у него в крови, глаза в крови, ресницы слипшиеся, только руки вытер свалявшейся тряпкой с багажника «Импалы». В крови Дин чувствовал себя превосходно, почти как дома, и был счастлив чуточку больше, чем когда рвался из Канзаса, где остался кочевать обиженный на весь мир Сэм, в Висконсин, как бы «по делу». Дин покачал кассирше головой, улыбка ее пугала, и та молчаливо пробила все товары, учтиво укладывая в шелестящую майку. Милуоки выдавливал все гноившееся, что только могло еще существовать у Дина в сердце — мирное о-городишко, блажь и удаль под слепым протекторатом — Сэма не было на ближайшие пятьсот километров, Бенни припеваючи удалил его номер из контактов. Кастиэль больше не снился, потому что Дин в принципе не спал. Сказочное настроение. «Я щас сблюю», подумал Дин, разглядывая мотель «Дом у дороги» под эгидой цветной ночи — в Милуоки слишком много белых вывесок, если сворачивать с главных улиц, и город утопал в грязном рассеивающемся свете с рекламой кредитных ставок и ипотек на «американскую мечту». В засратом номере — тошнило — горел приглушенный желтый свет. Дин из чистой солидарности с хрен знает каким количеством сломанных ребер не кинулся на кровать с разбегу, каналы переключал сугубо одним пальцем, также одним глазом смотрел половину программ — второй заплыл еще на пути домой из вампирского гнезда. И в целом Дин один. Вместо того, чтобы умыться, Дин десять минут стоял под хлещущей струей холодной воды, пока та послушно заливалась в нос, уши, за шиворот, на язык. Кровь сходила с кожи пластами свалявшейся гнили, едва ли впечатляет, бесит само осознание факта, а не сознание собственного «я». Сэму было плевать. Дин улыбался как скалился. На второй день к сломанным ребрам, заплывшему глазу и куче порезов, обработанных скудной аптечкой, навалилась лихорадка. Мозг гипнотизировал мысль обратиться в больницу энное количество времени, уныло пережевывая ток-шоу по национальному и порно за три доллара и десять центов в час; Дин едва не нашел компромисс с собой, когда пытаясь подрочить, его член попросту не встал от боли, концентрирующейся в груди. «Справлюсь», — это было похоже на приказ самому себе. Как только Дин представил, что может тянуть за собой визит врача, желание упало туда же, где покоилась его эрекция. Дин вытерпел еще ночь, выжидая стойкости организма, проваливаясь в небытие и оказываясь в Чистилище секунда в секунду, а потом позвонил единственному оставшемуся в живых существу, старательно делающему вид, что ему не насрать — Розмари. Розмари, появляясь на пороге, смотрела на него с немым упреком — спасибо, что не вслух, — и Дин очень отстраненно, будто не сам кинул ей сигнал СОС, кивнул ей, потому что чувствовал — это сложно. Сложно смотреть в глаза ошибкам прошлого, которые будут гноиться и цвести, пока сам не издохнешь. Дин тоже не смотрел на себя в зеркало — хотелось блевать. Они выделили друг другу ровно десять секунд молчания, чтобы не поругаться сразу же. Дин предстал на пороге во всей красе: синяки, ссадины, кровоподтеки и испарина на лбу. Вид, конечно, как всегда впечатлял. Ее рука дернулась, пальцы сжались в кулак, остановилась на полпути. Дин все понял и отошел. Бессмысленное из ничего, как когда-то сказала ему она, и Дин все еще помнил, как некрасиво они попрощались перед тем, как он провалился в Чистилище. — Привет, Дин, — Розмари первой нарушила молчание и нервная дрожь в конечностях отпустила, исчезла, как протаявший лед на реке, стоило Дину услышать в ее голосе страх. Может быть, отчаяние. Но не ненависть. Она прошла мимо, втаскивая за собой пакет с медикаментами, уместила тот на стол, мимоходом осмотрелась: плесень, сырость, тухлость. Сбитые простыни на кровати, смятая рубашка в клетку на спинке стула, недопитый виски. Дин щелкнул замком два раза, прежде чем повернуться и посмотреть на нее; они не виделись год, ее лицо вызывало в нем воняющий самоуничтожением за милю трепет. «Я бы тебя убил, да Сэмми вступился», сказал Дин на прощание, а потом Розмари пропала, словно ее никогда не было в их жизнях. Глупее всего ощущалось сердце, вопящее о ликовании, вразрез этому Дин хмурился и как бы нейтрально, очень по-отечески заметил: — Мари, располагайся, — что говорят такие, как Дин Винчестер, таким как Розмари МакЛауд? Вопросительно-доверительный взгляд по голой инерции сменился серьезным, с обозначением вслух: — Может я и сдохну, но точно не в сраном мотеле с названием «Дом у дороги», у них у самих еще не развился рефлекс блевать, когда видят эту вывеску? — это даже не звучало агрессивно, если не прислушиваться. — Скорее всего два ребра, возможно, несколько плохих царапин на спине, ну и глаз, но его пик ты не застала, скажи спасибо. Одноглазая куколка из меня вышла прелестная. Дин четко, по-солдатски очерчивал грань появления Розмари здесь и сейчас — ни больше, ни меньше. Нотаций, уговоров, чувств, ненависти, жалости, жалости, жалости ему и так хватило на полжизни вперед. Сэм справлялся в одиночку — перечислили, проверяйте. — Хорошо, конечно, когда есть все эти штучки-дрючки с прикладыванием ладони ко лбу и мерлиновыми заклинаниями, но Каса тут нет, так что… Как будто Дин приходил и устраивал всем представление на кардстоковой сцене, лишь бы хоть секунду не думать о том, что на самом деле он сделал — мертвое имя срывается в шутку, от которой надо рассмеяться, чтобы не заплакать. Дин осекся, смялся, лицо Розмари тоже искривилось, как пергаментный лист, зажатый в кулаке. Трещины, зарубки и стертые буквы отразились в ее полном гнилой, такой же, как и она сама, любви к нему. Дин отвернулся и прошагал к кровати, мерно выверив каждое место, куда опускать стопу. Так было проще делать вид, что не замечал. — Дин… Она осеклась. Дин подавил в себе неяркую, но колкость: — Пустое. У меня было много времени осмыслить, но в Чистилище то и дело норовят укусить за бок. Левиафаны не ценили моих порывов к откровениям. Зато очень нравилось вампирам. «Ах, твоя зеленоглазая подружка оказалось ведьмой и все время вам врала! Врала тебе!» Ну ты понимаешь. Они не лучшие психологи, — брови сдвинулись друг к другу вразрез слов, обличающих давно утрамбованную между ними правду. Дин игрался. И Дину нравилось резать старые шрамы. — Надеюсь за этот год ты, как и Сэм, обзавелась собакой, лимонным пирогом и парой-другой весомых аргументов, почему ты все еще жива, мне надо услышать что-то хорошее — так скажи, что у тебя все хорошо. Ну и что ты принесла с собой какой-нибудь анальгетик, чтобы всадить мне его в ногу. А, и свои магические шурлы-мурлы, если вдруг. Иначе зачем это все, Розмари? Она повернулась к Винчестеру, проскользила укоризненным взглядом со взъерошенных волос мужчины на хмурое лицо, дрожащие тени от длинных ресниц, с напрягшихся мышц шеи и карты пульсирующих вен на расцветающие всеми оттенками лилового синяки. Дин поймал ее взгляд на автомате. Багровые оттенки гнева сменились на прозрачное до самого дна отчаяние, которое стыло в уголках зеленых глаз. — Какая же ты свинья паршивая, Винчестер. Дин хмыкнул, хоть это и было больно. — Стараюсь соответствовать. — Когда в следующий раз соберешься звонить, не забудь упомянуть мне, что ты начнешь ерепениться еще добрые полчаса, чтобы я постаралась не спешить тебе с другого конца Америки, впопыхах запрыгивая в тачку с одним-единственным рюкзаком, а потом решила, что охереть как важно успеть к любимому Дину Винчестеру, поэтому сон отменяется, — попытка свести все к ироничной полушутке-полуправде ей самой показалось до ужаса нелепой, и Дин едва не открыл рот, чтобы парировать, но Розмари подняла ладонь вверх, как бы говоря «хватит, остановился на этом». — Если бы я хотела пособачиться, то заглянула бы в ад. Есть метадон, амоксиклав, эластичные бинты, пару банок пива в машине и одно заклинание, если ты будешь помирать у меня на руках. Хватит? Методичность ее спокойных действий усыпляла в Дине всю бдительность; Розмари выкладывала на захарканный мотелевский стол препараты, системы, шприцы в упаковках, а Дин думал о том, что был бессовестно влюблен в нее, когда она слыла просто охотницей-одиночкой, а не сраной ведьмой. Видеть Розмари вновь непривычно, но терпимо, и Дин пустил происходящее на самотек. — Я пересмотрел все сезоны «Доктора Секси», но из меня объективно хреновый доктор в любом случае. Если ты меня не залатаешь, то я снова покойник, — Дин говорил небрежно, как бы по наитию, наблюдая за тенями на стенах мотельной комнаты. Если не задумываться, можно представить, что это скребутся демоны и вокруг все еще Чистилище, а не сонный сказочный Милуоки, каким мир вокруг старательно хотел казаться последнюю неделю. — Хоть с пивом ты не прогадала, это уж точно. Давай к столу. Мир нашему дому. Дин сделал этот глупый жест рукой, имитируя инопланетянина, все это было выдернуто из воспоминаний о Чарли, и мирная улыбка коснулась потрескавшихся бледны губ — Розмари была тут и Розмари была живой, Дину хватило этого факта, чтобы не заблевать фонтаном все обои. Словно Дин тысячи тысяч лет назад уже знал, что его личное кладбище домашних животных с родными покосившимися крестами и цветокором из «Сайлент Хилла» не сможет вместить в себя больше ни одной души — не после Кастиэля, только не после него — и Дин улыбался, хотел бы стиснуть ее в объятьях: «Я пытаюсь всех вас спасти». Отчаянно, в никуда. Есть что-то в его голосе, взгляде из-под слипшихся ресниц, движениях рук — заскриптованная, прописанная на подкорке мозга нежность сквозь года. Дин никогда бы не смог убить Розмари, как не смог бы убить Сэма и Бобби. «Может быть, я не хотел возвращаться». Может быть, Дин окрасил в карминово-алый все гребаное Чистилище, если бы не Кастиэль. Она бы поняла. Розмари повернулась к нему лицом, отвлекаясь от распечатывания ампул. Выражение ее было полно выверенной любви, Дин хотел было сказать, что не надо, но она уже подалась к нему всем телом. В несколько бесшумных шагов Розмари преодолела разделяющее их расстояние, символически нивелируя год пустых поисков, недосказанности и отчуждения. — Я так рада, что ты вернулся, — ткнувшись Дину макушкой куда-то в солнечное сплетение, Розмари опустила повинную голову. Дин ухватил ее поперек лопаток, прижимая сильнее. — Ты же не представляешь, каково мне стало здесь. Что я должна была делать, Дин? Когда Сэм позвонил мне и сказал, что ты мертв — что? Что, скажи мне, что я могла понять, меня даже не было с вами! — Розмари высвободилась из объятий так же резво, как упала в них. Несколько секунд Дин сверлил ее затылок, она плакала беззвучно, только руки работали по лицу, размазывая слезы. Молчание воскрешало мертвых с упоением. — Но я делала, вот что я тебе скажу. Разнесла к черту половину Пенсильвании, когда прошел слушок, что ковен там. Я открывала зеркало, видела, что ты в Чистилище, Сэм поменял номер телефона, хотела связаться с Бобби… Потом я тысячу раз пыталась докричаться до тебя. Пусто, пусто, пусто. Не было ни дня, Дин. Ни одного, блядь, дня, чтобы я не искала тебя. А ты даже не можешь из вежливости объяснить, что произошло. На мгновение показалось, что Дин хотел что-то сказать — колкое, больное, чтобы напомнить, чтобы показать, как там было — лицо исказилось, стало страшным и еще более бледным, как будто Дин запутался в обыденных вещах и учился заново проживать что-то простое. Может, так и было. Может, так и есть, и только поэтому Дин не выскреб чужую кровь с обратной стороны кожи — это его новый дом. Все в крови. Розмари вновь подалась к нему, ее лицо больше не выражало горечи слез, только парочка ресниц слиплись от скопившейся ранее влаги. В руках она держала приготовленные ранее повязки, вымоченные антисептиком. Дин стянул с себя верх, очень медленно высвобождая руки, голову, пять секунд на то, чтобы спрятаться от ее пытливого взгляда и десять, чтобы очень неласково, пока глаза прячутся за тканью, выразиться: — Розмари, укуси тебя за ногу Кроули, МакКлауд, ты не учишься на ошибках, да? Ты знала, что это кончится плохо, знала, что меня не надо искать, если все пойдет наперекосяк. Особенно — тебе. Стоит оставить вас одних, так вы сразу бежите к кому попало: один к демонам на чай, другая к старым, нашпигованным мешочками шлюхам, лишь бы что — спасти? У нас был уговор. И ты его слышала. Эмансипация души, сердца, тела, словно все вокруг существовало в четырех плоскостях одновременно. Дин не верил в свои же слова, но эта новость тухлая и устарела на года три, если не больше. Розмари тоже ему не верила. Спину спело раскурочили вампиры: Дин-дурачок, сказал бы Бенни, его улыбка клыкастая, но безобидная, как у олененка Бэмби, потерявшего маму. Дин-в-беде, сказал бы Сэм, пресекая любую попытку доказать обратное, и Дин сбежал от него подальше до того, как у Сэмми сорвало спусковой крючок. Свалявшееся недоверие и презрение между ними и без того имеет эффект гондона, натянутого на гранату, и чека в руках Дина приятно холодила осознание самого факта предрешенности: Сэм его не искал, и Дин его за это презирал. Задолго до того, как он в очередной раз почти сыграл в ящик, а Сэм решил жить по правилам «американской мечты», в солнечный день золотого Канзаса, Дин якобы серьезно обозначил: знаешь, если я умру, то умру гордым, и не надо меня возвращать. Может, это стало началом конца. Высказать вслух правду, а не пустословие. — Вот только не надо меня отчитывать, мелковат будешь, — ее губы поддались кривой усмешке, Розмари вспомнила, какими словами Дин провожал их будущее в последний путь. «Не попадайся мне на глаза». И вот они были здесь. — Я знала, что делаю. И чего не делал Сэм, следуя вашему «важному» уговору. Избавь от нотаций, непринятия и отверждения самой мысли, что мне на тебя не плевать и тогда, Дин, поймешь, что я пыталась в молоко. Я не открываю порталы и не вытаскиваю людей одним прикосновением, я не ангел. А они совсем не хотели сотрясать воздух после выходки Кастиэля. Приступ откровенностей быстро смылся хлоргексидином по ранам; Дин не морщился, но несколько минут просто молчал; ему отчаянно хотелось сбежать к вампирами — найти других, найти и порубить — примитивное желание убраться подальше от разговоров, которые не несут в себе ничего хорошего. В Чистилище Дин выбил себе памятное тату под коркой, в который раз скидывая обернутую вокруг туловища конечность. Каждый новый день начинался с мантры: не кидать якорей, утягивающих на мель, не создавать мишеней на лбу. Не писать завещаний, подставляя спину. Дин продирал глаза там, в окружении пихт и сосен, с единственной целью — ненавидеть этот мир еще больше, чем созданный его кошмарами. Кому удастся бегать быстрее, чем демонам в голове. Вернувшись, Дин понимал одно — рано или поздно другие заметят подвох. Когда бочок с этой чернухой начал бы протекать. — Мы все знали цену за уничтожение Романа и его подстилок. Я знал, Бобби, Кастиэль, — Дин замялся, деревянные губы заплетались в нечленораздельное на его имени, — Кастиэль осознавал это лучше нас всех, и он за это заплатил такую цену, что, Мари… Я не понимаю, как он выживал. Мы все не верили в то, что все будет легко — ну нет такого понятия, в мире с монстрами его не бывает — так что я веселился как мог. Во всем этом аду — Чистилище это просто новое название. Рай, Ад, Чистилище, Небытие — говори как хочешь — они меняют этикетки, пытаются скрыть то, что как под копирку похожи друг друга. А на самом деле везде одно гнилье. Дин очерчивал грань словами. Горло свербело, как проезженное наждачкой, не больно, только остаточно неприятно — кровоточило, а поправить и нельзя, и не то чтобы очень хотелось. Почему-то Дин отчетливо вспомнил, как Джо просила его быть снисходительным хотя бы к своим собственным чувствам. Это было практически кощунством по отношению к Дину Винчестеру, просить такое. — Вообще, там мне не хватало музычки на фон, АС/DC, знаешь, чтобы было подо что синхронно рубить головы оголодавшим тварям разнообразного калибра. Если выживать в апокалипсисе, то под сраную эпичную тему, это святое правило. Жаль, что в Чистилище не завезли магнитофон. Однако, когда Дин смотрел на Розмари, чувствовал тепло ее оглушающей жизни, он сам выглядел так, будто не хотел находиться в живых. Кто-то должен рассказать Сэму неприглядную правду. Чем больше вертишься, тем меньше веришь: ты должен был выжить. Дин прекрасно осознавал, что от него до Розмари — расстояние, равное несказанному и непрожитому. Оголенные нервы. Кровь на руках. Оно не испарилось бы, если демоны в голове хоть на секунду заткнулись со своей бесконечной радиостанцией ненависти. И не исчезло, если Дин начал бы бередить то, что было закопано в воспоминаниях столетней давности — про наивность, теплое и глупое, и неумолимо родное. Дин, что смешно, не хотел делать ни того, ни другого, будь у него возможность не возвращаться из Чистилища — он бы плюнул в метафоричную бездну и пошел бы за Кастиэлем без раздумий. Скажи Дин правду здесь, вернувшись, настало бы очередное всемирное расстройство. Все в последнее время и так слишком легко расстраивались. — Но ты не умер, — сказала Розмари. Копна ее волос разметалась по лбу. Пряди путались в ресницах, те уже совсем высохли и ничего в ней не напоминало о том, что она плакала несколько минут назад. Весь их разговор был похож на американские горки — не знаешь, куда рванет в следующую секунду. Дин позволил себе оскалиться, неприятно, но миролюбиво для самого себя. Превращать все в одну большую невеселую шутку. — Ты так думаешь? — По-моему ты просто хреново выглядишь, — Дин пропустил пару-другую мешков, мышцы тугим канатом перетягивались под ее руками. Напоследок ее ладонь огладила копчик, поднимая стаю мурашек. — Об кого ты так? Она его жалела, осознал Дин, и ему стало нестерпимо. Это больше не было юмореской, в какую они с Сэмом старательно обращали жизнь. Теперь все казалось о другом — о внутренней войне, может быть. — «Хреново» — это не так уж и плохо, звучит даже как комплимент. А то я посмотрел на себя в зеркало и решил его завесить, выгляжу как страшилка, — Дин ерничал, шутил, уходил от признаний. — Немного покоцали, когда бередишь осиное гнездо кровопиц, в принципе, ожидаемое. Видишь ли, это моя работа. Спасать людей. То, что рядом со мной нет Сэма, еще не делает комедии всему происходящему. Да и спасибо, что приехала. И что искала. Но это все, как бы сказать — не навсегда. Не будем снова ввязываться в это, Розмари. Никогда. Полутень от проезжающего автомобиля с включенными дальниками пробежала по замурзенным обоям, Дин проследил ее неровные края. Его собственная жизнь всегда такая значимая, что иногда кажется, будто ее не существует в нормальном понятии этого слова. Дин полумертв. Полутруп. Полуживой. Весь в крови. — И ты как всегда нашел повод броситься в охоту с головой. Видишь к чему это привело? На тебе живого места нет. У тебя жар, рваные раны, некоторые из них нужно зашить. И лучше, во избежание заражения, несколько дней поколоть антибиотики. Я привезла. Когда ты говоришь про «никогда», ты лжешь, потому что так проще. Ее глаза следили за изменениями на бледном лице внимательно, пристально: посеревшие губы ушли в кривую ухмылку, липкую, холодную, выпяченный кадык ходил слишком часто, широкая грудь вздымалась в тяжелом прерывистом дыхании. Дин был истощен одни фактом своего существования. Ему не нужна была ее жалость, но она никуда не могла ее деть. Та разрасталась, вылезала из-за грудины, облепляла ребра — как он выживал там? Розмари действовала медленно, но уверенно. Промыв, покрыв мазью и прикрыв сверху аккуратными повязками те раны, которые не нуждались в наложении швов, она принялась стягивать ровными стежками более глубокие порезы. После Чистилища чувство боли у тела почти атрофировалось, Дин знал, что где-то ноет разорванная кожа, где-то тянет гематома и дышать дается с трудом, натужно, но только потому, что еще помнил — оно должно болеть. Как и сердце — стучать. Как и мозги — не вспекаться яичницей по стенкам черепа. Дин сглотнул и произнес вслух то, что резало глотку сильнее прочего: — Я должен был остаться в там, вот что важно. Розмари всматривалась в его израненное лицо, наклонившись вперед, сжав вторую ладонь на подлокотнике стула до такой степени, что перламутровые бусины маленьких костяшек побелели даже на фоне совершенно белой руки. Смысл звуковой вибрации, которыми с таким удовольствием сотрясал воздух Дин, дошел не сразу. Пару минут в комнате висела гнетущая тишина, нарушаемая только свистом работающего под потолком вентилятора. Остаться там? Там, это где? В Чистилище? Что на такое вообще можно ответить? Что было в его черных зрачках? Что на его сжатых губах? Выдох разочарования? Горечь миллиарда непрожитых нормальных жизней? О чем он думал? Что за странные, прокисшие мысли бродили в его растрепанной голове? Какие демоны водились в темных глубинах его подсознания? Она бы многое отдала, не задумываясь, лишь бы узнать — бросила бы, как связанных агнцев на дымящиеся жертвенники. Несколько мгновений Розмари просто хмуро молчала. Дин тоже молчал, окутанный ее чувствами и непринятием ситуации. Ему хотелось сказать об этом кому-то — кому-то не Сэму, увлеченному своей новой жизнью с блохастой псиной, обыкновенной работой и существованием, какое так старательно себе выгрызал. Розмари всегда понимала тонкую грань между желанием и жалением. — Что ты такое говоришь? — Но сейчас она не хотела, понял Дин, отворачиваясь от ее прикосновений. Тонкие, полупрозрачные пальцы пробежали вдоль ребра его ладони, осторожно сжали чужие. Переплетая. Она совсем не хотела понимать, почему Дин желал остаться в Чистилище. Розмари жалела и себя тоже. — Дин, посмотри на меня, послушай, я понимаю что ты сейчас чувствуешь, я годами жила с кусачей утратой размером с целую Вселенную, когда мать продала меня в ковен, когда они десятилетиями промывали мне мозги своей правдой, и всепоглощающее ощущение того, что это только моя вина — я была жива. Но чувство утраты, вины или скорби само по себе ничего не стоит. Это просто чувство, оно может изрыть все внутри язвами пустоты, изуродовать душу, искалечить, но пока оно не обличено в поступки, оно ничего не стоит. Розмари пыталась разглядеть в глазах напротив то, что сам Дин никогда не скажет вслух — насколько ему больно и как много сил осталось в нем на самом деле. Она зашивала рану на лопатке аккуратно, почти ювелирно, хотя руки крупно дрожали от нахлынувших эмоций. Гнетущее молчание расползлось по номеру мотеля черным неоттираемым мазутом: затекло в щели между плитками в ванной и по углам комнаты, под кровать, в стыки рваных обоев, на карниз и под одежду. Дин знал, что Розмари пыталась сделать, и его затошнило с новой силой. За окном поднялся ветер, не сильный, но неприятный — национальный флаг у въезда к «Дому у дороги» трепало из стороны в сторону. Хотелось обещанного пива и спать. Дин внимательно посмотрел на Розмари. Пальцы, переплетаясь, путаясь в ладонях, показались ему донельзя чужими, словно он забыл — забыл, что это такое. Простое человеческое касание. Ожидающе. Пытливость и вызов — попробуй хоть что-то, а я погляжу. — Я знаю, что ты пытаешься сделать. Поэтому скажу прямо — оно не получится. И даже если ты соберешь петицию, если попросишь всех людей в этом гребаном мире подписать ее, я знаю себя — это все гиблое дело. Дерьмо, оно ведь как, у каждого своего личного сорта. Не так важно, в каком из мест его перечисляют за шиворот, — голова гудела и в ушах стоял оглушающий набат заветов старых правил. Десять заповедей Джона Винчестера. Дин оскалился, утробно чувствуя нужду сказать это кому-нибудь вслух. — Проблема в том, что если бы не Кас, я бы и не подумал возвращаться оттуда. Понимаешь? Это он все начал, он заставил меня поверить в возможность спасения, чтобы потом… Руки сжались, кадык заходил ходуном. Были те разговоры, о которых хотелось говорить, но горло сжималось, стоило произнести хоть слово. Некоторые скелеты не могли быть обличены в буквы, потому что тогда вся выдержка разметалась бы бисером по полу. Дин знал это куда лучше остальных. Как-то в Чистилище Бенни улыбнулся и сказал одно простое: «То, что мертво, умереть не может». Дин хохотнул как бы из солидарности с сюрреализмом происходящего: сколько раз выпутывались из трясины, столько же жизней было потрачено на ошибки и их следствия. Бенни, конечно, не понял, но Дин не хотел что-то доказывать, он был мертв с того самого момента, когда милостью Люцифера горел в аду прозаичные сорок лет — вернулся, оклемался. Жив? На полшишки. До голого, чистого автоматизма. И когда в Чистилище Бенни показательно отшучивался высокопарной фразой, слизанной из поднимающейся с низов поп-культуры, Дину казалось, что он бы мог встать на колени — из оголенного, выцеженного смеха. Как бы клоуничая. Дин-дурачок, столько времени утекло, а все горазд вестись на Апокалипсисы. Гавриил бы смеялся еще двести лет, дай только волю. В Чистилище Дин не остался только по одной очень простой причине — Кастиэль, и Кастиэля надо было спасать. Надо было за что-то ухватиться, вцепится зубами, руками, остатками разума, проявляющимися за бесноватыми попытками питекантропа перебороть себя и выкинуть нож в сторону. «Я абсолютно ненавижу тебя» — хотел бы сказать Дин и это была бы ложь, от которой все еще можно сделать больно. Ручей журчал вокруг сосколом непозволительной жизни, дарованной Чистилищу, и Кастиэль выглядел инородно на фоне рванья и грязи, смешанной с гнилью и кровью. Дин даже открыл рот, чтобы закричать. Но он не смог — и от этого в груди становится неприятно в той сокрушительной степени, когда ребра тянет к ядру земли с услужливо-ласковым заветом про «так будет лучше». Кастиэль был поломан, был монстром, был всем и ничем одновременно. Что он натворил? А что натворил Дин — с ним? Злость клубилась в нем морскими узлами, ядовитая и бесконечная, и где-то на задворках сознания Дин почти с миролюбивым посылом думал про то, как размажет Кастиэлю его атрофированное выражение под ноль о первую же попавшуюся пихту. А потом вымоется в ручье, сполоснет кровь с лица, вычистит грязь из-под ногтей и между пальцев, там всегда забивается много слипшихся комьев. Великим снисхождением, как смеялся Кроули, во имя ангельской тонкой душевной организации и тупой солидарностью с собственными чувствами — Дин отошел на добрые двадцать дюймов. Кастиэль улыбнулся. По крайней мере, Дину показалось, что он старательно пытался показать, что улыбается — губы у него дергались нервно, словно за ниточки, и выражение лица больше походило на списанное с комиксов про монстров и хорроры. Может быть, Дину казалось, тогда между ними не будет той натянутой едва ли дружелюбности, скорее — подчеркнутой нейтральности, по условности выдвинутой на фасад бессмысленного радостного воссоединения вопреки всему, что успело произойти. От этого все еще неприятно и зло. Дин бы даже рассмеялся — годы обитания с Кроули в расстоянии одного локтя, не иначе, — выдавливал бы из себя харчки чего-то, едва ли напоминающего смех, и смотрел, как Кастиэль быстро подхватывает лежащую на поверхности данность — никакого нейтралитета просто не может существовать. Только старая и добрая, такая опостылевшая ненависть, выцепленная из поступков, которые нельзя простить. Тогда Кастиэль моргнул, его чистые голубые глаза засветились искренностью. Сказал, улыбаясь: «Дин, ты нашел меня». И вся бравада Дина, все старательно воздвигнутые стены разрушились в одно мгновение. — Ты сам сказал, что Кас заставил тебя поверить в спасение. Так почему ты думаешь, что я не могу сделать то же самое? Я не собираюсь стоять в стороне и смотреть, как ты медленно грызешь себя! — На лице у Дина скапливалось пренебрежение. Синяки, ссадины, старые и новые шрамы, родинки, образующие едва ли существующие созвездия, порванные сухожилия, заросшие кости, кровь, спекшаяся, сочащаяся, красная и бледно-розовая. Розмари видела за этими шрамами не уродство, а карту его сражений, толстой броней поверх старых и новых рубцов, панцирем. Свидетельство его борьбы, побед и боли, следующей за каждым поражением. — И пусть я понятия не имею, что с тобой сделало Чистилище, я не знаю, что ты там испытал, и на что тебе пришлось пойти, чтобы выжить, но я знаю тебя, Дин, и знаю, что то, что ты есть не изменит никто и ничто. Просто потому, что ты — это ты. Потому что ты и Сэм единственные, кто у меня остался. Ты можешь столетиями ненавидеть меня. Она ведьма! Кричи на всех углах. Мне все равно. Я тебя ненавидела, когда ты отвернулся — о, как ненавидела! Но стоило тебе пропасть и я потерялась. Понимаешь? — Дин стоически молчал, Розмари шелестела губами, душа вываливалась из букв наизнанку. — И ты не виноват в том, что случилось с Кастиэлем. Чтобы он не сделал это был его выбор, а не твой, слышишь? Самобичевание твой выбор? Хочешь умереть, вернуться обратно? А что это даст, что изменит? Мир? Прошлое? Вернет утраченное? Дин, оглянись вокруг, посмотри на этот мир. Он полон дерьма, да, ты отчасти прав, но в нем есть и хорошее. Есть закаты и рассветы, есть музыка и смех, есть лимонный пирог, есть любовь и дружба. Есть люди, которые нуждаются в тебе, которые верят в тебя, которые любят тебя. Говорила она нарочито осторожно, подбирая слова и заставляя себя их выговаривать. Огонек паники и страха, вырождающийся в ее глазах, Розмари пыталась выдать за все тот же безумный блеск воодушевления. Дин понял, как в душе все рвалось от желания поверить ей вновь. — Не позволяй боли и отчаянию диктовать, как тебе жить. Жить, Дин, слышишь, жить? Розмари заглянула в черноту зрачка, Дин позволил оказаться ее лицу слишком близко, в гнилое и покрытое струпьями, смотрела мимо смолы и вязкого дегтя, замечала то самое скомканное и измятое, что до сих пор за себя и за других у него там болело. — Признайся честно, вы с Сэмом берете одни и те же курсы по психологии втайне от меня, — Дин смылся пергидролем в шутку, в юмор, и отчаянно желал спрятать голову в песок от вопросов Розмари, которые требовали конкретных ответов. Что Дин будет делать? Прыгать? Прыгать. Неприглядная правда, оставленная на сюрприз-десерт. — Давай сойдемся на том, что ты проклинала Каса перед тем, как уйти, я проклинал тебя, перед тем, как выгнать, этого и действительно не изменить. Как и того, что ты сейчас здесь. Дин — ужас и смирение статикой — думал о Кастиэле, который обозвал его шизоидом, точнее, очень заумно — с кодом по МКБ и шизотипическим расстройством личности, на шутку про «да ты же не сможешь жить без сэндвичей с карбонадом и меня» за пару дней до катастрофы. Счастливый, расслабленный. «Кто сказал, что я собираюсь поддаваться прихотям больного». Ему было тепло, и он был целым. Дину двадцать шесть, и он хотел бы только одного — исчезнуть из радиуса поражения, развоплотиться, а потом вернуться в то место, которое он еще мог бы назвать «домом». Где та точка отсчета, после которой все неумолимо тянется в адово пепелище, после которой понимаешь, что живешь по наитию, по привычке? В Стэнфорде? На заброшенном кладбище в Южном Вайоминге? В мемориальной больнице Хот-Спрингс? Или в тот момент, когда засушливый Канзас встретил новорожденного Дина Винчестера. Руки Розмари дрожали, она переживала, и Дину отдало стыдом за всю истерику, устроенную сегодня. Она была не при чем, но он отчаянно желал оставить ее при себе, при этом не подпуская ближе. Не представилось возможным. — Понимаешь, дело не в том, что я выжил. А в том, что я хочу, чтобы выжили все остальные. Интересно, почему после Чистилища Дину не снилась мама. С дребезжащим голосом и дрожащими руками, застекленевшими глазами высматривающая на лице старшего сына понимание. Как медленно, словно чертово озарение, ее слова доходят до всеми брошенного мальчика. Ты справишься, сказала она, а потом ее поджарили заживо. Прекрасная вышла история. Первым делом, когда на постоянное пребывание Дина Винчестера оформили путевкой без обратного билета в Ад, а потом отдали демонами на растерзание, Аластор сочинил из нее до ужаса юмористичный анекдот. Дин смеялся до потери сознания, чтобы не заплакать. — А я хочу, чтобы ты перестал говорить так, будто прощаешься. В тот раз это звучало слишком жестоко и ты решил исправиться? Розмари улыбнулась, лукаво и понимающе. Желтый свет лампы под потолком был ярок, беспощаден и тих. Все эти Диновы шутки, ирония, лишь фасад за которым скрывался вулкан эмоций. Страх, боль, отчаяние — бурлящий ведьмин котел, готовый взорваться в любой момент. Дин знал, что Розмари знала, что он знает. Это было почти идеальное понимание вразрез тех слов, которые они говорили друг другу. В сухом остатке они всегда молчали о важном больше даже в те далекие времена их любви. Розмари легко очертила кончиками пальцев линию челюсти Дина, погладила щетину, Дин на это отозвался прикрытыми глазами. Действия были мирные, но выглядели так, словно оазис посреди бойни. Кровать скрипнула, Розмари поднялась, прошагала до стола и обратно, пока Дин натягивал на себя футболку. Вместо стойки для капельницы притащила вешалку, пластиковая и высокая она идеально подходила для того, чтобы прицепить пакет. — Дважды не прощаются, Мари. Со второго раза она попала в вену, закрепила иглу кусочком пластыря, до этого смешно зацепленного на костяшку кисти, и выкрутила колесико до нескольких капель в секунду. Дин оперся головой на железное изголовье, во рту от вводимого начал собираться вкус металла. Язык прилип к небу. Прикрыв глаза, он лишь почувствовал, как Розмари вновь села к нему в ноги, как кровать промялась под ее весом и теплая ладонь прожгла коленку даже сквозь джинсу брюк. Под опущенными веками бродили тени, какие преследовали Дина в Чистилище наяву. Почти как дома. Он заговорил куда тише и спокойнее: — Я все думал о том, что мы считаем себя специалистами, но только до того момента, пока новый Дик Роман не захочет захватить мир. А кто-нибудь точно захочет, я давно прохавал стратегию мира — бей, пока не сдохнет. Бога нет, ангелов остатки, левиафаны пройдены. Следующая ступенью станет девятый вал. Или всемирное нашествие вируса зомби. Или Люцифер вернется — он тут, кстати, в 2008 навел свои порядки. Как-нибудь расскажу, презанимательная была история, — осекся, из груди вырвался нервный смешок, — опять запамятовал. Ты же якшалась с Бальтазаром в те времена. Он рассказывал тебе о своем поехавшем братике? — Дин повернулся к Розмари полностью и несколько долгих секунд просто смотрел ей в глаза. Ресницы подрагивали в теплом желтом свете старых ламп, лицо ее не отражало ничего, кроме колючего беспокойства. Мари сжала губы и покачала головой. — Вот что. Мы спасаем этот мир, а он себя убивает, уже как неписанный закон, все по одному сценарию. Когда это случится — случится обязательно — я не хочу вновь кого-то терять. Но меня не спрашивают. Семантика. Джо, Лиза, Памела — можно было бы попросить передать привет на тот свет, но это уже чернуха и совсем не смешно. Все они говорили, что это их выбор, как по одной заезженной пластинке. «Вы не можете спасти всех». А что делать, если не можешь спасти даже самых дорогих? Имена, высеченные у Дина на грудине вместе с ангельской заповедью тащились из самого Стэнфорда, с того момента, как Сэм ответил «да» на вопрос о поисках отца. На языке кислило гадостью. То ли в кровь всасывался анальгетик, то ли болотная сель как по приказу поднималась и ласково щекотала кадык, как бы высвечивая подсказку в виде загоревшейся лампочки. Ди-ин. Помнишь, сколько их было в самом начале? Давай посчитаем, сколько их сейчас. — А ты никогда не задумывался, что лучше прожить одну короткую, но счастливую в своей обычности жизнь, чем ту, в которую мы продираем глаза каждый день? — Розмари накрутила прядь на указательный палец, затем распустила и вновь накрутила. — Стать людьми, которые заслужили быть. Не спасать мир от разрушения, не прятаться по всем углам от ковена, демонов и кому еще я там успела насолить. Это было бы так нормально, что даже странно. Снять домик где-нибудь в Бойсе. Город залило водой как вторым пришествием Иисуса. Дин устало моргал, разглядывая Розмари вблизи: темные непослушные волосы, длинные ресницы, смешная улыбка. Мятая блузка, усталое, осунувшееся лицо, на котором поселилась печать нестираемого ужаса. Когда Розмари смеялась, запрокидывая голову назад, Дину заразительно хотелось прикоснуться к чему-то настолько яркому. Но все вокруг него — ядерная зима на милю вперед. — Знаешь, что самое прозаичное? Однажды старая пернатая задница из легиона обиженных папочкой деток в подгузниках, Захария, отправил меня посмотреть на другой мир, параллельный нашему. Представь картину: я был директором в какой-то крупной фирме, ел одни, блядь, овощи и играл в мини гольф в кабинете. Как в «Американском психопате» мы за обедом мерились, у кого цвет слоновой кости на новой визитке более утонченный. Это был я, но я себя не узнавал. Мама была жива. Отец был жив. Джо, Эллен, Бобби. Все они. И Сэм, он, кстати, оказался каким-то оператором поддержки — ты представь, как надо было схлопнуться вселенной, чтобы я по карьерной лестнице стал на голову выше нашего Стэнфордского птенчика, — во рту пересохло, от антибиотика вместе с анальгетиком на языке с новой силой засвербел металлический привкус то ли крови, то ли съеденных гвоздей. Опять захотелось пива и спать. — И даже в этом чертовом мире я все равно умудрился вляпаться в призрака. Это как злой рок, выцеженный из ненависти к Винчестерам. Эта жизнь нагоняет нас, где бы мы не были. Кастиэль говорил не сожалеть о прошлом, потому что оно подарило нам настоящее. Без уже прожитого не встретятся те же люди, не будет спасенных, сотрутся воспоминания о счастье вместе с несчастьем. Вот почему нельзя желать изменить прошлое, говорил Кастиэль, ведь если не будет его, не будет и того, что помнит душа. Но Дин никогда не умел по-другому. Не сожалеть — не про его солдатское сердце. После того, как удалось выбраться из Чистилища, оно только и делало, что скулило и болело. Дину стыдно, что оно, как разнеженное у диснеевской принцессы, не переставало быть слабым — сердце воина, вышколенного солдата не должно быть таким. Что бы сказал отец, увидь его сейчас? Нюни и сопли, намотанные на кулак. — Я все время думаю о том, что даже мы встретились только потому, что нас связывала эта жизнь. Охотник, ругару, ангел, демон, перевертыш, ведьма. Мы пересекаемся только в одной плоскости, самой ненормальной, которая существует. И вот мы здесь, Дин. — И вот мы здесь, Мари, — отзеркалил ее слова Дин. В 2005 Дин обошел Стэнфорд семь раз, прежде чем заехал в него на своей отполированной Chevrolet Impala. Город забыли окунуть в здравый смысл, как в реку Стикс, чтобы не пропустил тени забытого прошлого. Между американскими флагами и гербом лиги плюща Дин приметил знакомые ухмылки the damned & the doomed. Как и всякая толпа, Стэнфорд излишне увлекся и оказался уязвим. Хотя бы для одного Винчестера. Длинные уродливые ряды одинаковых кампусов тянулись словно змей-искуситель по западной части университета; маленькая часовня за аллеей дубов спряталась от грешников, неспособная вместить столько ненависти. Ключ зажигания вылетел из скважины с первого раза, предательский звон ударил по ушам в тишине ночи — сплошные доказательства тому, что врата рая скорее закрыты, чем открыты и всепрощаемы. Среди звуков молитв, кантат и фанфар, на территорию напала тишина, и Дин чихнул, засомневавшись. Губы горели, а глаза слезились. Ветер кусал за короткостриженую холку лучше волка Фенрира, жаждущего заполучить солнце, и Дин бежал от своих сомнений быстрее, чем Хати гнался за Мани. Отец учил смотреть самым сущим своим страхам прямо в глаза, не моргая. Дин искренне не знал, как взглянуть на Сэма и не отвести взгляда. Ботинки стоптали всю грязь у входного коврика в общежитие. Земля комьями отлетала от кожаной подошвы, Дин шагал из стороны в сторону как слон, слишком громко, и явно мог бы кого-нибудь разбудить. И этот кто-то вызвал бы полицию. И его увезли бы, как подозрительную личность, случайно захаркавшую лоск Стэнфорда. Потом Дин развернулся, прошагал от двери Сэма до парковки ровно пятьдесят два шага, залез в «Импалу» и завел ее с первого раза, оставив свое малодушие гнить в дорожной пыли Калифорнии. …в одной из вселенных так точно. Но на самом деле Дин залез в окно, подрался с Сэмом, забрал его на дело о призраке в белом платье, а потом случился Апокалипсис номер раз, номер два и, если честно, после второго Дин как-то потерял смысл считать. Могло бы все пойти по-другому, не забери Дин Сэма из Стэнфорда? Риторический вопрос. Голая семантика. — Пообещай мне, что больше не будешь лезть на рожон и кидаться грудью на амбразуры в одиночку. Так нельзя. Я не уеду, пока ты не скажешь. Пойдем и разворошим еще одно вампирье гнездо. Или парочку вервольфов? Ты еще не в курсе, как я бываю полезна, когда не сдерживаюсь. И не надо вспоминать наше первое дело! — Розмари смешно замахала ладошками в воздухе, посмеиваясь приятному моменту из прошлого. Тепло заполонило грудную клетку вместе с тоской до самых краев. — Только не надо вот так… Дин поморщился, так, словно кто-то сказал слово «просто». Аксиома у него была поистине глупая: умножиться на ноль, развоплотиться и собраться из атомов в мире, где все решалось бы взмахом волшебной палочки. Отец говорил, что «просто» придумали амиши еще до того, как стали пережитком прошлого в постиндустриальном пространстве из иронии и мемов поп-культуры, и до того, как они изжили себя, разбредясь по засратым уголкам Америки, куда соразмерный болт положил и Бог, и господин президент. У амишей были повозки и лошади, сальные свечи, урожай на грядках без химозной дряни с полок под цветастым плакатом «садоводство» в Волмарте; где-то мальчуганы играли в ножички, бегая друг за другом, и один из них обязательно падал, притворно ласково тормозя ладонями и коленями, и мягкий гравий неминуемо проигрывал тонкому, почти свинячьему детскому воплю. Плетеные ковры, огненные горелки. Примитивно и допотопно. У амишей все «просто», говорил отец, потому что они застряли в прошлом и не живут настоящим. Но только у них. В остальном это слово заставляло оцта блевать и ненавидеть. Как и Дина, следствием идущего. Конституция костей и мяса из злости к тому, что мир несправедлив. Как плевать в небо и ждать, что Бог появится, чтобы погладить по головке и заверить, что дальше будет лучше. Но приходится игнорировать тот факт, что собственная харча разобьется о задранный к солнцу лоб. Дальше будет хуже — Дин знал не понаслышке. И слово «просто» не употреблял, оно отдавало в легкие раком четвертой стадии. Захария его таким побаловал — опыт не из приятных. — Знаешь, если бы ты сказала что-нибудь другое, я бы разочаровался. Ты неисправима, — беззубо, но правда. Могла ли она сказать что-то другое? Дин мягко накрыл женскую ладонь своей, перехватив нервозность в полушаге от прыжка в пропасть. Снизу-вверх Розмари выглядела смешной: волосы разметались по плечам змеями медузы-горгоны, а взгляд усиленно хоронил в себе самые незаживающие раны. — Нам некуда бежать. Розмари засмеялась. — От судьбы не убежишь, Дин. Поэтому нас друг к другу и прибило. Вспомнился Сэм — его оленьи глаза топорщились в разные стороны как у рыбы фугу, недоумение, которое можно было слизать при большом желании, если обернуться. И у него была собака. Сэм всегда мечтал о собаке. Было странно, что он столько времени (полгода или год, Дин все еще путался в датах) жил настолько обычной жизнью: Кардиффский гигант от мира охотников, так называли Винчестеров. Если не проклинали, когда начинался новый виток заезженного апокалипсиса. В Нью-Йорке, Онандага-Вэлью, когда-то якобы нашли настоящего — были гипотезы, что это окаменевший труп гигантского гуманоида, пришельца, то ли обезьяна, то ли недостающее звено между обезьяной и человеком. Потом оказалось, что это выдумка, как и любая история про монстров и инопланетян в нормальном мире, но люди — о, люди! — они никогда не разочаровывали надежд, какие на них накладывают другие. Ведь весь мир в то время сбежался посмотреть на находку. Они упорно отказывались верить, что это подделка. Съезжались, как мухи на дерьмо. Винчестеры были Кардиффским гигантом от подпространства сверхъестественного. Но на Сэма забили, словно он спрятался в Китае, а не в США с его пятью десятками штатов гордости и чистоты. Хотя Дин при встрече думал об этом в последнюю очередь, глаза слишком затмила мелочная обида. — Процитируй мне Ветхий Завет и я уверую, потому что оккультница решила быть Евой, — Дин рассмеялся. Он похрипывал, держась за бок. Боли не было. Если прозаично — ничего вокруг уже давно не было. Глаза пульсировали так, словно сейчас полопаются и вытекут из глазниц ненароком, Розмари не сможет есть яичницу еще добрые сто лет. Нет, подумал Дин, так не пойдет. Лишать такого удовольствия никого бы не хотелось. Он сглотнул, прежде чем добавить: — Я хотел тебя увидеть. Дин поцеловал Розмари по памяти, губы помнили ее мягкость, ее кожу, запах человеческого тела и сладких духов, помнили даже то, как кусаче она любила, когда зажимаешь ее язык между резцами. Как окунаться с головой в воду, но не закрывая глаз, Дин действовал примитивно и на одном только голом желании вычеркнуть ее сущность из жизни. И оставить саму Розмари себе, в личное пользование. Мари отстранилась, потерлась мокрыми губами о его горячий лихорадящий лоб. — Лежи, я принесу пиво. Все затряслось, словно земля блевала асинхронными толчками, или Дину лишь казалось, что мир снова завернул в крутой поворот и рушился, выкорчевывая из глубин чернозема корни вековых деревьев. Розмари отошла к окну, застыв напротив. Неоновая вывеска «Дома у дороги» отбрасывала на ее беспокойное, осунувшееся лицо розово-голубые отблики. Было пошло, но красиво. Дин лениво проследил за ее взглядом. Мир не рушился, можно было успокоиться. Начался ливень. Капли барабанили по дешевой железной крыше мотеля, словно удары там-тама. Дин не спал несколько суток, мозги зажаривало в черепной коробке как тосты, готовые к употреблению вместе с желе. Если закрывал глаза, то проваливался туда, куда по счастливой случайности наведется дуло револьвера с заполненным барабаном патронов: осторожно, стрелка указывает на Ад, проходим быстро и не задерживаем очередь. Можно ли мечтать прострелить себе два виска сильнее, чем это делал Дин? Вопрос с подвохом. — Розмари, — окликнул Дин. Голос на удивление звучал звонко, хотя связки, уже без того свинцовые, как будто бы нуждались в густой смазке. Мари остановилась в проходе, держась за дверную ручку. Костяшки у нее были белые-белые, с такой силой она сжимала бедный кусок дешевого металла. Дин подарил ей лучшую улыбку, на какую был способен в своем положении. — Спасибо. Она накинула куртку и выбежала из двери, и на секунду Дину показалось, что он больше никогда не увидит ее на этом пороге. Ее не было словно вечность: мозг постепенно привык к тарабарщине капель по крыше, уже не различая апокалипсиса от торнадо, и Дин закрыл глаза, собираясь жмуриться, но мышцы атрофировались и только ресницы щекотали щеки. Голова кружилась. Во рту — пачка гвоздей. Приближение Розмари легко считалось по разряженному воздуху, этот запах Дин любил: за грозой следовала морось, роса и солнце. Сердце молчало, как Везувий. В этом было что-то от давно потерянного дома — не в месте, но в человеке. Пиво из багажника пахло машинным маслом, привычно и любимо. Она ловко открыла две банки, прежде высунула иглу от капельницы из вены и кинула ее вместе с системой в черный мусорный пакет. Вешалка так и осталась стоять у кровати. Розмари забралась к нему на полутарку, поджала ноги ему под колени, и все сомнения Дина покинули его уставший мозг тут же. Если Дин и хотел сказать тост, то на губах зашелестел только один: — За жизнь.