Глава 10. Разбитое сердце
10 марта 2026 г., 19:16
Не сколько страшна рана, нанесённая тупым ножом, как нестерпима боль разбитого сердца.
Проблем в жизни майора Круглова хватало всегда. Он привык к ним, как к постоянному фону — к усталости, к бессонным ночам, к чужим трагедиям, которые приходилось распутывать по ниточке. Но сейчас его не отпускало другое. Побег Галины. Он снова и снова возвращался к тому дню — мысленно, мучительно, словно перебирая старую плёнку, на которой кадры всё равно не складывались в понятную картину. Причина. Вот что не давало покоя. Та самая причина, о которой он так и не узнал. Почему она ушла. Без объяснений. Без последнего разговора. Будто вычеркнула его из жизни одним резким движением. Иногда ему казалось, что он пережил это. Смирился. Переболел. Но стоило памяти коснуться её имени — и всё начинало болеть заново. А потом судьба решила пошутить. Когда они встретились вновь — в стенах новой структуры, созданной для поимки Органиста, — Николай сначала просто не поверил собственным глазам. Она стояла перед ним. Его Галя. Только уже совсем другая. Та хрупкая, упрямая девушка, которую он когда-то знал, выросла в женщину — сильную, строгую, почти неприступную. Полковник Рогозина. Начальник. Человек, на котором держалась вся эта сложная, тяжёлая система. Но годы сделали её не холоднее — а красивее. Странно красивее. В её лице появилась твёрдость, в осанке — уверенность, а во взгляде — та глубина, в которую опасно смотреть слишком долго. И всё равно для него она оставалась той самой Галей. Его Галей. И, может быть, именно поэтому он злился. Злился на неё — за молчание, за прошлое, за те вопросы, которые так и остались без ответов. Он пытался цеплять её. Докучал. Иногда срывался и жёстко критиковал её методы. Со стороны это выглядело почти как служебный конфликт. Но в глубине души Круглов прекрасно понимал: это была не злость. Не совсем злость. Скорее… неуклюжая попытка вернуть её внимание. Не самый лучший способ. Полковника Рогозину это только раздражало. Она отвечала холодно, сухо, иногда почти безжалостно — так, как умеют только люди, которые научились держать дистанцию. И однажды Николай понял: этот путь ведёт в тупик. Тогда он сменил тактику. Перестал давить. Перестал спорить по каждому поводу. И начал приближаться осторожно. Почти незаметно. Шаг за шагом. Иногда — шуткой. Иногда — молчаливой поддержкой. Иногда — просто присутствием рядом. Когда это почти сработало, судьба накинула новых проблем. На голову свалилась ещё одна «радость». Внезапно объявившаяся дочь. Слово-то какое — дочь. Николай Петрович долго прокручивал его в голове, пробуя на вкус. Оно не ложилось. Не укладывалось. Девушка не была похожа на него. Ни чертами лица, ни движением плеч, ни взглядом. В её глазах не было его тени. А разговоры — слишком выверенные. Словно заранее подготовленные. Фразы про «гены», про «наследственность», про «право знать отца» — звучали так, будто их кто-то тщательно отрепетировал. Николай Петрович был следователем. Опытным. И он привык доверять словам. Чутьё не кричало. Оно шептало. И этот шёпот был тревожнее любого крика. Он не стал устраивать сцен. Не стал задавать лишних вопросов. Просто принял решение — хладнокровное, как выстрел. ДНК. В ФЭС обращаться не рискнул. Слишком много глаз. Слишком много любопытных ушей. Он знал, как быстро слухи превращаются в версии. Поэтому поехал в стороннюю лабораторию — один, без объяснений, без свидетелей. Если это правда — его жизнь перевернётся. Если ложь — перевернётся тоже. Пока готовился ответ, Николай принял решение оставить девушку у себя. Рационально — чтобы не упустить из виду. Чтобы наблюдать. Чтобы понимать, с кем имеет дело. Но если честно… было и другое. Пустая квартира перестала быть пустой. Вечерами на кухне стало теснее. На столе появлялись две кружки. В раковине — тонкие женские пальцы, смывающие пену. В прихожей — лёгкая обувь рядом с его тяжёлыми ботинками. И квартира, которая прежде встречала его гулкой пустотой, вдруг начала дышать. Дочка смеялась — искренне, звонко. Говорила о мелочах, о каких-то нелепых событиях, спрашивала его мнение. Смотрела так, будто он и правда имел значение. Майор ловил себя на том, что слушает не как следователь — как мужчина. Как человек, которому вдруг позволили быть нужным. Профессиональное чутьё продолжало настораживать. Слишком идеально вписывалась. Слишком вовремя появилась. Слишком аккуратно касалась темы прошлого. Но сердце — предательское, уставшее от одиночества — упрямо хотело верить. Хотело, чтобы это было не обманом. Хотело, чтобы в этой квартире наконец кто-то ждал его по-настоящему. И, возможно, именно это желание было самым опасным. Круглов не раз ловил себя на странном, почти кощунственном ощущении: будто хозяйкой его квартиры должна была быть Галя. Не гостьей. Не редкой тенью на пороге. А тем тихим, неоспоримым присутствием, которое заполняет пространство без слов. Он мысленно примерял её к этим стенам — к кухне, где утренний свет ложится на стол; к спальне, где слишком долго было холодно; к прихожей, где его тяжёлые ботинки всегда стояли в одиночестве. Но реальность каждый раз жёстко возвращала его на место. И теперь — дочь. Само слово отзывалось глухим эхом. А как отреагирует Галина Николаевна Рогозина, если узнает? От этой мысли ему становилось физически не по себе. Коля слишком хорошо знал её характер. Упрямая. Гордая. Склонная додумывать — особенно когда больно. Она могла выстроить целую трагедию из полунамёка. И самым страшным вариантом было одно: если она решит, что он изменил ей. Что во время их отношений он позволил себе короткую интрижку, которая обернулась ребёнком. Это ложь. Гнусная. Несправедливая. Он любил её. Не так, чтобы можно было променять на случайность. …Или он просто слишком уверен в себе? Нет. Не было. Не могло быть. Должен был рассказать. Осторожно. Мягко. Объяснить всё так, чтобы у неё не осталось поводов для сомнений. Но судьба — коварная, злая насмешница — решила иначе. Галина Николаевна сама пришла к нему. Без предупреждения. Без подготовки. И увидела на пороге девушку в халате. Этого оказалось достаточно. Николай Петрович, растерявшийся от её внезапного визита, выдал самое нелепое из возможных предложений — пройти в квартиру. Как будто можно было «присоседиться» к чужому недоразумению и спокойно всё обсудить. Он до сих пор не мог простить себе эту фразу. Вечер рассыпался. Галя ушла. Трубку не брала. Пытался дозвониться снова и снова, слушая бесконечные гудки, будто они могли вернуть её обратно. — Пап, да успокойся, — в сотый раз произнесла «дочь», наблюдая, как он мечется по кухне. — Она не стоит этого… Круглов резко остановился. — Не твоё дело, чего она стоит, — отрезал он, не повышая голоса, но так, что воздух в комнате похолодел. Девушка вздрогнула. Поняла, что зашла слишком далеко. В её глазах мелькнуло что-то — обида? расчёт? — и тут же исчезло. — Я хотела сказать… — быстро поправилась она, — что она тебя сейчас всё равно слушать не станет. Круглов хмыкнул — сухо, безрадостно — и направился к выходу из кухни. — А ужин? — крикнула она ему вслед. — Аппетит… пропал, — отозвался он и скрылся в спальне. Ночь стала пыткой. Он не находил себе места, снова и снова набирал её номер, слушал тишину. Лежал, глядя в потолок, представляя, как утром примчится в Контору, как войдёт к ней без стука, как объяснит — спокойно, чётко, по-мужски. Разложит всё по полочкам. Докажет. Верил, что это можно исправить. Но Коля ещё не знал, что к утру его будет ждать совсем другой исход. И что объяснений может оказаться недостаточно.***
Алиса раздражённо выдохнула — коротко, зло — и резко поднялась. Стул с глухим скрипом отъехал назад. Она направилась к выходу, по дороге намеренно толкнув Круглова плечом, отодвигая его с линии двери. — С дороги, — бросила почти шёпотом, но так, что он услышал. Майор шагнул в сторону. Он не собирался оставаться и смотреть на эту сцену — слишком больно, слишком унизительно. За Алисией он вышел почти сразу, захлопнув за собой стеклянную дверь. В кабинете повисла тишина. Селиванов, будто только теперь осознав сказанное, дёрнулся — и рванул к ней. Его лицо светилось каким-то ошалелым, мальчишеским восторгом. Он схватил её за щёки, обхватив лицо ладонями, и жадно припал к её накрашенным губам. Галина замерла на долю секунды — от неожиданности, от шока — а затем резко отвернулась. — Боря, мы на работе! — её голос звучал сдержанно, но в нём уже проступала сталь. — Немедленно прекрати. Её ладони упёрлись ему в плечи, отталкивая. Но Борис только улыбнулся — слишком самоуверенно, слишком по-хозяйски. — Всё равно, Галя, — отмахнулся он небрежно. — Ты согласилась быть моей. Быть со мной. И я хочу тебя целовать. Что-то внутри неё обожгло от этой фразы. — Прекрати! — рявкнула Рогозина, резко ударив ладонью по столу. Звук вышел резким, как выстрел. Селиванов дёрнулся, отстранившись на шаг. В её взгляде не было ни нежности, ни согласия — только холод и напряжение. — Дома ты от меня не отвертишься, — заговорщически усмехнулся он, будто всё происходящее было игрой. Наклонился, чиркнул губами по её щеке — быстрый, собственнический поцелуй — и вышел, довольный, почти сияющий. Дверь закрылась. Галина Николаевна осталась одна. Выдохнула, подпёрла голову ладонями. Тишина кабинета давила. В ушах всё ещё звучали его слова. Быть моей. Галя резко вскинулась, словно от ожога, и принялась стирать ладонью следы поцелуев с лица. Раз за разом. С нажимом. Будто могла стереть не только помаду, но и само ощущение. В этих прикосновениях не было тепла. Не было желанности. Не было её выбора. Было только странное, липкое чувство, будто её поспешно присвоили. Будто её решение — импульсивное, продиктованное болью — тут же обернули против неё. Галина замерла, глядя в пустоту. Что я сейчас натворила?..***
Круглов выскочил следом — слишком быстро, чтобы сохранить достоинство, слишком резко, чтобы скрыть боль. Но, не дойдя до лестницы, свернул к курилке. Скрылся в узком закутке, где пахло пеплом и сыростью. Достал сигарету. Руки дрогнули — едва заметно. Щёлкнула зажигалка. Затянулся глубоко, почти жадно, словно хотел выжечь изнутри всё, что кипело. Зачем, Галя? Зачем? Почему? Не мог поверить. Просто не укладывалось. Его женщина. Его упрямая, гордая, холодная и в то же время беззащитная Королева — приняла предложение другого. Вот так. На его глазах. С вызовом. С прицельным ударом. Это было назло. Он чувствовал. В этом не было любви — только обида. Ответный выстрел за ту сцену в квартире. Полуголая девица. Чёртов халат. Его идиотское «ты вовремя». Рогозина даже не дала ему объяснить. Не остановилась. Не посмотрела в глаза. Просто убежала — будто он уже виновен. Как она могла поверить, что у него кто-то есть? Как могла поверить в это — после всего? После того, как он вытащил её из ада. После того, как держал на руках. После того, как сидел рядом ночью, слушая её дыхание. После того, как прижимал к себе — не из страсти даже, а из той тихой, взрослой любви, где главное — уберечь. Он бы променял её на случайность? На мимолётную девицу? Мысль казалась оскорбительной. Николай злился — на неё. На себя. На ситуацию, в которую позволил себя втянуть. Он ведь никогда не скрывал чувств. Никогда. Его любовь была открытой, почти упрямой — как и он сам. Едкий дым пронзил лёгкие, обжёг горло, дал короткое, обманчивое ощущение облегчения. Словно боль можно было выдохнуть вместе с сизым облаком. Но не вышло. С каждым днём в Николае что-то ломалось. Тихо. Без звука. Ломалось ощущение, что его ждут. Что он кому-то по-настоящему нужен. Что есть место, куда можно вернуться — и тебя не встретят пустотой. И это страшило. Майор на пути прекратить стучаться в закрытую дверь.***
Алисия мерила буфет шагами — от окна к стойке, от стойки к двери и обратно. Пальцы то вцеплялись в волосы, утягивая их назад, будто можно было стянуть вместе с прядями лишние мысли, то нервно поправляли и без того идеальную укладку. Внутри горело. Не тлело — пылало. Как можно добровольно обречь себя на мучения? Дважды. Или с первого раза было недостаточно больно? — Так, — она резко вскинула руки, словно отсекая собственные мысли. — Она взрослая. Её жизнь. Не мне же страдать… какое мне вообще дело? Вишневская почти кивнула самой себе — убедительно, с напускной серьёзностью. Медленно выдохнула. — Аж полегчало… — прошептала она, на мгновение поверив в собственные слова. Потому что это твоё дело. Потому что ты приехала сюда из-за неё. Потому что ты всегда лезешь, когда ей больно. Потому что ты должна всё исправить. — ещё аргументы? — ехидно протянул внутренний голос. — Да мать твою Мону Лизу… — простонала Алисия, невольно скривившись от этой внутренней перепалки. — Ты чего? — раздалось сбоку. Дёрнулась, но мгновенно собралась, выпрямилась, перевела на вошедшего спокойный, почти невозмутимый взгляд. — Принимаю жизнь со всеми её старыми знакомыми и новыми маньяками. — показательно улыбнулась. — А-а-а, — протянул Костя, явно не поверив ни на секунду. — Тогда давай подсластим твою жизнь сладким. Он настойку аккуратную коробочку с пирожными, их нежные кремовые верхушки манили и обещали минутку утешения. Алисия посмотрела на неё так, словно там лежал компромат. — Спасибо, я предпочту выпить чёрный кофе без молока и сахара… за её упокой. А сейчас извини. Она делано поклонилась, театрально, почти по-королевски, и выскользнула из буфета, не дав ему возможности ответить. Коридор встретил её прохладой. Шаги стали быстрее. Решительнее. Дверь в кабинет начальницы распахнулась без стука. Без уважения. Без дипломатии. Алисия влетела внутрь — потому что терпение кончилось. — Ты что творишь? — голос Алисии взвился, как хлёсткая ветвь, рассекая воздух. — Или стресс окончательно вытравил остатки разума? Галина не дрогнула. Лишь медленно выпрямилась в своём белоснежном кресле, будто на троне, отлитом изо льда. Спина — безупречно прямая. Подбородок — чуть выше. Спокойствие — искусственное, выстраданное, опасное. Так затихает небо перед артиллерийским ударом. — Ты о чём? — уточнила она слишком ровно. — Ты за каким замуж выходишь за него? Жить скучно? — Я сама разберусь со своей жизнью, — прошипела Рогозина почти ласково. И от этой мягкости стало страшнее, чем от крика. Алисия не отступила. — Один раз уже разобралась. Вышла замуж — назло. Без любви. По голой гордости. Ну и как? Душу вывернуло? Как это ложиться в постель к человеку, которого не хочешь? Удар был точный. — Я, между прочим, со Славой на войну уехала, — резко отрезала Галина. — Если ты помнишь. — Ты сбежала, — тихо, но жёстко возразила Алисия. — От памяти. От себя. Но от себя не убежать, Галя. Хоть смени континент, фамилию, должность. Всё равно проснёшься ночью — в том же аду. В кабинете стало тесно от правды. — Алис… — Что, Алис? — не дала договорить. — Жизнь тебя ничему не учит? Ты ушла из МВД в медицину. Работала врачом. Преподавала. Скажи — стало легче внутри? Свободнее? Майорша смотрела пристально, почти беспощадно. Рогозина молчала. — Кого ты сейчас наказываешь? Круглова? Ну да… он вспылит, обидится, может, хлопнет дверью. Может, даже уволится. Но он проглотит этот колючий ком. Селиванова? Ты ему нужна как трофей. Доказательство. А ты? — голос стал тише, но жёстче. — Ты готова стать этим трофеем? Готова снова играть в любовь, как в плохо поставленный спектакль? Носить маску не только на работе, но и дома? Ложиться рядом с человеком, которого не любишь, и каждую ночь убеждать себя, что так «правильно»? И… готова снова пройти этот круг? Этот ад, который ты уже знаешь наизусть? Слова падали тяжело, как камни. Галина побелела. Веки дрогнули. Пальцы медленно сжались в кулак, ногти впились в ладонь. Она не подняла глаз. — Выйди. Вон, — голос сорвался, упал глухо, без привычной твёрдости. Отвернулась — будто не выдержала отражения в этих словах. — В точку, — тихо кивнула Алисия. В её взгляде не было злости. Только боль — родственная, упрямая. Та любовь, которая не льстит и не гладит по голове. Та, что держит за плечи, даже когда хочется уйти. Майорша выпрямилась, почти мягко, будто стряхнула с себя лишние эмоции. Но у двери задержалась. — Девочка… — уже шёпотом, без сарказма. — Ну что же ты творишь? Ты можешь быть сильной сколько угодно. Но есть одна война, которую ты никогда не выигрывала. Та, что идёт у тебя внутри. Дверь закрылась тихо. В кабинете повисла тишина — тяжёлая, густая, почти звенящая. Она будто заполнила каждый угол комнаты, легла на стол, на папки с делами, на холодное стекло шкафа. Даже часы на стене, казалось, начали тикать осторожнее, словно боялись нарушить это напряжённое безмолвие. Галина сидела неподвижно. Белое кресло под ней вдруг показалось слишком безупречным — холодным, чужим, словно не предназначенным для человека, в душе которого столько трещин. Будто всё вокруг принадлежало другой женщине — сильной, безошибочной, железной. А не ей. Дыхание сбивалось. Грудь сдавило так, будто невидимая рука медленно, но неумолимо сжимала сердце. То ли злость поднималась изнутри, то ли страх, то ли что-то третье — старое, въевшееся, безымянное. Такое, что не лечится таблетками и не вырезается хирургическим ножом. — Ты же себя наказываешь… Слова Алисии вспыхнули в памяти. Они ударили точно в виски — глухо, болезненно. Правда всегда звучит слишком громко. Даже если её произносят почти шёпотом. Галина знала. Знала, что бежала. Знала, что ошиблась. Что ты делаешь, Галя?.. Вопрос прозвучал внутри едва слышно. Она не шевельнула губами — лишь мысль, короткая и горькая, прошла сквозь сознание. В ней слишком многое было выжжено. Слишком многое залито тяжёлым, холодным бетоном молчания. Любовь? Она не верила в неё. Вернее — не позволяла себе верить. Потому что стоило лишь открыть эту дверь — и всё превращалось в пепел. Или тебя сжигали. Или ты сама сжигала всё вокруг. И самое страшное было признать: слова Селиванову она сказала из злости. На Круглова. Так долго кружил вокруг неё — терпеливо, почти упрямо, будто знал: однажды она всё-таки перестанет отталкивать. И когда Галина наконец пришла сама… оказался не один. Но если быть честной — жестокой, беспощадной честностью — Николай ведь ничего ей не должен. Он имеет право на свою жизнь. На женщину. На ребёнка. Эта мысль кольнула особенно больно. Круг. Замкнутый, медленно вращающийся круг, из которого она снова и снова пыталась вырваться — и каждый раз возвращалась в ту же точку. Круг ада. Рогозина медленно откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Память послушно распахнула двери прошлого. Слава — её муж. Добрый, смешливый, немного неловкий в своей искренности. Он обратил на неё внимание сразу — тогда, в военном госпитале, где Галина проходила практику. Молодая, строгая, с холодным взглядом и выученной привычкой держать дистанцию, она казалась почти неприступной. Мир вокруг был пропитан запахом лекарств, крови и усталости, а она жила будто за стеклом — отгороженная от всех. Слава появился там же. Он смотрел на неё так открыто, что это почти раздражало. Она отказала ему резко. Даже грубо. В то время она едва выбралась из глубокой, вязкой депрессии, которая затянула её после тяжёлого разрыва с близким человеком. Отъезд подруги она пережила болезненно — так, будто вместе с той уехала последняя опора. После этого Рогозина окончательно закрылась, считая, что её предали все окончательно. Осталась Антонова с которой она хоть как-то шла на контакт. И именно тогда в её жизни появился другой. Генерал Колосов. Он заметил её почти в первый же день практики — и решил, что должен получить. Колосов ухаживал красиво, почти театрально. Огромные букеты. Дорогие рестораны. Комплименты, которые звучали уверенно и безупречно выверенно, блеск тёмного «Мерседеса», в который он галантно открывал ей дверь. Михаил ухаживал красиво. Слишком красиво. И пыль, брошенная в глаза, всё-таки сработала. Молодая Рогозина согласилась. Но было одно «но». Он был женат. Каждый раз он обещал, что уйдёт из семьи. Каждый раз находил новую причину, почему «пока не время». Молодая и не опытная Галя тогда ещё не знала простой, циничной правды: государственные люди не разрушают свою жизнь ради чужой. За этим следуют не только скандалы — за этим летят погоны. Когда она поставила ультиматум, то искренне верила: он выберет её. Он выбрал иначе — просто исчез. Без объяснений. Без прощаний. И больше не вернулся. Слёз тогда было много. Горьких, жгучих. Со временем пришло понимание: Михаил никогда её не любил. Ему нужна была лишь молодая, красивая женщина, которой можно обладать. И он получил своё. И ушёл. После этого Галина закрылась окончательно. От людей. От мужчин. От всего, что могло снова ранить. Иногда Галина думала: будь тогда рядом Алисия, всё сложилось бы иначе. Та бы встряхнула её, наговорила резких слов, возможно, даже дала по голове — и не позволила бы вляпаться в эту историю. Но Алиски рядом не оказалось. Зато рядом оказался Слава. Он не давил. Не требовал. Не торопил. Он просто был рядом. Иногда ночью тихо стучал в окно. Приносил полевые цветы — смешные, неуклюжие букеты. Провожал её до комнаты в части, даже если она холодно отказывалась. Шутил. Рассказывал какие-то нелепые истории. И самое главное — никогда не пытался перешагнуть ту границу, которую она поставила. Постепенно лёд начал трескаться. Рогозина сама не заметила, как позволила ему приблизиться. Закрутился роман. Странно похожий на тот, что много лет спустя возникнет между ней и её майором. Наверное, именно это и подкупило. Когда Слава сделал предложение, Галина решила: это разумно. Спокойно. Надёжно. Без боли. Алисия прилетела на свадьбу — и всё поняла сразу — глаза у невесты не горели. Между молодожёнами всё равно оставалась тонкая дистанция, почти незаметная, но ощутимая. Подруга пыталась убедить её отменить свадьбу. Говорила долго, горячо, упрямо. Но Галина была непреклонна. Иллюзия счастья рассыпалась уже в первую брачную ночь. Лежала рядом с мужем — и вдруг ясно, до боли, вспомнила Николая. Слёзы тогда едва удалось удержать. Хотелось выть. Любви в этом браке не было. По крайней мере, с её стороны. Она позволяла себя любить. Позволяла заботиться. Делала вид, что всё правильно. Со своей стороны она могла дать лишь уважение. Когда Слава уехал в Чечню, Рогозина поехала за ним. Работала хирургом. Резала, шила, спасала чужие жизни — может быть, потому, что свою так и не научилась жить. А через несколько месяцев его не стало. Погиб при исполнении. Галина вернулась в Москву. Устроилась преподавать в университет. Казалось, должно стать легче. Свободнее.Тише. Но стало только пустее. Будто внутри снова открылась та же холодная комната — без света, без тепла, где эхом отзывается лишь собственное дыхание. Без Славы стало хуже. Гораздо хуже, чем она позволяла себе признать. Дом, в который она вернулась после похорон, встретил её глухой тишиной. Не той спокойной, вечерней, к которой привыкают, а пустой, холодной, как заброшенное здание. В комнатах не было его шагов, его смешков, его привычки оставлять кружку на подоконнике или небрежно бросать куртку на спинку стула. Пустота оказалась громче любых слов. А в душе поселилась тягучая, вязкая тоска. Слава был ласков с ней. Бережен. Удивительно терпелив. Он никогда не требовал больше, чем она могла дать. Просто был рядом — тихо, надёжно, по-человечески тепло. Поддерживал, когда она уходила в себя. Умел рассмешить. Умел молчать. Он дарил ей любовь — открытую, простую, без условий. И иногда… иногда Гале казалось, что она начинала отвечать ему тем же. Медленно, осторожно, будто училась заново ходить после долгой болезни. Но времени оказалось слишком мало. После его гибели годы потекли ровно и безжизненно. Почти пять лет. Почти пять долгих лет Галина Николаевна жила одна. В квартире, где каждый предмет стоял на своём месте, где ничто не нарушало порядок — и где не было ни одного живого звука. Она никого к себе не звала. Не впускала. Ни в дом, ни в жизнь. Иногда, правда, позволяла себе короткие, почти безликие интрижки — редкие, холодные, не оставляющие следа. Это было похоже не на близость, а на попытку убедиться, что она всё ещё жива. Но даже эти эпизоды заканчивались одинаково: утренним холодом, неловким молчанием и внутренней стеной, которую никто не мог преодолеть. Так продолжалось до того дня, когда ей позвонил генерал Султанов. Тот самый — её бывший руководитель практики. Человек, который когда-то первым разглядел в упрямой студентке железную выдержку. Он предложил возглавить Федеральную Экспертную Службу. Причина была страшной и слишком серьёзной для отказа: по стране действовал маньяк, похищающий детей. ФСБ и МВД зашли в тупик. Следы обрывались. Дела глохли. Нужен был кто-то, кто сможет собрать всё заново и повести расследование иначе. И Султанов выбрал её. Галина согласилась почти сразу. Работа всегда была единственным местом, где её внутренний хаос превращался в порядок. Но о чём она тогда даже не могла подумать — так это о том, кого встретит там. Всё ещё майора Круглова. Её бывшего куратора. Её бывшего… почти-любимого. И — её заместителя. Когда Рогозина увидела его впервые в коридоре службы, сердце вдруг сделало тяжёлый, неровный удар — словно оступилось. А потом рухнуло куда-то вниз. На долю секунды мир пошатнулся. Спасло только одно: за год брака и последующего одиночества Галя научилась мастерски носить маски. И в тот момент на её лице появилась именно такая — спокойная, холодная, безупречно профессиональная. Та, за которой никто не должен был увидеть, как на самом деле дрогнуло её сердце. Женское лицо дрогнуло — едва заметно, но этого было достаточно, чтобы внутренняя боль прорвалась наружу. Черты исказились, словно по ним прошла тень давнего страдания. Веки тяжело опустились, глаза защипало, и мир на мгновение расплылся, потеряв чёткие контуры. Вот почему она не любила возвращаться в прошлое. Воспоминания не приходили тихо. Они всегда рвали старые швы, вскрывали то, что, казалось, давно заросло. Стоило лишь коснуться — и боль поднималась вновь, свежая, почти невыносимая. Слова Алисии сделали именно это. Не упрёк. Не крик. Правда. И эта правда взбередила старую рану, которую Рогозина столько лет старательно прятала под слоями выдержки, работы и холодного достоинства. Галина медленно опустила голову. Пальцы невольно сжались на краю стола, будто ей нужно было за что-то удержаться, чтобы не провалиться обратно — туда, где всё ещё жило прошлое. Слава… Имя отозвалось внутри тихо, почти болезненно. Зачем ты оставил меня?.. Мысль прозвучала так же беззвучно, как и прежде — не касаясь губ. Но от этого она не стала легче. Потому что вместе с этим вопросом возвращалось чувство пустоты. Той самой, которая поселилась в её жизни после его гибели и так и не ушла. Он умел любить её. Умел ждать. Умел терпеть её холод. А она… только начинала учиться отвечать ему. И именно тогда судьба оборвала всё. Галина закрыла глаза, и на секунду ей показалось, что она снова слышит его голос — спокойный, тёплый, немного насмешливый. Но это была лишь память. И тишина кабинета снова стала глухой и беспощадной.
