Вореверс

Бёдрам пятнистого окраса было больше не спрятаться в высоких стеблях маиса: теперь, подобно двум черно-белым березкам, они прямо стояли посреди убранного поля, иногда лишь мерно покачиваясь из стороны в сторону, а тонкая кисточка коровьего хвоста, постоянно не успевавшая перепасть вместе с ними, вдогонку ложилась с одного бока на другой. Летний день пах покошенным лугом, удобренной землёй и поспевающими яблоками. Особенно тут, под одинокой яблоней, в тени которой друзья детства проводили чуть ли не каждое утро. С холма, на котором она росла, им открывался вид на кукурузные поля, топившие в своем золоте их крохотную родную деревушку, безымянную попросту оттого, как много таких ещё было в их таком же безымянном человеческом краю. Гармоничный круговорот природы представал отсюда во всей своей полноте. Вот птица несла в клюве невезучую полевую мышь себе на обед, чтобы потом отплатить этому же полю помётом. Описанная выше телица (так называли девушек-коров) тоже всегда готова была щедро отблагодарить кормящую её землю навозом. Одно становилось пищей для другого, но всегда, в том или ином виде, возвращалось туда, откуда пришло. Рано или поздно перерождалось в новый росток, новый выводок мышат, новые побеги травы. Сегодня, однако, юным парню и девушке было вовсе не до этого: — …он так и сказал. Я сама слышала! — Не мог он такого сказать. Врёшь. — Да нет, говорю же! Я только-только подслушала, как мой папочка говорил с твоим. Завтра утром её собираются забивать. Вот увидишь, дуралей. — Вранье. — Не вранье! Жельд упирался до последнего, отказываясь верить ей: — Люси единственная телица в нашем хозяйстве. Мы с тобой всё детство провели рядом с ней. Не может мой отец просто так взять и избавиться от неё. — Чтобы накрыть для обоих наших семей застолье в честь урожая, ему ничего не жалко. Это и значит быть настоящим мужчиной, быть кормильцем, — важно задрала веснушатый нос Бэлли. — Ты ещё просто не дорос, чтобы понять. Рыжие косы на голове пышнобокой девчонки закручивались кренделями в бараньи рожки. Лиф из упругой говяжей кожи был заметно мал ей, поэтому шнурок, продетый зигзагом сквозь колечки в отворотах, натягивался до самого предела, туго врезаясь в ткань сорочки. Не зная, куда деваться в такой тесноте, девичий живот, хоть и всего на одну сдобную складочку, нелепо выползал снизу из-под одежды, как опара — из горшка. Бледно-бурые конопушки как раз намекали на то, как часто эта часть её кругленького тела поневоле оказывалась на солнце. Пристроившись поудобнее к яблоневому стволу и оббивая с башмака ещё не подсохшую грязь, она продолжила мысль: — И вообще, давно бы пора... Жду не дождусь, когда по дороге сюда уже перестану вечно вступать в чьи-то вонючие лепёшки! Жельд не сумел сдержать смешок. — Не то чтобы она оставляет их где попало, знаешь ли, — заступился он за семейную питомицу. — Ты просто неуклюжая, вот и всё. Я же почему-то ещё ни разу не вступил! А совсем недалеко от холма как раз паслась в одиночестве та, кого они обсуждали, об этом даже не подозревавшая. Низко склонив с большего человеческие туловище с головой, девушка-корова прямо губами, без участия рук, на которые опиралась, подъедала с земли остатки зелени, пропущенной косарями. Взгляд Люси, как обычно беззаботно погруженной в своё дело, кротко прятался под сползшей на глаза густо-черной чёлкой. Вот она, набрав по обе щёки, приподнялась — разогнула руки в локтях, но осталась на четвереньках, — и принялась неторопливо с хрустом пережёвывать набранное в рот, самый обычный рот, который язык даже не поворачивался назвать «пастью». Чем-то раздраженное, её свёрнутое в трубочку ушко, проколотое бубенцом, пару раз непроизвольно дёрнулось. — Как ты вообще можешь говорить такое, Бэлли... Смотри, они ведь ничем почти не отличаются от нас, людей! Ну, пускай, думают они только об одном весь день напролёт, если вообще думают... ну и что? Чувствуют же они точно так же, как и мы. — Не знаю, как ты, но я обычно почему-то не задумываюсь о чувствах того, что ем, — пожала плечами она. От природы сострадательный юноша не мог простить ей такого взгляда на мир: — Бэлли, противная! Неужели тебе не стыдно, не совестно за такие слова? Ни капли не жалко ни в чём не виноватого, такого же, как мы с тобой, живого существа? — Не просто же так мы хозяева, а они наш скот, Жельди. Так задумано природой, что мы растим, откармливаем их, с любовью ухаживаем за ними... а потом с ещё большей любовью кушаем. На кого тут обижаться? Трава же вон не обижается на Люси. Тем более, если бы это было неправильно, говядина не была бы такой вкусной.       Хвостатая не спеша повернулась к следующему необъеденному клочку пастбища. Приставной шажок коленей развернул её тело, и вся верхняя его часть теперь полностью скрылась от них за нижней. Совсем как женские, белые в чёрное пятно бёдра плавно утолщались от сгиба колен, пока не кончались задранными кверху ягодицами. Тучными, неповоротливыми, похожими на две перетиравшиеся друг с дружкой спелые дыни. Бэлли на секунду представила, как бесцветно-белая прослойка жира внутри отделяет пятнистую шкуру от толщи красного окорока, и задумалась о том, что та, наверное, копиться там уже дольше, чем они с Жельдом живут на свете. Кончик языка юной девушки невольно скользнул по полоске её пухленьких губ. — Какая же всё-таки вкуснятина... Так много жирного мяса, уже заждалось, бедное, когда его подадут к столу, а ему всё приходится волочиться сзади за твоей Люси и отгонять от неё мух хвостом. Не выдерживая больше, мальчуган больно щипнул её за раздобревший бок: — Да сколько можно думать об одной только еде, в конце концов?! — возмущение и искреннее удивление смешались в его голосе. — Ты за завтраком уплела стопку блинов, горшок сырников и вдобавок ещё две тарелки оладий. Не может же тебе до сих пор хотеться есть? Обиженно и даже слегка виновато она зажмурила один глаз и подалась от него в другую сторону. С такой же обидой, будто за ней повторяя, заурчал в неодобрении его выходки и ущиплённый сбоку живот. — Да мучного хоть телегу можно слопать, а толку! Сразу куда-то девается всё, там, внутри, не пойми куда. То ли дело мясное... — Люси не мясо. Сколько можно повторять? Или тебе напомнить, чьим молоком ты всё это сегодня запивала? — Ой, не смеши. Как будто молока в деревне негде найти, столько телиц ещё есть. — Совсем ты ничего не понимаешь. Аж противно разговаривать с тобой, — отвернулся он, насупившись и скрестив руки. — Да ладно тебе, — не прошло и минуты, как конопатая, подобравшись поближе, обвила его пухлыми ручонками. — Чего ссориться из-за ерунды? Всё равно же вырастем и поженимся, хочешь не хочешь, никого другого у нас тут с тобой нет, — с этими словами она полезла целовать его в щёку всё ещё липкими от сладостей губами. Жельд успел пихнуть её локтем в каждую подзаплывшую женскую нежность, пока наконец не отстала. — Это у тебя тут никого не останется. Я-то уеду в жить Град, когда вырасту! — Опять заладил со своим Градом... — уже отсев, Бэлли вредно показала ему язык, которым не так давно с аппетитом облизывалась. — И чего это тебе так туда приспичило? — Ты не слышала разве, что рассказывают путешественники, когда гостят у нас? Столько всего там можно повидать! Дома там из камня, а не из дерева, как у нас, а людей живёт больше, чем сотня таких деревень, как наша, может вместить. Не только с нашей долины, а со всего света туда съезжаются. Девушки, говорят, самых разных цветов там бывают из-за моря, драконы тоже... Привозят рыб и змей с человеческими туловищами, русалок и ламий. А у нас что? Кроме телиц и кентавров никого и не водится. По ее милому щекастому личику было понятно, что слышит эти мечтательные фантазии она не первый и, как ей тогда ещё казалось, не последний раз. — Папочка говорит, что все деревни, южнее нашей, платят драконам дань. А наша уже давно не платила и живёт спокойно, потому что ей повезло быть дальше всех от этого Града. Не пойму, разве тебя так сильно не устраивает чем-то жизнь здесь, рядом с домом? — сказала и ревниво прибавила: — И что вообще за девушки такие разноцветные?.. — Всё здесь одно и то же, изо дня в день и из года в год. Земля всё удобрённее, трава всё зеленее, молоко всё гуще. Кукуруза всё слаще. И что, вот так, растолстевши, состариться тут и ничего не увидеть? А там целый мир! — вздохнул он. — Да и какое тебе дело вдруг до девушек из Града? Там любая, не сомневайся, будет лучше такой ватрушки толстозадой, как ты! Обидевшись окончательно и уже не зная, что на это ответить, она не без труда поднялась из-под яблони и с важным видом удалилась в направлении деревни, на ходу неуклюже подтягивая сползающие штанишки. Может, Жельд и пожалел, что это сказал. Но не мог не улыбнуться мысли о том, что со стороны Бэлли действительно напоминала своим (миловидным на самом деле) силуэтом какую-нибудь пышную булку.