Методом свободного поиска

То утро разбудило его кашлем. Вырванный из сна, он резко перевернулся на бок, не сразу понимая, где находится: в мыслях еще вертелись остатки видений, смешивающихся с проступающими поверх знакомыми очертаниями комнаты, растворяющими в себе все придуманное и лишнее. Сухая, давящая боль в груди жгла, мешая осознать и понять, что происходит, вызывая в уголках глаз соленую влагу, как всегда бывает, если приступ не проходит слишком долго. Случись это днем, во время обеда, можно было бы предположить, что причиной стал неудачно проглоченный и попавший не в то горло кусок. В конце концов, подавиться можно даже воздухом, торопливо рассказывая что-то. Какие еще поводы искать, если ты не болен, а обычные простуды чаще всего не начинались так резко, ограничиваясь насморком да температурой. Кое-как усевшись на постели, он продолжал кашлять, давясь чем-то, забивающим легкие, и прижимая ко рту руки. Они уже стали влажными от слюны: порядком измученный организм устал, пытаясь освободиться от чего-то, затаившегося в нем и тревожащего минута за минутой. Чего-то, не существовавшего в нем еще на днях, вчера, пару часов назад — иначе бы оно определенно дало о себе знать. Но оно установило свой срок. Кашель снова наполнил комнату — такой надрывный и громкий, что, казалось, был способен перебудить всех соседей вокруг — и вместе с ним боль наконец-то утихла, избавив от перекрывающего дыхание комка, избавив от... Отняв от рта руки, Луффи несколько секунд смотрел на них, пытаясь успокоить учащенно колотившееся от натуги сердце, но оно лишь ускорило свой бег, отмеряя нечто, ставшее теперь конечным и исчислимым. На влажных ладонях лежали мелкие желтые лепестки. «Мне нужно вам кое-что сказать», — отправленное в чат с друзьями сообщение почти сразу получило пометку «прочитано» — кто-то всегда был в сети, и ничто в переписке не оставалось незамеченным надолго. «Как официально, — Санджи добавил к фразе смеющийся смайлик. — Говори. Мы тебя слушаем.» Но Луффи не торопился продолжать. С того дня, разбудившего его кашлем и ворохом упавших на постель лепестков, прошла почти неделя, и поначалу он легкомысленно понадеялся, что все закончилось. Просто небольшая ошибка, сбой в системе восприятия. В его голове и теле что-то разбалансировалось, но, если не трогать, понаблюдать без спешки, то оно непременно пройдет, оставшись странным, необъяснимым эпизодом прошлого. В следующие дни симптомы не беспокоили, подкрепляя уверенность в сделанных предположениях и наполняя душу расходящимся в ней облегчением: «Пронесло.» Но сегодня он снова проснулся от кашля, выплевывая в ладони новую порцию лепестков, уже ставшую заметнее, гуще. И так же, как в прошлый раз, он неподвижно сидел какое-то время на кровати, чувствуя, как успокаиваются избавившиеся от инородных тел легкие. Он сходил на кухню, выбросив останки цветов в мусорку и закидав сверху прихваченными из комнаты пустыми пакетиками и обертками от снеков; заварил себе чай, долго таращась на исходящую паром кружку и покачиваясь на стуле в такт своим мыслям, а потом так же долго и обстоятельно пил его, цедя небольшими глотками и морщась от привкуса: как назло, он, не посмотрев, выбрал цветочный; он вымыл посуду, оттерев с керамических стенок весь налипший на них чайный налет. И только тогда написал в чат. «Там долго рассказывать, давайте лучше лично. Но я бы хотел побыстрее, например, сегодня. Вы же не заняты?» «Луффи, что за интриги и тайны, — Нами сопроводила комментарий закатывающим глаза смайликом, и он мог быть уверен, что пиксельная рожица повторила отобразившуюся на лице подруги эмоцию. — Может, ты для начала напишешь, в чем дело? А мы решим, важно оно или нет.» Но ему все-таки удалось убедить друзей встретиться, а Ло согласился принять всех у себя — серьезные разговоры требуют тишины и уединения, и Луффи знал, что не сможет выдавить из себя ни слова на шумных улицах города или за столиком вечно забитого посетителями кафе. Он пришел не последним, вынужденно дожидаясь остальных и уходя от начавшихся почти сразу расспросов — ему бы не хотелось пересказывать все это раз за разом, встречаясь с одной и той же повторяющейся реакцией. Не друзей — своей собственной. Но наконец все были в сборе. Устроились в гостиной, делясь новостями и планами, бросая на Луффи нечастые, но заинтересованные взгляды — он был причиной встречи, ему и начинать разговор. — Ну, так что ты хотел рассказать? — не вытерпел первым Ло, и остальные, как по команде, замолкли, обернувшись к другу. Луффи окинул их взглядом, медленно изучая отмеченные легким нетерпением лица, силясь найти, угадать в их глазах то, что дало бы ответ — самый ценный, самый главный сейчас для него. Он надеялся, что, может быть, здесь сумеет понять. Нет, ничего. И, не желая больше тянуть, он сказал: — У меня ханахаки. Они приняли новость по-разному. Синхронно сошлись к переносицам брови Зоро и Ло, заострив и огрубив черты их лиц; Санджи и Нами, приоткрывшие в удивлении рты, заметались взглядами по комнате, ища в ней что-то, способное отменить и опровергнуть только что полученное знание; наполнялась тихой печалью замершая на месте фигура Робин: она едва ли отреагировала внешне, но, если знаешь человека хорошо, почувствуешь каждую мелочь — вслепую, без слов. Луффи знал. — Черт, — первым отмер Санджи, потирая лоб рукой. — Мир часто бывает несправедлив к нам, Луффи. Мне жаль, что это случилось с тобой, — тихо сказала Робин. — Нет, но подождите... Друзья обратились к нему все разом, не слушая и перебивая друг друга, путаясь в собственных чувствах, к которым не могли быть готовы, а он все продолжал молчать, точно так же не зная, что должен делать: признание сделало его немного уязвимым, подтвердило, что за вечной беспечностью и увлеченностью обыденными, простыми вещами есть место другому. — Так, не наседайте на него, не все сразу, — хлопнул в ладоши Зоро, привлекая внимание и возвращая разговор в прежнее русло. — Как давно это началось? — Неделю назад. — И ты сказал только сейчас? — Ну... я думал, может, это случайность, — Луффи отвел взгляд, ощущая себя нашкодившим ребенком, пойманным с поличным. — Или что оно как-нибудь пройдет само. Но вот пока не проходит. Робин с сожалением покачала головой — темные пряди волос мазнули по скулам: — Чувства не проходят так бесследно и быстро, Луффи. Иначе они бы не были чувствами, — она задумчиво поджала губы и только теперь поняла, что самое главное, запустившее эту цепочку событий, еще не успело быть озвученным. — Но кто же причина? Луффи опустил голову, разглядывая сложенные на коленях руки. Признаться, он немного надеялся, что эта встреча расставит все по местам, изменит то, что отравляло мысли и легкие, дав однозначное и нужное знание. Но все предположения оказались ошибкой. Пауза затягивалась, и больше не было ни единой причины откладывать признание — никто здесь не мог помочь ему. Луффи вновь посмотрел на друзей: — Я не знаю. — Ты издеваешься? В смысле, не знаешь?! — одновременно воскликнули Нами и Санджи, едва ли не подпрыгнув на месте и требовательно уставившись на друга, но ему нечего было добавить, кроме уже сказанного. — Но я правда не знаю. Я не чувствую в себе чего-то... чего там обычно чувствуют. Моя жизнь не изменилась, я не страдаю от одиночества — откуда я знаю, почему вообще тело среагировало вот так. — Нет, ну это невозможно. Какой-то абсурд, — откинувшийся на спинку дивана Ло закрыл лицо рукой, сдерживая в себе нервный смешок. Первая оторопь прошла, и собравшиеся переваривали услышанное, все сильнее понимая положение Луффи. Ханахаки была всеобщей бедой, и в ней, как в любом другом событии, находилось место своим неоднозначным и специфическим случаям. Ошибки с близнецами, одержимость звездами и знаменитостями, а то и расстройства личности делали шансы на спасение некоторых близкими к нулю. Но Луффи умудрился переплюнуть всех. — Так, — первой опомнилась Нами, беря дело в свои руки. — Ханахаки только началась, время еще есть, Луффи. Если ты выяснишь, кто этот человек, то сможешь наладить с ним контакт, узнать ближе и... — она прервала себя. — У тебя вообще есть предположения, кто это может быть? — Интернет-знаменитости и актеры меня точно не интересуют, — принялся исключать он. — Я даже не помню в лицо половину тех, кого смотрю. Думаю, это должен быть кто-то, кого я знаю давно и хорошо, кем можно было бы проникнуться, потому что мы проводим вместе время. Не просто красивая картинка из сети, а друг. То есть кто-то из вас. Они переглянулись. Подождали пару секунд, давая возможность продолжить, если вдруг в голове Луффи еще остались неозвученные идеи. — И это все? Все твои предположения? — вскинул бровь Санджи. — Конечно, вы не единственные, кого я хорошо знаю: есть еще друзья деда, они часто забегают к нам в гости поболтать с ним за чаем, но, как бы, вы понимаете... Еще есть кассирша в круглосуточном супермаркете возле дома — часто туда хожу, вот и примелькалась, но мы ни разу не общались. Не думаю, что она... — Луффи! — от окрика Нами подпрыгнули все. — Соберись! Сейчас не до шуток, ты разве не понимаешь, что... что... Она не могла заставить себя произнести это вслух, не зная, чем смягчить и заменить слова, но Робин пришла ей на помощь: — Мы все справляемся с печалями и бедами по-разному. Кто-то дает волю слезам, кто-то продолжает как ни в чем не бывало оставаться собой до последнего. Луффи лишь выбирает то, что хорошо для него. — Есть предположение, что цветы можно как-то проассоциировать с причиной их возникновения, — припомнил Зоро. — Не знаю, правда или нет, да и люди ни в чем не похожи на цветы — у нас разная биология. Но если зайти с этой стороны... Кстати, как они вообще выглядят? Луффи совершенно не разбирался в цветах. Скромные, полученные в школе знания выветрились после поступления в университет, отмерев без повторения, как многое, что не мог оставить в себе перегружаемый новой информацией мозг. Из названий и форм вспоминались лишь самые популярные, встречаемые в витринах магазинов по пути на учебу, где день за днем прятались одни и те же погруженные в ведра с водой охапки. — Они маленькие. И желтые. Зоро заговорил первым, опередив уже готовую запустить новый виток нравоучений Нами: — Вероятно, что-то полевое и дикое. Эй, Ло, что скажешь? Но тот только отрицательно покачал головой: — Я химик, а не биолог. Тут нужен какой-нибудь справочник, а еще лучше фото для начала. — Ладно, зайдем с другой стороны. Желтые, значит... — взгляд Зоро переходил с одной головы на другую, наконец, задержавшись на шевелюре Санджи. — Что? — хмуро поинтересовался тот, не готовый к такому вниманию. — Надеюсь, ты выбрал не его, — обращаясь к Луффи, вздохнул Зоро. — Это почему еще? — взвился Санджи, тут же переходя в режим атаки. — Нипочему, — устало отмахнулся от него Зоро: сил на очередные препирательства не было. — Считаешь меня совсем хреновым, а? — Санджи, — Зоро многозначительно посмотрел на приятеля, — не строй из себя идиота больше, чем ты есть. Вертя головой, Луффи не успевал вклиниться в разговор, который, фраза за фразой, уже сворачивал в склоку, а друзья, позабыв обо всем, вот-вот были готовы бросаться обвинениями — такими смехотворно-ненужными, но неизбежными. — Эй, да хватит же вам, — он собрал их не для того, чтобы стать причиной размолвки, наблюдая, как все рушится на глазах, пусть даже эти двое прекрасно умудрялись ругаться без посторонней помощи. — Нами права — время еще есть. Вы же не думаете, что я буду сидеть и ничего не делать? У меня уже есть план. — Правда? — с надеждой посмотрела на него подруга. — И что ты придумал? — Вообще-то, — замялся он, — я бы не хотел объяснять его заранее, иначе он может не сработать. От вас ничего не потребуется, между нами ведь ничего не поменялось — просто будьте собой. На самом деле никакого плана не было. Собрав друзей вместе и устроив им в тот день очную ставку, Луффи надеялся разрешить свою дилемму, чтобы, избавившись от неопределенности, обдумать, как поступить дальше. Эмоции и волнение всех только растревожили его, усугубив неуверенность, и ему отчаянно хотелось завершить разговор на чем-то более правильном и успокаивающем, чем бессилие. Упадок — плохой советчик, а еще приходилось признать: в этот раз никто не поможет Луффи больше, чем он сам. Он не мог сказать, что обладает тонко чувствующей натурой: долгие фрустрации и самокопание были чужды ему так же, как умение улавливать тончайшие оттенки чувств в собственной и чужих душах. Он всегда был в ладах с собой, не зная противоречий, идя по жизни легко. Романтика тоже не вызывала в нем отклика. Представая неуместным, скучным эпизодом в кино и сериалах, она вызывала лишь зевоту, и Робин часто была с ним согласна, подтверждая неумение сценаристов собрать действительно гармоничную историю. Примеряя же те сцены на себя, он неизменно отрицал их, вычитая из уравнения собственной жизни, где совсем не может быть места столь несуразным, искусственным жестам, в которых не чувствовалось ни грамма искренности.То, что Луффи мог сделать бы для избранника или избранницы, он с радостью делал и для друзей, приходя на помощь и всегда оставаясь рядом — так в чем же должны крыться отличия? Его размышления так и не привели к однозначному результату, и в конце концов он решил побыть с каждым из друзей наедине, выбрав время сходить куда-нибудь — быть может, оно запустит нечто, до сих пор остающееся неуловимым в душе? Луффи написал Нами в преддверии ближайшего выходного — та планировала пройтись по магазинам, но он уговорил ее сходить в парк. Отвлекая навязчивыми советами продавцов да льющимися из колонок приевшимися мелодиями, переполненные этажи торговых центров были совсем не тем, что настраивало на познание себя. Он не учел, что в теплый солнечный день парк тоже окажется полон людьми, но от них все же можно было скрыться, затерявшись среди путаницы нехоженых дорожек, где так привольно шумели акации и перекатывался под подошвами гравий. Они с Нами бродили там много часов, не раз возвращаясь к началу, натыкаясь на группу занимающихся дыхательной гимнастикой пожилых людей — невысокая, сухонькая старушка медленно проводила руками вдоль своего тела, объясняя что-то стоящим напротив ученикам, и те старательно копировали ее движения, покачивая головами. Откуда-то пахло едой — торговцы со своими тележками бойко зазывали народ, делая из готовки целое представление, и часть покупателей наверняка сделала заказ, только чтобы посмотреть, как ловко управляется с ножами и лопатками повар. Позже, проголодавшись, они тоже нашли одного из таких, получив спустя несколько минут пакетики с красиво свернутой вафлей внутри, и устроились с ними прямо на траве. Долго примеряющаяся к обеду Нами все никак не могла решить, с какой стороны откусить, чтобы не запачкаться, пока Луффи, наплевав на условности, уже вгрызся в свою порцию, чувствуя, как размазывается по щеке соус из начинки, и Нами, фыркнув, протянула ему найденную в сумке пачку салфеток. Она точно так же измазалась следом, и этот эпизод наполнил их неожиданно ярко отпечатавшейся в сознании общностью — отчего-то Луффи знал, что запомнит и парк, и рассыпающиеся по волосам Нами солнечные блики, и прохладу травы, на которой сидел. Они засобирались домой, когда медленно ползущее по небосводу солнце удлинило тени и сменило полуденный жар спокойным теплом. Побрели в совсем иную от входа сторону: Луффи знал, что где-то там есть еще одни ворота, откуда будет быстрее добраться домой. Людей здесь встречалось меньше — наверное, не все слышали о запасном пути, избегая ходить в обход, но небольшая полуприкрытая калитка действительно ждала в конце одной из дорожек — немного неподатливая и скрипучая. — Хорошо, что ты меня позвал, Луффи, — сказала, прощаясь, Нами. — В магазинах, конечно, есть кондиционеры, но и сегодня было вполне ничего. — Твои наряды от тебя никуда не убегут, — улыбнулся он. — Дед говорит, что даже в развлечениях должна быть смена деятельности, иначе от всего устанешь. — Я давно так много не ходила, — призналась Нами. — Даже ноги немного гудят. Ну, до понедельника? Надеюсь увидеть тебя в институте, не прогуливай слишком много. Они стояли друг напротив друга, уже готовые разойтись — Луффи чувствовал, предвосхищал это какой-то несуществующей прежде частью сознания. Он подался вперед, неловко заключая Нами в объятия, прижался к ней, сцепляя на шее руки, путаясь в прядях ее распущенных волос и улавливая едва ощутимый мандариновый аромат шампуня, ткнулся подбородком в плечо, почти готовый, что его не поймут, оттолкнут, с легким изумлением сведя все в шутку. Но его поняли. Руки Нами легли ему на спину, сомкнулись, позволяя быть рядом — столько, сколько потребуется, сколько нужно, чтобы постичь в себе ответ. Они стояли так секунда за секундой, слушая дыхание друг друга, не говоря ни слова. Луффи отстранился первым. — Я просто... я думал, может, что-нибудь почувствую, — пробормотал он. — Ну, знаешь, что-нибудь такое. — И... как? — Нами стала немногословной, скрывая волнение краткостью фразы. Луффи тоскливо вздохнул: — Не думаю, что между нами что-то поменялось. Я знаю тебя сто лет, ты — это ты, а не кто-то другой и новый. Ты всегда остаешься для меня собой. Возможно, его слова показались бы другим едва ли не грубостью, но Нами и правда знала его столь хорошо, что могла находить за неловкостью и сумбурностью объяснений настоящий, глубинный смысл. — Ты оставляешь вокруг себя тех, в ком уверен и кто ценит тебя взамен, а неподходящие с тобой бы не задержались. Поправляйся, Луффи. Я очень надеюсь, что ты сможешь. Дни проходили для Луффи как обычно: он исправно посещал пары, обменивался приветствиями с встреченными в коридорах друзьями, подолгу болтал за ужинами с дедом. Он так и не рассказал ему о своей «особенности», не мог рассказать, не находя слов, затираемых висящим в душе ожиданием: что если ничего объяснять не придется, а сделавшийся опасным эпизод вот-вот канет в прошлое. Они были одинаково близки и равны для него — дед и друзья — но, поделившись с одними, Луффи словно бы истратил все силы и еще не успел накопить их вновь. Возникшая между ним и Гарпом недосказанность подгоняла, торопила найти корень проблемы, вернув утраченный контроль над жизнью, определяемой теперь не всеми теми незамысловатыми, смешными, рутинными, знакомыми вещами, с которыми сталкивался с детства, а чем-то настораживающе-новым и выбранным не по своей воле, к чему возвращался в ночной тиши комнаты, без сна таращась на резные силуэты деревьев за окном. От докучливых мыслей спас бы кто-то такой же неутомимый и деятельный, как сам Луффи, позволив отвлечься и забыться хотя бы на время, и выбор пал на Санджи. Он сказал, что не может выбраться куда-то надолго, взамен предложив зайти в гости, и Луффи с радостью принял эту идею. Друг встретил его в повязанном поверх домашней одежды фартуке, рассеянно поигрывая зажатой в руке ложкой: — Подождешь, пока я закончу с обедом? Я обещал семье приготовить на всех. — Я могу помочь, — предложил Луффи, входя на кухню и видя, что процесс был еще только в самом начале. — Хм, что ж, — Санджи сомневался недолго, выложив на свободный разделочный стол овощи и нож. — Порежь их для рагу, а я пока займусь соусом. Теперь Луффи на собственном опыте понял, каково это — готовить еду на множество человек. Их с дедом неприхотливый быт тратил на подобное гораздо меньше времени, а иногда они и вовсе обходились принесенными из супермаркета расфасованными лоточками с мясом и гарнирами, не утруждаясь многочасовыми стояниями у плиты. Он не мог назвать себя совсем уж беспомощным на этом поприще, но до умений и сноровки Санджи ему явно было далеко. Бесконечная груда овощей, казалось, совсем не уменьшалась, пока он старательно мельчил ее, ссыпая в выданную миску, заполненную едва ли на треть. — Они все разного размера, — подошедший проверить, как продвигается дело, Санджи подцепил из миски пару угловатых разнокалиберных ломтиков. — Эти слишком крупные — морковка не протушится и останется жесткой. — Ладно, сейчас переделаю, — Луффи не оставалось ничего, кроме как согласиться. Забрав неудачные экземпляры в ладонь, он, примерившись, приложил к ним нож, пытаясь разрезать все разом, но твердая морковная плоть не поддавалась. Он надавил сильнее, для верности помогая себе пальцами. Рассекший овощи нож глубоко вонзился в ладонь, оставив там длинный, уже набухающий ярко-красным след. Кровь перепачкала морковные дольки, закапала на стол, побежала вниз к запястью, только усиливаясь от движений, и стоило стереть ее, как на том же месте вновь расходилась болезненно-щиплющая полоса. — Черт, Луффи, — увидевший это Санджи отбросил ложку. — Я за аптечкой. Убежав в комнату, он вернулся с внушительных размеров коробкой, водрузил ее на обеденный стол, принявшись потрошить в поисках перевязочных средств. Оставленная без присмотра кастрюлька с соусом вдруг неприятно зашипела, в воздухе запахло чем-то горелым, и Санджи, спохватившись, метнулся к плите отставить ее с огня. Он, наконец, нашел бинт и мазь, щедро выдавливая ее на порез и убеждаясь, что тот постепенно перестает кровоточить, а потом, взяв ладонь Луффи, принялся накладывать поверх тугие витки бинтов. Какое-то время Луффи молчал, потерянно глядя, как оборачивается вокруг кисти, фиксируя ее в одном состоянии, белая марлевая лента — Санджи готовил часто, но его руки оказались удивительно мягкими и чуткими, совсем не загрубевшими от работы. — Кажется, я все испортил, — вздохнул Луффи, оглядывая учиненный вокруг беспорядок и начавший сворачиваться недоваренный соус. — Вовсе нет, — улыбнулся Санджи. — Тебе не хватило опыта — с кем не бывает. А соус еще можно исправить. Он так и держал руку Луффи в своей, стоя рядом, не имея в глазах ни признака злости, пусть кто-то столь неумелый и рискнул покуситься на его вотчину, заставив теперь тратить время на исправление сделанного. Наверное, начни он негодовать и сердиться, все было бы проще, давая право сбросить с себя ответственность, убедить, что произошедшее — лишь мелкая случайность, о которой не стоит и думать. Но иногда Санджи умел быть до невозможности понимающим. — Я приведу тут все в порядок, — пообещал Луффи. — И помогу тебе с оставшимся. — Порез откроется, если будешь напрягать руку. С кровью хороши только стейки, — Санджи, наконец, отпустил его пальцы, принявшись собирать аптечку обратно. — Я доделаю все сам. Мироздание, видимо, решило подкинуть Луффи всю череду неудач разом, потому что еще несколько дней спустя он сильно простудился, свалившись с неожиданно высокой, изматывающей все его тело температурой. Болезнь сопровождалась таким же изматывающим его легкие кашлем, мешающим спать по ночам и не дающим отдохнуть днем, но зато отвела от ненужных вопросов и подозрений Гарпа, и Луффи мог сколько угодно исторгать из себя лепестковую круговерть, не боясь быть застуканным и раскрытым. Он сполна ощутил разницу симптомов, сколь бы схожим ни было мешающее, саднящее давление в груди, научившись почти безошибочно предсказывать, какой из двух видов приступов вот-вот случится. И с холодящей кончики пальцев тревогой признавал: тех, неправильных и неизлечимых микстурами и сиропами становилось все больше. Он пропускал занятия, совсем не следя за учебным процессом и обещая себе наверстать все после, проматывая сообщения с домашними заданиями от Нами, застряв в этом болоте вынужденной и временной беспомощности и совсем не зная, каким вернется к друзьям после. Время наедине с собой не давало передышки, но предостерегающе подгоняло вернуться к поискам. И он понимал, что ни на шаг не продвинулся к ответу. Зоро навестил его как-то раз после пар, возникнув на пороге и привнеся с собой что-то новое, призванное расшевелить и облегчить тоскливо тянущееся течение болезни. Они не виделись едва ли неделю, но Луффи казалось, что друг успел неведомым, незаметным на глаз образом измениться. А может, он просто отвык от людей, сидя дома. — Меня утвердили в основной состав, — сказал Зоро, когда они устроились на наспех прибранной постели, с которой Луффи сгреб в угол лишние подушки и плед. — Соревнования уже скоро, тренер сказал, что я точно поеду. — Здорово, — искренне порадовался за друга Луффи. — А если выиграете, тебе можно будет не париться из-за экзаменов, а? Судя по ухмылке Зоро, он тоже на это рассчитывал, предпочитая спорт сидению над учебниками по непрофильным предметам. Практически сразу после поступления он получил от тренера университетской сборной предложение прийти на отборочные: рослый, неутомимо снующий по площадке парень запомнился ему, став хорошей заменой выпустившимся в прошлом году членам команды. Иногда Луффи, прихватив кого-то из друзей, приходил понаблюдать за тренировками, устраиваясь на трибунах и оглашая их какими-то наспех придуманными кричалками, видя, как непроизвольно растягиваются в улыбке губы Зоро, слышащего долетавшие обрывки забавно-нескладных фраз. — А еще помнишь, когда Санджи... — продолжил вспоминать Луффи, но вдруг захлебнулся оборвавшим слова кашлем. Силясь унять его, он не видел, как, посерьезнев, нахмурился Зоро, пристально наблюдая за этим сражением с предавшим опять организмом, но, к счастью, то оказался лишь обычный, «простудный» кашель. Луффи не мог объяснить почему, но он отчаянно не хотел, чтобы кто-нибудь из друзей стал свидетелем его проклятья. — Фух, кажется, все, — немного сбивчиво пробормотал он, отдышавшись. — Так, о чем мы... Легшие на скулы ладони Зоро заставили удивленно вскинуть взгляд, ощутить скользнувшие к уголкам губ пальцы — надавливающие на челюсть и заставляющие приоткрыть рот, повинуясь этой спонтанной, непонятной воле. Луффи немного запрокинул голову — пальцы комкали одеяло — терпеливо ждал, давая рассмотреть себя, давая удостовериться. — Ты не увидишь их вот так, — сказал он, когда касающиеся челюсти руки, наконец, отпустили его. — Они не растут во мне постоянно или вроде того. А потом я просто выбрасываю их. Все до единого. — Я просто... — Зоро смешался, отводя взгляд. — Твое горло все еще воспаленное. Ты хотя бы лечишь его чем-то? Их было двое в этой комнате: сидящих лицом к лицу и разделенных невидимой лепестковой завесой — колышущейся и все сильнее укрывающей собой одну из фигур. — Все в порядке, Зоро, — повторил Луффи то, во что уже переставал верить сам. — Я же говорил, у меня есть план. — Врать ты никогда не умел, — с горькой усмешкой констатировал тот. — Думаешь, остальные не понимают? Луффи смущенно повел плечом. Он любил быть в центре внимания: обращать к себе взгляды и мысли тех, с кем оказался рядом, как в стремнину, в водоворот, затягивая их непосредственностью ли, провокациями или вечно бившей через край энергией. Но все это было выбрано и сделано добровольно, управляемое желаниями того, кто открывал свои чувства навстречу миру, не заставляемый, не гонимый никем. Пожелай он иного, и яркий фейерверк таял и гас, дожидаясь своего следующего часа. Луффи ненавидел быть зависимым, ведь в обмен на минутное счастье зависимость навсегда отбирала свободу. — Если я могу тебе как-то помочь, то скажи, — Зоро до ужаса не хотелось оставлять этот разговор еще одной бесплодной попыткой сделать лучше. — Если тебе что-то придет в голову — не сейчас, но позже — дай мне знать. Даже если оно покажется абсолютной глупостью. — Спасибо, — серьезно сказал Луффи. — Но, кажется, в этот раз разобраться со всем могу только я сам. Возвращение к учебе далось ему стараниями друзей куда легче, чем могло бы, хотя он все еще чувствовал себя немного усталым и часто отвлекался на лекциях, едва ли не засыпая под размеренные голоса лекторов. Он догадывался, что эти последствия были привнесены ханахаки, но не стал никому озвучивать свои подозрения — к чему, если беспокойство ничего не изменит. Гарп только недовольно качал головой, слыша раздающийся из комнаты внука кашель, но и его удалось убедить, что это просто остатки медленно проходящей простуды. Робин тепло поприветствовала Луффи, встретив на перемене в одном из университетских коридоров и спеша к себе на кафедру с полной учебных материалов папкой: они с Ло были аспирантами и совмещали научную деятельность с ведением занятий для студентов. — И раз уж ты поправился, Луффи, могу я попросить тебя об одолжении? — задала она вопрос прежде, чем они разошлись. — Да, наверное, — секунду раздумывал он. — О каком? — Я скоро буду выступать на археологической конференции с докладом. Текст уже написан, но мне бы хотелось рассказать его вслух и отрепетировать речь, а также понять, сколько именно времени она займет. Если тебе будет интересно, после ты можешь задать свои вопросы. — Конечно, без проблем. Когда ты хочешь встретиться? Сегодня? — Давай лучше в субботу, чтобы у нас точно хватило времени, — предложила Робин. — Я очень признательна за помощь, Луффи. Выбор выходного дня и правда оказался более резонным: Робин жила довольно далеко от Луффи, и тому пришлось долго трястись в метро, а потом, сверяясь с картой, искать нужный дом в лабиринте невысоких, но однотипных многоквартирных домов, разбегающихся от магистрали вглубь района. Ее квартира пахла стариной и фиалками, уместившимися в ряд на узком подоконнике, который не занять ничем, кроме нежащихся под лучами солнца цветов. Свет разбрызгивался по комнате, забираясь под старомодный тканевый абажур люстры; ложился на деревянные лица привезенных из далеких краев статуэток, наблюдающих за гостем с высокой полки; затекал в щели чуть разошедшихся паркетных досок, поскрипывающих, стоит лишь наступить настойчивее, иначе. Полупрозрачная желтизна смешивалась с оттенками коричневого, по-новому раскрывая цвета в этом доме, отчего весь он делался вдруг по-настоящему уютным, почти сказочным, удивительно подходя хозяйке. Робин усадила Луффи на диван, встав у противоположной стены и пояснив, что к докладу будут прилагаться слайды, но они не критичны, а потому она ограничится лишь текстом. Она действительно умела рассказывать: спокойный и внятный голос ее расставлял смысловые акценты, ничуть не звуча монотонно, а еще чувствовалось, как иногда она отступает от заготовленного плана, перефразируя или добавляя что-то, пришедшее на ум только сейчас. Ее аккуратные жесты не смотрелись наиграно или испуганно, как бывает у впервые вышедших на публику людей, не знающих, чем занять себя и куда деть ставшие вдруг мешающими руки. — Время неумолимо, — лился по комнате голос Робин, заставив Луффи вздрогнуть, обратив внимание на вырванную из контекста фразу, — и нам приходится считаться с ним без возможности приручить и остановить. Время. Он знал, что то — лишь случайность, вписанный в речь удачный поэтический оборот, чтобы плавно перейти к следующей части, но не мог выкинуть услышанное из головы. Время не щадит ни тиранов, ни героев, с ним нельзя договориться, отсрочив неизбежное, потому что не существует равноценного обмена, способного удержать обе чаши весов, что на них ни клади. Люди, предметы и явления, которые изучала Робин, давно канули в Лету, рассыпались в прошлом, что бы о них ни говорили после, пытаясь оживить эти старые, никому не нужные слепки судеб. Память — плохой хранитель, домысливает несуществующее, приукрашивает незначимое, она на свой вкус расписывает контуры чьих-то образов, путая цвета и подбирая на глаз — ее некому поправить, что ей до бывших и живших когда-то. — Луффи, — голос Робин вырвал его из раздумий. — Все хорошо? Тебя что-то расстроило? Он с усилием заставил себя поднять взгляд, выходя из оцепенения, возвращаясь к пропитанной солнцем комнате с ее уставленными безделушками полками. — Задумался немного. В твоем докладе столько непонятного, ну, для тех, кто не разбирается, и... Опустившаяся рядом Робин скользнула рукой по плечу, без слов обняла, привлекая к себе, и Луффи вцепился в нее, поспешно приник, утыкаясь носом в ключицу, как не делал ни с кем и никогда прежде. Теплая ладонь легла на затылок, мягко гладя по волосам, давая право быть понятым, давая право на страх. Он чувствовал, как подрагивают кончики собственных, сомкнутых за спиной Робин пальцев, теребя шелковистую ткань рубашки; сильнее утыкался в плечо, словно желая слиться воедино — быть может, тогда удастся разменять, развеять проклятие, и оно угаснет, не способное больше следовать за ним по пятам. — Как мне понять это, Робин? Как мне понять себя? — Иногда у людей уходит на это вся жизнь, — ее голос полнился сожалением, но она не умела утешать лживой бессмыслицей пустых обещаний, властью исполнить которые не обладал никто. — Разве нет какого-то способа? Или совета? Они же есть для всего на свете. — Если бы мы создали инструкцию к чувствам, то перестали бы быть людьми, — повторила отголосок своей же, сказанной когда-то фразы Робин. Как ни отказывался признавать это Луффи, его состояние ухудшалось. Кашель душил теперь не только по утрам, накатывая где угодно, и ему не раз приходилось отпрашиваться во время занятий, резким, нервным шагом выбегая за дверь аудитории, чтобы за тонкой фанерной дверью туалета позволить очередной порции лепестков рассыпаться по полу, где они собирались неприглядными, вязкими от слюны охапками. Кто вообще сказал, что ханахаки — это поэтично? Луффи с удовольствием окунул бы его головой в этот цветочный мусор, заставив проверить на себе. Страшнее всего была продолжительность приступов: он никогда не знал заранее, сколько продлится очередной, чтобы приготовиться. Лепестковый рой забивал гортань, блокируя возможность дышать, и это невозможно было переждать, затаив дыхание и с ясной головой убеждая себя не волноваться. Когда они будили его ночью, он еще подолгу не мог уснуть, глядя на танцующие на потолке уличные тени и думая: о друзьях, о себе, о том, что, наверное, деду придется все-таки сказать, и это уже не получится обернуть в шутливый тон, которым привык сообщать Гарпу всякие мелкие неприятности. Из-за бессонницы он приходил в институт усталым и несобранным, все меньше понимая, что вообще должен там делать, но даже Нами совсем не подгоняла его с учебой, позволяя отвлекаться на что угодно другое. Зоро уехал на соревнования, планируя вернуться через пару недель, и без него Луффи казалось, что их маленькой компании стало не хватать чего-то, пусть даже некому теперь было подначивать получившего передышку Санджи. Зоро слал в чат с друзьями фото различных мест города, сам не зная как умудряясь забредать в нем в укромные уголки старинных переулков и причудливых современных пространств, и Луффи чувствовал, что немножко скучает по нему — такому близкому и далекому одновременно. А может, он просто боялся не успеть увидеться снова. От липнущих к душе тревог удавалось спастись общением, к которому теперь он стремился еще больше, чем раньше, бывало оставаясь в университете после пар, чтобы перекинуться с кем-то словом. Как-то раз ноги сами понесли его в соседний корпус, соединенный с основным длинной, парящей над землей стеклянной галереей. Он был уверен, что найдет Ло на кафедре, и не ошибся. — Ты скоро закончишь? — спросил Луффи, заглядывая в кабинет, который его друг делил с еще одним коллегой, отсутствующим сегодня. — Мы бы могли пообедать где-нибудь, а потом погулять. — Нужно привести в порядок документы, — покачал головой Ло, не отрывая взгляда от экрана монитора. — Сегодня, как видишь, никто не мешает. Можно было бы уйти, продолжив свой путь по бесчисленным коридорам и лестницам, но Луффи совсем не хотелось снова оставаться одному: — Я могу помочь. Вместе рассортируем их в два раза быстрее. — Это внутренние научные дела кафедры, тут уж нужен кто-то разбирающийся. А хотя... — прервал себя Ло, поднимаясь и отходя к шкафу. — У нас есть платежные ведомости, и ими тоже должен кто-то заняться. Он выложил перед Луффи стопку распечатанных листов, и тот удивился: — Так много? Зачем вам их столько? — Кафедра закупает реактивы, расходные материалы и многое другое — мы же ведем исследования. Разложи их по убыванию месяцев за этот год — я потом отнесу в бухгалтерию. А если там случайно окажутся прошлогодние, отложи отдельно. Требующая в основном внимательности работа заняла Луффи: он шуршал бумагами, сверяя даты, устроившись за свободным столом, и тишина кабинета прерывалась только звуком клавиатуры, на которой набирал что-то Ло. — Я закончил, — возвестил, наконец, Луффи, кладя перед ним рассортированные листы. — Это еще не все, — усмехнулся тот, забирая их себе. — Сейчас принесу еще — я все равно пока работаю. Он вышел за дверь, оставляя Луффи в одиночестве. Тот немного посидел, разглядывая уставленный документами шкаф, подошел к нему в надежде найти что-нибудь интересное, но, кроме затесавшейся между папок мензурки, там не нашлось ничего примечательного. Несмотря на принадлежность к кафедре органической химии, кабинет сотрудников являл собой довольно скучное, рутинное зрелище. Луффи хотел уже вернуться на место, дальше ожидая запропастившегося куда-то Ло, как обжегший болью всю грудную клетку кашель заставил его буквально согнуться пополам. Воздух пропал так внезапно, будто его выкинули в открытый космос — такой же холодный, как впрыснутая в мысли паника. Схватившись за шкаф, Луффи торопливо пытался вдохнуть, и без того зная, что это невозможно, что нужно вначале позволить организму избавиться от лепестков, и тогда... Они полетели на пол, прилипнув к доскам, осели возле ног, а один даже прилепился к носку кеда, заставляя гипнотизировать себя взглядом, пока Луффи, все еще тяжело дыша, приходил в себя. Только тогда он схватил его, суетливо собирая следом и остальные, очищая от улик ставшее прежним место, заметался взглядом по комнате, наконец находя пристроившееся ближе к двери мусорное ведро. Ручка повернулась, когда Луффи был уже почти у цели, заставив замереть в незаконченном шаге с крепко спрятанными в кулаке лепестками. Вошедший Ло недоуменно посмотрел на него, задерживаясь на неестественно зарозовевших щеках, на растрепавшихся волосах — он искал в Луффи объяснение, которого не мог уловить сам и которым с ним не были готовы делиться. — Что такое? — документы были брошены на стол, Ло подошел ближе, и Луффи инстинктивно двинулся назад, уже зная, что ничего нельзя исправить. — Луффи? Он продолжал пригвождать его к месту своими проницательными серыми глазами, не давая ни шанса спастись и успеть, и тогда Луффи, едва заметно покусывая губы, разжал ладонь, позволив желтой цветочной россыпи опуститься к их ногам. — Оно усиливается, Ло, — дрогнувший голос звучал надтреснуто, глухо. Секунды все шли, прося сделать, изменить что-то, не оставляя вот так. — Возможно, лекарства от кашля или аллергии смогут его сдержать, пока ты... — Ло оборвал себя на полуслове, понимая, как кощунственно это звучало. — Черт, прости. Внутри Луффи тикала бомба замедленного действия. Отметки на циферблате давно стерлись, идут вразнобой стрелки: сколько прошло, сколько осталось — не угадать, но однажды она непременно рванет, словно в насмешку взрываясь в руках того, кто взялся обезвредить, считая, что сладит с бездушным механизмом. Люди ходят с ним под сердцем — совсем неотличимые от остальных, и никто не знает их секрет. Их бомбы безопасны для окружающих, и нет нужды в лишних, кроме выбранной, жертвах. — Я так ничего и не узнал. Я думал, что если смогу... если с вами... — водопадом хлынули путаные объяснения, но Луффи едва ли волновало, будет ли он понят. Ло взял его за плечи, заставляя посмотреть на себя, сжал губы в тонкую линию — он был отвратительно бесполезен там, где дело доходило до слов — будь то слова одобрения или поддержки, и друзья давно знали это, не требуя иного от того, кто привык выражать чувства поступками. — Ты когда-нибудь любил? На что оно похоже? Может, я с самого начала искал не там? — возвращаться к истокам неприятно, но Луффи уже был готов попробовать заново. — Да, любил. Но ты и близко не похож на меня — у нас разные потребности, реакции и защитные механизмы. Расскажи я тебе, и ты либо не поймешь, либо заставишь себя поверить, снова теряя время. Чтобы безоговорочно принять это, нужно слишком... быть мной. Вопрос — это тоже побуждение к действию, и в силах Ло было оградить от заблуждений, неверного вывода. — А если я найду другого? Того, кто похож, такой же, как я? — Он все еще не будет тобой, Луффи. Это не домашнее задание, которое можно списать не глядя. Твой случай действительно уникален, и пока ты не разберешься с причиной, бесполезно лечить симптомы. Их разговор оставил на сердце гнетущее впечатление: правота друга пряталась где-то среди наполненных холодной рациональностью слов — единственно верная, как ни тяжело было признавать ее. Несколько дней Луффи не показывался в институте, и Санджи с Нами писали ему ничего не значащие на первый взгляд сообщения, но он каким-то возникшим вдруг чутьем понимал — они просто хотят убедиться, что не услышат плохих новостей. Вскоре приехал Зоро. Их команда не заняла первое место, но дошла до четвертьфинала, что было воспринято участниками по-разному: кто-то от души радовался своей первой награде, а кто-то анализировал допущенные ошибки, прикидывая, как сыграться лучше. Возвращение друга перезапустило в сознании Луффи какой-то старый, отвечающий за интерес к жизни механизм, и он со все возрастающим желанием ждал встречи. — Рада, что ты закончил прогуливать, — осторожно сказала Нами, увидев его на следующий день в университетском коридоре. — А где Зоро? — Луффи еще раз пробежался взглядом по головам толпящихся возле аудитории студентов, не увидев там искомой. — Наш спортсмен, видимо, решил не появляться тут до сессии, — безразлично пожал плечами Санджи. — Ему-то ее закроют, даже если он разучится читать, вот и пошел снова тренироваться. Луффи колебался не слишком долго. В конце концов, не ради этого ли он и пришел: — Вы идите. Я вас догоню. — Луффи, но пара вот-вот начнется, — донесшийся вслед голос Нами заставил его только ускорить шаг. Сквозь открытую дверь спортзала долетал стук ударяющегося о дощатый пол мяча — звук гулкими волнами расходился по помещению, отражаясь от стен и выносясь в коридор, где его эхо таяло и затихало. Луффи остановился возле входа, заглядывая внутрь: Зоро был один, расположился у дальней торцевой стены, повторяя броски. Он вел мяч немного небрежно, больше находя удовольствие в самой игре, чем необходимости победить; касающаяся мяча ладонь крепко удерживала его возле себя, несмотря на движения и прыжки — заброшенный в кольцо, он возвращался обратно, притягиваемый, словно магнитом. Зоро держался спиной к двери, не подозревая, что за ним наблюдают, не чувствуя чужого присутствия. Он утер со лба пот, быстро взлохматил пальцами волосы, давая себе короткую передышку, и вновь продолжил тренировку, чуть отходя вбок, чтобы сменить исходную точку. Отцепившись от дверного косяка, Луффи шагнул вперед. Вид такого обыденного в своих привычках и жестах друга зажег внутри какую-то спонтанную, яркую радость, зовя и торопя навстречу, позволяя появиться на лице случайной улыбке — Луффи уже предчувствовал, как подбежит к нему, крепко обнимая со спины, заставляя вздрогнуть от нежданных касаний, как Зоро, справившись с секундным замешательством, рассмеется — так открыто и громко — обнимая в ответ. Звук шагов привлек внимание Зоро: он обернулся, явно не ожидая увидеть здесь посторонних, но недоумение сменилось узнаванием. Он махнул рукой: — Луффи! Что ты тут делаешь? — Санджи сказал, на парах тебя можно не ждать. Я и сам как-то от них устал, — он, наконец, поравнялся с Зоро, отчетливо-ясно понимая, что соскучился. — Мы приехали поздно вечером, я еще толком не успел разобраться с делами, но не пропадать же дню просто так. — Честно говоря, я тоже давно не... — незаконченная фраза потонула в кашле. Он сотряс легкие острой, пронзительной болью, желающей разорвать в клочья их тонкую, нежную ткань, зацарапал горло — мучительно рвущийся наружу и не готовый закончиться. Прижав ко рту руки, Луффи задыхался в этой лишившей контроля над телом беспомощности, и ищущие выход чувства горели там едким, иссушающим огнем. Он упал на колени, не слыша, как торопливо говорит ему что-то Зоро, пытался успеть сделать хотя бы вдох между приступами, от которых до мурашек закладывало уши: все прочее — такое светлое и волнующее всего пару минут назад — растрескалось, потеряв свою суть. Когда ворох желтых лепестков усеял потертые доски пола, он посмотрел на них с ненавистью и облегчением. — Луффи, — осторожно позвал его Зоро, касаясь плеч — он сидел совсем рядом, колени запачкались останками цветов. Луффи настороженно выдохнул, готовый к тому, что это был не конец и все продолжится дальше, по необъяснимой прихоти повторяя мучения. Не готовый. — Зоро, оно не пройдет. Что бы я ни делал, как бы ни старался. Оно убивает, понимаешь? Наверное, я должен принять и смириться, но я не могу. Я не знаю, проснусь ли завтра, должен объяснить все деду — он всегда говорил, что нельзя думать только о себе, оставляя других в неведении. Но и этого я тоже не могу, — он нервно сузил глаза. — Эта штука делает все неправильным, но я не знаю, как ее победить. — Ты не больший эгоист, чем все, кого я знаю, — медленно произнес Зоро, и Луффи отстраненно подумал, что он так и не смахнул с колен лепестки. — В эгоизме нет ничего плохого: о ком еще думать в первую очередь, как не о себе, попадая в такую переделку. — Я пытался думать обо всем этом как... как сделал бы ты. Наверное, я очень хреновый эгоист, если даже не могу осознать, чего хочу. И если все закончится так по-идиотски глупо... — Нет. Руки Зоро почти до боли сжали плечи Луффи, вцепились в них крепче: подрагивали, будто отбивая неведомый шифр, пальцы, а застывшее в тревоге лицо вдруг посветлело, смягчился напряженный излом бровей. — Этого не случится, Луффи. — Но откуда ты знаешь? — Я знаю. Узнал. У меня было время подумать и время проверить, — и, ловя непонимающий взгляд Луффи, Зоро наклонился к нему ближе. — Кто сказал, что твой ответ должен был найти только ты сам? Так уж вышло, что я тоже пробовал поискать его. И он сошелся. Луффи моргнул, еще не веря, не успевая принять медленно расходящуюся внутри правду, и она дымным облаком колыхалась и парила там, потому что все это время он пытался смотреть сквозь нее, не обращая внимания на главное. Мелодичные переливы дверного звонка разносились в глубине дома, отголоском возвращаясь наружу — Луффи слышал их, повторно нажимая втопленную в стену кнопку, пока не разобрал звучащую все ближе возню и шаги. — Я слышал с первого раза, — заметил Зоро, открывая дверь. — Не обязательно так трезвонить. — Твой дом такой большой, что я бы и сам в нем заблудился, пока шел открывать. Луффи повис на Зоро, обхватывая за шею и прижимаясь щекой к щеке — тот всегда немного склонялся к нему, позволяя проделать все это не привставая на цыпочки, и еще какое-то время они не говорили ни слова, замерев в объятиях друг друга. Можно было бы пропустить эти топтания в холле, сразу уйдя в комнаты, но не то чтобы Зоро они не нравились — Луффи отлично понимал его и без лишних вопросов. — Будешь обедать? Луффи энергично закивал. — Я не сомневался, — усмехнулся Зоро, ведя его в сторону кухни. — Мама оставила на двоих. Сказала, что раз уж мой друг, — голос Зоро приобрел на этом слове едва уловимую хитринку, — все равно зайдет, можно угостить и его. Сверкающая полированной сталью и многочисленной встроенной техникой кухня уже стала для Луффи привычной, перестав выглядеть так неуютно-чуждо, как когда он попал сюда в первый раз. Впрочем, сегодня здесь нашлась одна новая, отсутствующая прежде деталь: в центре обеденного стола стоял букет красных астр. На миг замешкавшись, Зоро быстро глянул на Луффи — тот уже устроился на стуле вполоборота к цветам. Он достал из шкафа тарелки в ожидании подогревающейся еды, плеснул в стаканы холодный чай, расставляя посуду на столе. — И все-таки я не понимаю, — вздохнул, переходя к какому-то, давно волнующему его вопросу, Луффи. — Почему моя ханахаки не отменилась сразу в тот же момент, когда ты понял свои чувства? — Болезни не проходят мгновенно как по щелчку пальцев, — пожал плечами Зоро. — У нее был накопительный эффект и запущенная стадия, поэтому по инерции какое-то время все продолжало ухудшаться. Подожди ты тогда еще немного, и заметил бы улучшение. Ты ведь больше не кашляешь? — чуть напряженно уточнил он то, о чем спрашивал уже не раз. — Нет, — беспечно улыбнулся Луффи, ближе подтягивая выставленную на стол тарелку. — Совсем никаких симптомов, я перестал быть цветочной феей. — он поглядел на Зоро и уже серьезнее добавил: — Все закончилось, Зоро. Правда. Тот только скептически хмыкнул: — До сих пор не понимаю, как ты умудрялся так долго не замечать очевидного. — Знаешь, теперь я и сам не понимаю. Я смотрел на тебя, на Нами, на остальных и не мог понять разницу того, что чувствую. Может, потому, что я люблю всех своих друзей? Сложно было разобрать в этом что-то новое и особенное. Появившийся однажды в слиянии красок незнакомый оттенок любви существовал в ней давно, но нечему было заметить и рассмотреть его, выделяя среди множества прочих. — Твой случай может войти в историю. — Думаешь? Я стану знаменитым? — Скорее уж в историю курьезов, — осадил его Зоро. — Но знаешь, окажись это не я, а кто-то другой... — Ты бы все равно убедил меня, что перевлюбиться в тебя будет лучшим вариантом? — закончил его мысль Луффи, уводя прочь от тяжелых размышлений. Какая разница, что осталось за кадром, время — несговорчивый режиссер и никогда не меняет утвержденный однажды сценарий. — Как будто ты поддаешься убеждениям. Мне будет проще договориться с Санджи. — Ого, какие признания! Обязательно ему передам. — Только попробуй. Звук сработавшего таймера духовки возвестил, что обед наконец разогрелся, и Зоро поднялся с места. От его внимания не укрылось, как Луффи продолжал бросать на стоящий напротив букет не продолжительные, но повторяющиеся взгляды. — Слушай, если тебе... давай я его уберу. У мамы недавно был день рождения — он стоит здесь с тех пор. — Не надо, — раньше, чем Зоро успел коснуться вазы, Луффи тронул его за руку, переплетая пальцы. — Пусть остаются — они ведь нам не мешают. Красный — отличный цвет. Гораздо лучше, чем желтый.