Откровение

Лэйн не ищет себе новые смыслы, изо дня в день просыпаясь в укатившийся в тартарары мир, истерзанный отродьями и катаклизмами — он, чего уж таить, и до не был к ней сильно приветлив: только появившись на его пороге, она с плёнок сделалась в нём нежеланной, непонятной и чужой — что уж говорить о колючих реалиях апокалипсиса. Безнадёгу и отчаяние не ощущает. Напротив. Новое настоящее, серое, безрадостное и холодное, оказывается Лэйн ближе прошлого, потому что в него она удивительно гармонично вписывается. Привыкать к нему, конечно, не хочет, но и надеждами на лучший мир себя уже не тешит. Отстранённая и безучастная, она не находит понимания у людей из отряда — те, за некоторым исключением, смотрят на неё дичась, словно поганое озлобленное зверьё, но со временем смиряются с необходимостью с ней сосуществовать в каком-никаком согласии. Лэйн едва ли стремится им досадить — пока что нет — но подкармливает свое самолюбие самодовольными мыслями о том, что ей, криптографу, едва ли отыщут замену, а потому спустят с рук многое, чего не простили бы другим. Новые смыслы находят Лэйн как-то сами, выражаясь в глупой человеческой потребности быть кем-то принятым, понятым и обласканным, желании поверить и наконец-то довериться. Ей по привычке претит одна только мысль о возможности привязаться и привязать, потому что знает, чем это обычно кончается и потому что в рамках нового мира все живут под лозунгом «сдохни или умри», рискуя каждый день оказаться растерзанными тварями из разлома или попасть в число зараженных, а ей не хочется никого оплакивать. Ей и чувствовать-то не хочется — не можется, если на чистоту: внутри что-то безвозвратно отмерло, оставив заправлять всем бездушный рационализм. Лэйн могла бы всецело его ненавидеть, но ей кажется, что по-другому у неё никогда и не было, как будто в голову к ней всегда был подселён надоедливый червяк, твердящий, что близкие отношения — вредно, что доверять — больно, а любить — и вовсе смерти подобно, потому что всё это про слабость, а слабости в такие времена караются очень жестоко. Но с Каином все случается само собой — с пресловутого первого взгляда, улыбки, касания и вздоха. В равной степени для Лэйн это всё — странно и дико, но одно только его появление заставляет её шире открыть глаза, неожиданно обнаружить, что не всё живое в ней было погребено под землей вместе с базой. Каин побуждает в ней жар инстинктов, вызывает что-то, чему она не может дать ни объяснения, ни названия — страх? раздражение? здравый интерес? влечение? зависимость? И вот, что странно: ничего синонимичного присущему ей теперь равнодушию в отношении других среди этой мешанины ощущений она не находит. Внутри неспокойно, безумно, живо — шкалит, сбоит, торкает, и бороться с этим Лэйн оказывается неспособна. Всё её нутро противится необъяснимому чувству: так тяжело признаться себе, что нуждаешься в ком-то; так трудно принять, что не всё в тебе может быть подконтрольно — оно накатывает смертоносной лавиной, накрывая с головой. Ей только и остаётся что беспомощно барахтаться и смиренно принимать неизбежное. И, наверное, это закономерно — то, какое влияние Каин на неё оказывает: в кромешной темноте бестолкового мотылька так тянет к свету, что он бездумно летит на открытый огонь, не подозревая, что опалит тонкие крылья и в итоге сгинет. Каин-таки — ребёнок ледяных небес, и ей, как самой простой смертной, по-человечески хочется приблизиться к чистому и божественному, да и его нахождение рядом ощущается до странного естественным, как будь они когда-то друг другу близки — не были же? Лэйн не знает, не помнит и поначалу малодушно грешит на свою тягу ко всему, в чем можно усмотреть тайну — велика ли разница, будь этой тайной «Книга Апокалипсиса» или соблазнительный, как сам грех, небожитель. Потом ударяется в анализ — сухой расчет едва ли может найти себе место в сердечных вопросах, но Лэйн упорно взывает к логике, пытается объяснить себе все рационально, обзывая странную тягу как угодно. На деле же всё оказывается до смешного очевидным: чем бы это ни было, с Каином ей не приходится симулировать желание жить — вот, что становится у истоков того, что Лэйн так упорно хочет из себя вымарать. Они сходятся как-то легко, на почве общей цели, обоюдного презрения к окружающим и нежелании им доверять, срастаются в неприкаянном одиночестве, находят друг в друге принятие собственных тёмных сторон. Как бы Лэйн не пыталась сладить сама с собой, она отчаянно жаждет чувствовать себя особенной и исключительной, понимать, что чего-то да стоит. Потому ее эгоистично согревает осознание собственной значимости для Каина. Вот он, всегда равнодушный к чужому горю, скорби и смерти, беспокоится о ее ранах, о том, не холодно ли ей, не тяжело, не голодна ли; стирает с её рук чужую кровь и прикрывает перед отрядом расправу над Ником. Недолюбленный ребёнок внутри нее, ранее только грезивший о таком трепете в своих самых потаенных мечтах, теперь ликует, вдоволь обласканный ангельским теплом. Осознание его значимости для самой себя, напротив, давит на плечи неподъемным грузом. Лэйн только сейчас понимает в полной мере, что значит ощущать голод по кому-то — по касаниям, взгляду, голосу и чужому дыханию, омуту светлых глаз. Она знает: обжигаться потом будет очень больно. Отсюда же вытекает мысль, досадная, но простая в своём содержании: ей теперь есть кого терять. Лэйн надеется, конечно, что не придётся, но от одних только раздумий об этом к горлу подступает неприятный ком. Вместе с тем Каин приносит в её жизнь нечто подобное спокойствию. Если по существу, им и близко не пахнет в таких-то реалиях, при всех особенностях их отношений и целого вороха ангеловых секретов, но Лэйн оказывается достаточно выцепить взглядом светлую макушку или услышать знакомый шелест мощных крыльев, чтобы в моменте ощутить уверенность и эфемерное чувство безопасности, перестать бояться оказаться никем не понятой и не принятой. Ей только и остаётся что встать рядом, а потом силиться скрыть лукавую улыбку, когда Каин, ничего не выражая на лице, на глазах у всех собственнически кладёт ладонь ей на плечо и легким движением придвигает к себе — такой человечный в своём проявлении жест, исходящий из простого человеческого желания заявить притязания на то, что всерьёз считаешь своим. Это даже заводит — его ревность, желание показать, кто кому принадлежит. Лэйн это всё прекрасно понимает. Она сама собственница до мозга костей, и её порою мажет до невообразимого от того, какой Каин и каким он проявляется только с ней, от того, что ему дозволено с ней делать, когда они остаются вдвоём. Вот он, прижимает ее к стенке в душевой, целует развязно и горячо, широкими ладонями очерчивает женственные контуры её фигуры, задерживается на бёдрах, смотрит так, гипнотизируя алыми глазами, и внутри у неё все стягивает в тугой узел, и ей уже хочется прослыть великой грешницей, что развратила сердце ангела — или он её? Их близость — калейдоскоп ярких ощущений и ослепляющих вспышек, комбо из нежных касаний, бессчетных ласк, больных укусов и грубых толчков. Ей до одури этого много, но она жадная до своего и хочет ещё, чтобы всё ей — до самой крупицы. Когда мир на грани, себе можно позволить всё, потому что завтра может не наступить. — О чём задумалась? — мягкий голос вырывает её из раздумий. Каин смотрит внимательно, и холодная синева его глаз отдаёт теплом — в комнате темно, но Лэйн, кажется, способна осязать этот взгляд кожей. Она ведёт плечом — с него тут же съезжает растянутая лямка шелковой ночнушки. — Думаю, что это забавно, — бормочет тихо, подтягивая потёртое одеяло поближе, чтобы прикрыть плечи, чувствует на пояснице тёплую мужскую ладонь. — Миру вот-вот настанет конец, за стенами разруха, опасные твари и смерть, а я только сейчас понимаю, что живу. В том смысле, что не просто функционирую как пустая оболочка, а действительно живу. Каин выпускает тихий смешок, носом ткнувшись в копну светлых волос, небрежно распластавшихся на подушке. Лэйн хмурится, подумав, что звучала только что до смешного наивно. — Годы бесцельного существования стоили того, чтобы однажды это ощутить. Его слова отзываются пресловутым щемящим трепетом где-то слева. Лэйн думается, что такими темпами она совсем потеряет с ним рядом трезвость мысли. Нелепо, но привязанность добавляет им обоим ненужной сентиментальности. Она прикрывает глаза, утыкается носом в широкую грудь. Каин дышит размеренно. Лэйн тепло и как никогда спокойно. Она думает: пущенный под откос мир — разумная цена за эти чувства, за их встречу в целом. Всерьез боится только, что он исчезнет в моменте — из постели, из её жизни вообще. Но вроде пока что рядом, измотанный, делит с ней постель и сторожит её сон. Лэйн прижимается ближе и шлет к черту мысли о будущем — оно пугает своей непредсказуемостью, и момент их такой близости не хочется омрачать тревогами о том, что неотвратимо и неподвластно её контролю.