Hold me in your arms

Воздух на улице неприятный и холодный. На сердце большая дыра. Падаю на колени, пачкая ладони грязью. Дрожь пробегается по спине. Щека горит от удара, а глаза видят только пелену. Пытаюсь сглотнуть ком, но только давлюсь. Давлюсь от жизни, от накопленных обидных слов, давлюсь от самой себя. Мне бы разодрать свою кожу, избавиться от собственной души, чтобы ничего не чувствовать. Не чувствовать тонкую оболочку ранимости. Сама себя душу, глотая чужие стёкла. Мне, кажется, что шею обвила проволока. Я истекаю кровью. Касаюсь покрасневшей шеи, сдерживая приступ истерики. Дождь бьёт по макушке, словно ненавидит меня, как и мой отец. Я помню своё детство. Постоянное битьё, оры, наказание. Помню, как на меня постоянно замахивались ремнём. После всего этого я пряталась в углу, прижимала свои коленки к груди и тихо плакала, думая о том, что лучше умереть. Маленькая, я думала о смерти... Капли застывают на вязанном свитере, как морозные сосульки, отдают холодом. Вокруг темнота, слишком боязно. Ни единой души, а желудок скручивается от голода — так себя чувствует брошенная собака? Сломанная, я сломанная собака. Плечо ноет. На руку наложена гипсовая лангета из-за травмы. Меня словно посадили в угол, не хватает только поскулить от обиды. Дышу прерывисто и шумно, сглатывая ком, но даётся трудно. Я чувствую приближение срыва. Чувствую приближение вулкана своих эмоций. Ещё чуть-чуть, и превращусь в воду, накапливая внутри себя все токсичные вещества, а может... я уже превратилась в воду? Я коплю жестокие слова людей, глотаю их оскорбления, превращаясь в пустоту. На сердце тяжесть. Больно. Так больно. Скулю, озираясь по сторонам. Я здесь совсем одна. Вместе с ливнем. Прижимаю ладонями глаза, пытаясь затолкать слёзы обратно. Волосы противно липнут к лицу. Сейчас лягу на асфальт и отдамся бушующей погоде, но меня держит лишь надежда, что ты придёшь. И ты приходишь. Я вижу тебя сквозь многослойную пелену. Вижу, как приближаешься, выйдя из тёмного переулка. Твои каштановые волосы мокрые. Из-за меня. Глаза обеспокоенно мечутся по моему лицу, застывая на влажных глазах. Я вижу злость, вижу эмоцию, знаю, что хочешь всё разрушить, но мне сейчас так хочется, чтобы ты обнял меня. Обнял побитую собаку, погладил по макушке и прошептал успокаивающие слова. Много ли я прошу, Сынчоль? Твой тяжёлый взгляд ранит меня. Словно оставляешь полосы на сердце, а меня это ломает, ломает, будто по вене. Я. Ты. Ливень. При виде тебя — желание разрыдаться. К глазам приливаются слёзы. Всё снова размыто. Ты в моей травмированной детской голове, как отдельный уголок вечного спокойствия. И лучше ничего не говори, Сынчоль. Только обними и унеси. Только коснись. Знаю, ты злишься. Знаю, но судьба с побитыми собаками относится несправедливо, помнишь? Срываешься, оказываешься рядом. На корточки садишься, с глубокими глазами заглядывая в мои, обхватываешь нежно моё лицо обеими шершавыми ладонями, желая, чтобы я посмотрела на тебя. А мне смотреть больно. Не заслужила тебя. — Я убью его, — шепчешь в губы мои. — Убью. Не пожалею. И ты не жалей. Мне разрыдаться хочется, когда я вижу твоё лицо вблизи. Мне к тебе бы прижаться сильнее, потереться, как псина, глотая твой свежий запах мяты. Хочу твоей любви, Сынчоль. Вырывается скулёж, когда твои губы мажут по солёной щеке. Трусь о твою тёплую руку, пытаясь себя успокоить. Родной ты, такой тёплый, воздушный. Разрыдаться от нежных чувств к тебе или от боли, причинённой от отца? — Всё хорошо, я рядом. Верю, Чоль. Твои глаза чисты. Я вижу своё отражение. И боль в моём взгляде, как потускневшая звезда. Во мне много пустоты, во мне много ошибок, но ты не желаешь вносить поправки. Ты часто говоришь, что я солнце, но я знаю секрет — я мёртвый рассвет. И ты во мне засел так глубоко, что привязанность, как лоза, обвила весь мой разум. Вынь из меня всю эту боль, что я копила, сидя в бездне, и заполни полость своим присутствием. А ливень бьёт нас, не жалеет. Гром грохочет, желая нас испугать. А я не боюсь, ведь рядом ты. Лёгкий порыв ветра сталкивается с нами — мы бежим. Бежим, уносимся прочь. Я знаю одно — я не вернусь, а ты не отпустишь. Твоя ладонь мертво вцепилась в мою кисть — это правильно, так и должно быть. Твоя квартира пахнет чем-то древесным, когда мы окунаемся в темноте. Здесь не так вычурно, но уютно. Здесь я чувствую себя живой, несмотря на то, что квартиру окутал холод и бедность. Сбрасываешь с себя кожаный пиджак, молчишь, а я смотрю на твою напряжённую спину, порываясь резко обнять тебя, но ты оборачиваешься, помогаешь мне разуться, не отрывая своего взгляда от моего заплаканного лица. Переживаешь. Наше дыхание в унисон ощущается чем-то интимным. Снова поднимаешь на меня глаза, а я готова расплавиться от твоего внимания. Тишина давит на наши бьющиеся организмы, подталкивая друг к другу. Ты выпрямляешься на весь рост, аккуратно толкнувшись ко мне. Запах дождя удаляется, позволяя ощутить запах чего-то черничного на тебе. — Болит? — касаешься гипсового лангета, заботливо взглянув на меня. — Надо будет сходить в больницу. Слабо киваю, глядя на твои руки. Мне бы твои касания ощущать на голой коже, но я держу свои мысли на замке. — Я жалкая, да? — ещё чуть-чуть. — Тебе не противно? Не противно... Срываюсь. Держать внутри себя миллион вопросов, бесконечной боли — невыполнимо. Что именно я хочу сказать тебе? Чтобы ты вырезал свои чувства? Твои глаза выражают горькую ранимость. Склоняешься, целуя меня в нос, внимательно изучаешь глубину моих глаз, позволяешь мне выплакаться, не выражая раздражения. К себе прижимаешь, большими ладонями обвиваешь талию. И молчишь, а я чувствую себя в безопасности. Вот так. Ещё чуть-чуть. — Я готов ради тебя убиться, а ты спрашиваешь, не противно ли мне рядом с тобой... Миён, ты, случаем, не напилась? — хрипло смеёшься мне в ухо, отвлекая, а я недовольно дую губы, наблюдая, как на твоей белой рубашке появляются пятна слёз. Рядом с тобой и грустить невозможно. Твой тихий смех успокаивает. Жмусь сильнее, утыкаясь в твою белую рубашку. Жаль, не могу обнять тебя обеими руками, мне сейчас это так жизненно необходимо. Боль медленно отходит на второй план. — Снова курил? Ведёшь головой, как маленький ребёнок, а я поднимаю голову, расплываясь в полуулыбке. Не мне тебя судить, ведь я знаю, как тебе нелегко. Терпеть высокомерных людей, мирится с отказами — не каждый сможет, но ты самый лучший. Делим боль пополам, да, Сынчоль? — Не ругай, — улыбаешься в ответ, обнимая, несмотря на холодные капли, что висят на моём свитере. — Сорвался. Гладишь меня по щеке большим пальцем, убирая волосы. Наступает тишина. Смотрим друг другу в глаза. Свет резко угасает, словно мы так и стояли в кромешной тьме. Живот скручивается от чувств, пока твоя ладонь интимно скользит вниз, спускаясь к моей мокрой шее. Даришь ласку, сдерживая свои истинные желания. Мы совсем липкие, влажные, будто обнажены, а за окном продолжает идти дождь — единственный источник звука, что заглушает наше тяжёлое дыхание в губы. Ты тихо усмехаешься, вытягиваешь губы в трубочку и дуешь на мои чувственные. — Простудишься. Сейчас наполню ванну водой, — убираешь свою ладонь, отходишь, а я до сих пор чувствую тёплый след на щеке, наблюдая, как ты скрываешься в ванной комнате. — Вода, вроде, горячая. Обо мне не переживай, привык мыться холодной. И так всегда. Всегда жертвуешь собой ради меня. Ты выходишь, замечая мой недовольный вид, но игнорируешь разворачиваясь. — Поможешь? — вырывается, прежде чем я осознаю разумность сказанных слов. Оборачиваешься, взгляд твой опускается на мою правую руку, слегка вытягиваешь губы в сторону от задумчивости. — Ну, то есть... — не договариваю, замолкаю, когда ты подходишь, невесомо хватаешь за край вязаного свитера, и поднимаешь свои большие глаза на мои покрасневшие. — Помогу, — шепчешь, улыбнувшись краешком губ, слабо киваю, позволяя мне помочь. Сначала избавляешь мою руку от левого рукава, а затем больную, смотришь прямо в глаза. — Иди, я буду рядом. Знаю, ты всегда рядом. Глазами даю понять, что верю тебе, Сынчоль. Мыться когда только одна рука функционирует — очень сложная задача. Вода наполняется до краёв ванны. Немного дрожу от осознания, что сейчас буду в теплоте. Аккуратно переступаю бортик, взглянув на погоду за окном. Выдыхаю от спокойствия, что я сейчас в безопасности. Вдали от отца вдали от проблем — так будет лучше. Главное лучше для меня. Провожу по мокрым волосам, прикрыв глаза, устало выдыхаю. Силы покинули моё тело. Готова уснуть прямо здесь. И плевать, что захлебнусь, но я нахожу в себе силы помыться, не думая о завтрашнем дне. Взгляд падает на мужской свитер с капюшоном, который лежит на тумбочке, и я облегчённо выдыхаю. Запах чего-то тёплого дует в лицо, когда я выхожу из ванной. — Не холодно? Ты сидишь на подоконнике. Рубашка небрежно брошена на стул. На тебе только чёрные широкие штаны. На столе стынет чай. Качаю головой на твой вопрос, зная что холодно тебе. Ты, в отличие от меня, всегда был один. Без родителей, без каких-либо связей. Мальчик-сирота, который сам себя обеспечивал. Я никогда не пойму, какого было тебе, ведь на твоём месте я бы сдалась моментально. Не знаю, откуда ты берёшь силы, чтобы радовать других людей своим голосом. И я никогда тебе не говорила, что рэп тебе безумно идёт. Ты самый сильный человек, Сынчоль. И я хочу быть такой же. — Чай стынет. — Плевать на чай. Обнимешь? — шепчешь ты, пробегаясь по мне скучающим взглядом. Обниму. Поднимаюсь к тебе на подоконник, кладу свою ладонь на твои крепкие бёдра, знаю, как ты сейчас смотришь на меня: по-тёплому. О чём же ты сейчас думаешь, Сынчоль? Я вот постоянно думаю о том, какой ты красивый. Эти карие топлённые глаза кружат мне голову. Твои ямки на щеках, когда ты слабо улыбаешься — завораживают. На тебя вечность смотреть готова. Ты такой тёплый и большой. Я себя чувствую защищённой. Спасибо. Спасибо, что ты защищаешь меня. Спасибо, что любишь меня. Спасибо, что ты есть. Спасибо. Устраиваюсь на твоих коленях, а ты прижимаешь меня ближе к себе, неожиданно накинув капюшон на мою голову. Долго смотришь на меня, пока твоя рука поглаживает мою поясницу. Так тепло сейчас на душе от твоих действий. Так тепло, когда ты просто рядом. — Я тебя не отпущу. Знаешь? — Знаю-знаю, — хриплю в ответ. Мне бы забыть всё, как сон, но я знаю, что ты не забудешь. Не забудешь тех кто причинил мне боль. Я чувствую, как кровь бурлит у тебя в венах. И если я прощу, то ты нет. Ты не простишь моего отца. Простить такое с трудом можно, но я слишком слабая, чтобы... чтобы не простить. И только ты один знаешь о том что у меня проблемы с отцом. Твоя рука медленно гладит мои кучерявые волосы. Чувственно окидываешь моё лицо, а твоя большая ладонь ложится на моё бедро, слегка сжав. — Люблю, — приблизив своё лицо, выдыхаю тебе в губы долгожданные слова. — Люблю тебя, Сынчоль. Твои губы вздрагивают, ладонь замирает. Ливень за окном даёт понять, что это всё реальность. Ёрзаю на твоих коленях, неуверенно обхватывая твои губы своими, заглядываю в глаза, готовая вот-вот разрыдаться, когда ты не отвечаешь на мой поцелуй, а наоборот — обрываешь. — Миён, — имя с твоих уст, звучит как мелодия. — Не ёрзай, если ты не хочешь... — Придурок, — не сдерживаюсь, бью тебя по плечу, а ты хрипло смеёшься, резко прижимая моё тело к себе. — Я говорю, что люблю тебя, а ты... — Ладно, прости, — пытаешься сдержать смех, чмокая влажно меня в губы, становишься серьёзным. — Я долго ждал, когда ты ответишь мне. Я помню мрачный день, когда ты сказал, что я нравлюсь тебе. Тогда я не ответила, промолчала, потому что боялась. Очень боялась, что это враньё, но твои действия, то, как ты относишься ко мне, то, как любишь — убивает во мне недоверчивую личность. С трудом верилось, что такая, как я — холодная, необщительная, может понравиться такому, как ты. — И я тебя люблю, Миён, — твой шёпот обжигает мои губы. Дрожу в твоих руках, пытаясь не заплакать, ощущаю себя сейчас счастливой. Самой счастливой. Кажется, что ливень прекратился только потому, что твои губы врезались в мои. И плевать на чай, когда мы вместе.