Залп и тишина музея

      Зудит немного кожа после глотка. Зубы царапают и сминают, а за ними подщипывает от остатков чая — Броня поджимает губы и поджëвывает их края. Корочка на верхней опять лопнула, и больше некуда деться — только нервно надкусать, сжевать её целиком, потом себя укорить — с тайным удовольствием невмоготу остановиться, пожирая дальше, а от чайного тепла пожмуриться и торопливо задуть в чашку, чтоб не пекла кипятком так сильно.       Учётная книга канцелярии в глазах от усталости немного плывёт. Цифры прыгают, контроля над собой недостаёт — а заставить себя взять карандаш и начать сводить отчёт заново и вовсе смерти подобно. Броня сдаётся, откидываясь на стул и вцепившись в чай. Бросив на книгу взгляд, всё же ставит обратно и укоризненно косится на чашку, будто та виновна в её усталости, закрывает обложку на замок и аккуратно убирает в ящик. Теперь можно и попить, не боясь лужиц чая или вновь проснувшейся совести.       С чаем в грудь наливается скука, с солёной под языком губой — сладость памяти.       Учения стражи. Сегодня безветренно, но необычайно морозно — мёрзнут мочки, тяжёлые серьги бьют по шарфу, свëрнутому капюшоном. От дыхания на ресницах оседает иней. Броня старается не думать, что будет, если она подышит ещё немного — на ресницах его столько, что она видит их отяжелевшие белые края. Они бросают тени под глаза. Зрачок сужается от солнца. Морозно, солнечно и дышится легко. Нужно сосредоточиться. Шаг, отступ, щелчок затвора и патронов. Рука дрожит слегка, пальцы подмерзли, но ошибки не случается. Залп. Дуло винтовки дымит горячим паром — в мишени дырка чуть левее центра. Сзади шум, хлопки аплодисментов — вся площадь полна народу. Стража машет флагами, раз ветер не хочет играть с их тяжёлыми полотнами. Праздник начался.       Люди кружатся у киосков с тёплой едой, поднимают над ними пар разговоров. Проходят парадом Среброгривые. Гепард, сняв шлем, неся его подмышкой, шагает первым, первым же, повернувшись к ней, отдаёт честь. Хмурится, старается не улыбаться — а может, ей кажется, ведь от мороза его румяные щеки кажутся как будто круглее и мягче. Уши тоже красные — она успевает заметить, пока на краешек уха не свалилась сверху пшеничная прядь. Сабатоны маршируют, площадь наполняется дробью и звоном лат. Броня щурится, поверх ледяного штыка винтовки её взгляд выглядит строгим, в кои-то веки не круглым и наивным, а потом в мишени остаётся новая дыра. Ещё с дюжину выстрелов сзади — стрелки, выстроясь шеренгой, дают залп в морозное небо, намереваясь расколоть его на куски. Восхищённо охают где-то в толпе мальчишки. Вверх поднимается белый дым. Праздник продолжается. Следующий такой — в день памяти Коколии, но до него ещё очень долго, и вот там Броне придётся выглядеть строгой и сильной дольше, чем сейчас. Сейчас можно немного расслабиться. Сегодня смотрят не только на неё, а друг на друга.       Арену заполняет стража, потом её сменяют бойцы ополчения. Гремит музыка — Броня в который раз удивляется, как трубачи умудряются играть на морозе. Начинаются показные учения. Серо-голубой глаз восхищённо прячется под инеем — наконец-то можно улизнуть. Броня пятится куда-то вверх, по ступеням, заворачивает за колонны. Стремительно стучит каблуками по плитам, потом тихо охает, замедляя шаг. Густо краснеют щëки.       Гепард ждёт её, прислонившись к стене, едва завидев, выпрямляется, вновь отдавая честь, но она уже торопится перехватить руки и сцепиться ладонями. — Госпожа!.. Мисс Рэнд… — Просто Броня, — улыбнувшись, напоминает она, что сейчас никакая не чиновница. — Броня, — согласно повторяет он, тепло катая на языке. — Меткие выстрелы. — Больше от меня ничего не требуется, — смотрит она в пол. — Неправда. Вдохновлять своим присутствием — это не шутки. Если рядовых вдохновляют командиры, то кто-то же должен вдохновить командиров?       Она улыбается на его улыбку. — Пойдём в тепло? Замёрзла же. — В музее сейчас много народу, — грустно отзывается она, больше никуда не предлагая пойти, — хотя везде, наверное, много. — Ничего, пойдём.       Закрытый зал. Свет только от входа. Витрины пыльные, на окнах без отопления изморозь. Гудят люди где-то за толщиной стен. Ходят, топчут музейный паркет. Экспонаты в тусклом блеске отражают синие наградные ленты — сияющие доспехи заслоняют парадный мундир. Смущение прячется под скамьей, так же покрытой пылью, как и всё другое здесь — её маленькие катышки и хлопья катятся Броне под каблук, оседают на плечах и волосах. На спине мундира — пыльное касание стены. Белая или немного серенькая полоска на каждой складке…       Ей нравятся обе стены — и впереди, и за спиной. Гепард неизмеримо рад ей угодить, совершив подлость и ненадолго украв, похитив её с праздника, спрятав с глаз для себя одного. Она робко прячет лицо, поджимает красивые губы, разрешает, сама тянется, чтоб притронулся к ним снова.       Дольше пары мгновений нельзя — пора вернуть на морозное солнце из музейной тьмы. Губы щиплет, ветер кусает их, обещает едкие корочки, но на миг оставшись наедине, на последний перед расставанием миг, они прощаются, снова укрывшись друг в друге.       Броня возвращается стрелять, он — торжественно говорить прощальную речь. Они как будто меняются ролями, где она, будучи чиновницей, церемониально исполняет обязанности стражи, а он, будучи капитаном стражи, становится на мгновение чиновником. Арена закрывается. Свистят, потом гремят выстрелы. Люди и не думают расходиться, даже если закатное солнце калит мороз докрасна. В сумерках пар чужих дыханий виден ещё яснее.       Губы всё ещё щиплет. То отставляя прочь, то возвращаясь к чаю, Броня сетует, что скоро они заживут. Без них никакой праздник — не праздник.