Грабли

Новый год никогда не ассоциировался у Алины с праздником, с чем-то действительно волшебным и непредсказуемым. Новый год — это праздник идиотов и глупцов, которые считают, что от смены числа в календаре, что-то в их жизни кардинально изменится, при том обязательно в лучшую сторону. Загитова не отмечает, в последний раз действительно ждала этот праздник в пятнадцать, а после была Олимпиада... Больше она не загадывала желаний ни на день рождения, ведь свечи не смогут вернуть Медведеву в Россию, ни на Новый год, все равно тлеющая бумажка не сможет заставить Женю бросить всех своих парней, чтобы попробовать с ней что-то серьёзное, ни на иную ерунду, которой многие придают фундаментальное значение. Но невольно... Невольно Алина шептала каждой упавшей звезде и ресничке одно и то же имя. Держала его в голове задувая свечи, писала на каждой Новогодней бумажке, ведь если не сделает ничего семья обязательно спросит, а друзья высмеют, хотя если вдруг люди узнают, что она пишет, смеха будет намного больше. Она действительно мечта, потому что в отличие от цели не исполнима и от самой фигуристки не зависит. Вся ситуация зависит только от Жени, и это пугает. Они встречаются каждый Новый год, не планируют, так само получается. Никогда не ищут, но все равно находятся в одно время в одном месте. Женя всегда говорит много. С Алиной редко, но еще больше, чем обычное много. Часами рассказывает обо всем, что произошло за год, объясняет простые, разумеется только по мнению Медведевой, вещи. Например: Она не против любить Алину, если бы это не значило любить девушку. У Загитовой наоборот, у нее всегда все случается наоборот, ведь это Алина. Она другая. Она смело расскажет всем о своей любви к девушке, легко выставит на всеобщее обозрение, не стыдясь, не закрываясь от мира, готовая пройти любую волну хейта, возможно переезд в другую страну и иные сложности, но... Она не против любить девушку, если бы это не значило любить Женю. Этот Новый год ничем не отличается от шести предыдущих. Квартира абсолютно чиста и начинает душить своей пустотой. В ней нет ничего. Ни одной елочной игрушки или гирлянды. Нет болтающейся на часах мишуры, висящих под потолками и на окнах снежинок, нет огромного стола от стенки до стенки, заставленного салатами и не помещающимся горячим, нет стоящего на спинке дивана хлеба, по телевизору не идет "Ирония судьбы или с легким паром". Нет ничего, что могло бы напомнить о былых временах, и это душит. Натянув поверх домашней футболки подаренное Женей кем-то на прошлый Новый год худи, Алина вновь забывая шарф, бежит из дома, по пути хватая первую попавшуюся куртку и телефон. Морозный воздух обжигает щеки, руки начинают немного подрагивать от холода, а облачко пара изо рта кажется слишком красивым для такой безвыходной ситуации, как неизвестность в главный праздник страны. Загитова медленно доходит до детской площадки и присаживается на издавшие скрип старости качели. Темное небо над городом приковывает взгляд, оно почти кристально чистое, нет белых хлопьев медленно укрывающих дороги и лавочки, только звезды и бесконечная пустота момента. Телефон быстро оказывается в руках, сначала ослепляя яркостью, а после добивая своей пустотой. Это слово — описание всей жизни Загитовой и явно будет преследовать ее весь сегодняшний день, а возможно и следующий. Тишина успокаивает и при этом обижает, ни одного поздравления, ни одного звонка, никого в этом мире не волнует, где Олимпийская чемпионка проведет этот праздник? Куда направиться в поисках счастья в новом году? Впрочем, раз никто не набрал, значит можно позвонить самой. Синяя иконка телефонной книги выделяется своей бесполезностью на главном экране, ведь Алина так редко кому-то звонит. Перебирать контакты в Новогоднюю ночь — это высшая форма одиночества. Сабинка. Конечно, был вариант отмечать с семьей, но второго января выступление в шоу, а начинать год с перелетов не хотелось даже больше, чем отмечать в полном одиночестве, да и показывать близким свои страдания не хотелось. Женечка Даниил Маркович. Он взрослый мужчина и наверняка встречает с женой, ему не до страданий ученицы, да и портить вечно весёлому хореографу настроение в праздник себе дороже, точно устроит мстительную шутку или отыграется на ней в новой постановке, сделав ее максимально неудобной для катания, но не разрешая что-то менять. Женя Туктик. Питерская подруга навряд ли сейчас в Москве, но даже если они в одном городе, Лиза скорее всего встречает с Женей и остальной компанией друзей. Нет смысла даже пробовать звонить, она не возьмёт, у нее слишком много знакомых и слишком много дел, чтобы уделять время чужим проблемам. Медведева Анюта. Подруга говорила, что не знает где и с кем будет отмечать, поэтому кажется идеальным вариантом, вдруг она тоже одна и готова приютить заплутавшую душу, а может она на какой-нибудь вечеринке, куда можно позвать друзей или... Впрочем, нет смысла придумывать варианты, где может находиться Щербакова, всегда лучше спросить ее об этом лично, поэтому вскоре на телефоне высвечивается их совместная фотография, сделанная на одной из прогулок, и слышатся режущие слух гудки, а глаза невольно цепляются за цифры вверху экрана. 23:19 — Алло... — явно не ожидая столь позднего звонка, девушка говорила неуверенно, словно позвонивший ошибся номером, ведь все уже сидят за столом, поедая салаты и провожая старый год, а не звонят кому попало. — Привет, Анют, с наступающим! — делая свой голос лживо-радостным, Алина теребила отлетающую краску на ржавых качелях. — Привет, солнце, тебя тоже, — у Щербаковой улыбка звучала даже в речи, словно ответ на чьи-то очень знакомые возмущения на другой стороне провода. — Где отмечаешь? — со слишком очевидной надеждой спросила фигуристка. — Аль... — вздохнула новоиспеченная Олимпийская чемпионка. — Загитова, ты себе просто не представляешь, как сильно я тебя люблю! — крикнула в трубку, наконец узнаваемая, Трусова. — Ой, Саш, привет, с праздником, — старшая закусила губу и подумав добавила — Я сильно помешала, да? — Да! — Милая! — шикнула на девушку Анна — Прости, Алин, не злись на эту дурочку, кто-то просто озабоченный. — Да ладно, я уже поняла, что к вам точно не вариант, — нервно хихикнула Загитова — А то Трусова меня сожрет, что я мешаю ей проводить время со своей девушкой, вы итак не часто видитесь. — Спасибо за понимание, Аль, — поблагодарила Саша, — Я обещаю, что в следующий Новый год мы обязательно соберёмся нашей веселой компанией и дружно отметим. — С наступающим! — дружно крикнули в трубку девушки. — Вас тоже... — грустно усмехнулась Алина, но вызов уже был завершен. Онемевшая рука, как и улыбка, медленно сползали вниз. Придётся продолжить поиск компании, как же тошно иногда бывает на душе от счастья парочек вокруг. За спиной кто-то чихает и раздается хруст то ли снега, то ли ветки, фигуристка резко оборачивается на звук, но видит лишь четыре старых дерева, их давно следовало бы спилить и построить на этом месте новую детскую площадку, только вот ни у кого нет ни времени, ни средств этим заниматься. Тревожность брала верх и, дважды пролистав телефонную книгу, в очередной раз наткнувшись на номер Медведевой в избранном, Алина задерживается в этом моменте. Случайно опуская взгляд чуть ниже, вчитываясь в столь знакомое имя. Тери. Раньше всегда была Этери Георгиевна, после ухода Жени более теплое и дружеское Этери, а потом окончание спортивной карьеры и Тутберидзе невольно стала Алине ближе собственной матери, всегда находилась где-то рядом, присматривала, была такой привычной, знакомой и такой... Родной. Девушка одними губами произносит это слово, тихо, словно пробуя на вкус. Все же "родные" не всегда связано с кровью, поэтому с тех пор наедине она всегда Тери, только если не нервничает, тогда обращения меняются, как перчатки. Фигуристка быстро вскакивает с качелей и направляется в свою квартиру, онемевшие ноги не позволяют бежать, увязая в сугробах и набирая целые ботинки холодного снега, но позволяют быстрым шагом дойти до двери в подъезд, дважды почти распластавшись на льду. Она знает, что делать. Знает куда идти. Знает, что Этери Георгиевна тоже одна. Лифт едет медленно, ужасно медленно для дрожащей девушки. Ключи выпадают из рук и не попадают в замочную скважину, лишь царапая черный металл. Не снимая обуви, Алина забегает в свою комнату и достает из шкафа подарочный пакет с каким-то глупым рисунком оленей и красное пальто, искать зимнюю куртку нет времени, а идти в ветровке слишком холодно. Уже собираясь уходить, замирает, заметив маленькую коробочку под кроватью и наплевав на все свои обещания, не вспоминать про Женю в Новый год, пихает ее в карман худи. Вылетает из квартиры быстрее молнии и бежит, не застёгивая пальто, падая на скользком льду и не находя сил подняться, обращает внимание на небо. Снежинки медленно кружась падают, цепляясь за красную ткань. Как же это удивительно, абсолютная, бескрайняя тьма рождает кристально белый снег, и он летит не быстрым столбом, как случайно рухнувший с крыши, а летним, только начинающимся грибным дождем, когда падают самые первые капли из облаков, а не мрачных туч. Нужно бежать. За последние пару десятков лет Тутберидзе всего дважды праздновала Новый год одна. Раньше с ней всегда была дочь, ее радость и поддержка, без которой Этери желает свернуться в дрожащий калачик и рыдать, пока наконец не станет легче. Женщина совсем не заметила, как Диана выросла. Она больше не хотела отмечать с ней, не хотела сидеть в квартире за очередным просмотром "Иван Васильевич меняет профессию". Она хотела устраивать кутеж, который на утро не захочется вспоминать, с Глебом и пьяными друзьями. Послушать речь президента, выпить пару бокалов и лечь спать. Такому плану Этери Георгиевна следовала еще со своего первого Нового года в Америке, тогда она не захотела отмечать, почти сразу рухнув в холодную постель. Сейчас ничего не менялось и поставив единственную тарелку салата на журнальный столик, рядом с разогретыми в микроволновке наггетсами, Тутберидзе берет в руки бутылку вина, впервые ощущая дикое для нее желание напиться. Опыты с электричеством, дорогой товарищ, нужно ставить на работе... Голос Ивана Васильевича заглушает звонок в дверь, женщина быстро нажимает на паузу. — Ну кого там еще принесло? — посмотрев в глазок Этери сразу распахнула дверь, не пытаясь сдерживать свое удивление, явно отражающееся в пятирублёвых глазах — Что ты тут делаешь? — С Новым годом, Тери... — Алина невольно замялась под изучающим взглядом — Можно? — Конечно, заходи, — включая режим самой заботливой хозяйки женщина помогает Загитовой снять пальто, стягивает с нее шарф и наконец приветственно обнимает. В нос Алины ударяет приятный запах любимых духов и впервые за этот день фигуристка позволяет себе расслабиться. Дрожь в теле выдавала, что она была на улице немного дольше, чем семь минут пути между их домами, и тренер обязательно об этом спросит, но сейчас хочется просто задержаться подольше в этом моменте, растаять, как снежинки на ее руках от тепла рядом. Они простояли так около двух минут, когда блондинка наконец почувствовала, что девушка перестала дрожать и аккуратно отстранилась. — Почему ты здесь? — намекая на возможность праздновать с семьей или веселой компанией, как обычно поступают молодые девушки, спрашивает Этери. — Я просто хотела Вас поздравить, — запинаясь оправдалась ученица, выдавая себя с головой. — Ты могла это сделать в любой другой день, при том мы бы достаточно скоро увиделись на катке и ты об этом знаешь, поэтому я спрошу еще раз, — голос был четким, с легким нажимом — Почему ты здесь? — Мне холодно. — не выдерживает фигуристка и, зарываясь рукой в свои мокрые от растаявшего снега волосы, продолжает — И одиноко, хотя скорее холодно потому что одиноко. — Пошли, отметим, поговорим. — видимо принимая такой ответ, как достаточный, Этери Георгиевна берет холодную ладонь воспитанницы в свою и ведет ее на кухню. Алина молча следует за женщиной вглубь квартиры, в последний момент прихватив с тумбы пакет, кто и когда его туда поставил она не помнит, да и не сильно это волнует. Куда больше переживаний вызывает предстоящий сейчас разговор от которого уйти уже не получится. Она сказала слишком много, чтобы теперь сбежать. Она не Женя. — Почему ты считаешь себя одинокой? — Потому что я прихожу домой и меня там никто не ждет, никто не спрашивает как у меня дела и почему под моей кроватью подарок человеку, который его не стоит, потому что я звоню кому-то важному для себя, но эти люди заняты. Всегда заняты кем-то другим. Они для меня на первом месте, а я для них максимум на третьем, где-то после спорта и любимого человека. — брюнетка задумывается, откидывается на спинку стула и тяжело вздыхает — Потому что в чертову новогоднюю ночь я перебирала контакты в поисках кого-то, хоть одного человека, который возьмёт трубку, который не пошлет меня на первой секунде, потому что уже с кем-то празднует, а я им мешаю своими тупыми звонками. И меня настолько все это достало, что я не предупредив, завалилась к Вам. — Ты не одна Алин, вокруг тебя есть люди, которые всегда поставят тебя на первое место в своей жизни. — И кто же это? — грустно усмехается Загитова, крепче сжимая кружку с чаем, словно пытается согреть руки — Медведева? Щербакова? Глейх? — Интересный выбор примеров, — улыбнулась Этери, развивая эту мысль — Особенно интересно, что Женя первая, как мне известно вы крайне редко общаетесь и кроме некоторых проектов и тренировок на одном льду вас ни что не связывает. — Хах... — Алина краснеет и смеётся почти истерически — И правильно думаешь, а еще взаимное признание и постель. — Что?! — роняет челюсть Тери, почти сразу возмущаясь — Но у нее же парень! — Ага, именно поэтому я всегда никто и вообще она у нас самая идеальная с идеальной семьей, идеальным мужчиной рядом и никто даже не подумает, что она его никогда не любила. — чемпионка кусает губы, подсознательно показывая насколько эта тема больная. — Внутренняя гомофобия? — Ага, а страдать от этого мне... — Я ее понимаю... — заметив на себе чересчур заинтересованный взгляд ученицы, Этери пояснила — Ну знаешь, было время, когда я любила женщину. Взаимно, но не смогла этого принять, именно поэтому у меня есть дочь, но нет мужа, я просто не смогла вынести жизнь с ним, хотя очень пыталась, но и не осмелилась пробовать что-то серьёзное со своим полом. Алина молча рассматривала блондинку, то ли пытаясь убедиться в правдивости ее слов, то ли просто не зная куда еще смотреть. — Ну и чего ты, грустный оленёнок Бэмби, все у вас двоих наладится, — аккуратно погладив ученицу по плечу, Тутберидзе уточнила — Как давно это происходит? — Семь... — невольно всхлипывая, прижимаясь ближе и обвивая шею заслуженного тренера, цепляясь, словно за спасательный круг. — Семь чего? Недель, месяцев? — Лет. Понимая, что это полный провал, но сдерживая дикое желание прямо сейчас пойти к Медведевой и отвесить нерадивой ученице подзатыльник за то что мучает бедную девочку. Ей итак досталось за Олимпиаду и все последующие старты, теперь Этери понимает расхлябанность фигуристки последние года. Тоже бы не выдержала. Да, когда-то она была на месте Жени, но там не намечалось ничего серьёзно даже в мечтах, ее любовь была взрослой, замужней женщиной, которая уже знает всю соль этой жизни, а не маленьким ребенком, с еще не угасшей в глазах надеждой и верой в справедливость. Звонок в дверь прерывает очередной всхлип, Алина быстро утирает слезы и непонимающе смотрит на тренера. — Вы кого-то ждёте? — Нет, но кто-то видимо, как и ты, решил иначе, — женщина открывает дверь и не знает, что делать дальше, таких ситуаций в ее доме еще не было — Вспомнишь лучик, вот и солнце. Ну здравствуй, Женя. Медведева слышит, как на кухне кто-то подавился, так как слышится глухой звук поставленной на стол кружки, затем видит, выглянувшую из проема Алину, а как только девушки пересекаются взглядами, предпочитает зайти обратно. Проходит примерно пятнадцать секунд тишины, в которые Этери судорожно пытается объяснить это все хотя бы в своей голове. Хотя бы себе. Женя молчаливо переминается с ноги на ногу у двери. — Можно зайти?... — неуверенно уточняет Медведева, не в силах больше молчать. — Какого хуя?! — несдержанное возмущение из кухни, звучит резко и бьет по ушам, таким не свойственным олимпийской чемпионке, матом. — Алина! — в один голос крикнули Евгения и Этери. — Хорошо, я скажу культурно, — но следует лишь тишина, и как только тренер выдыхает, наивно полагая, что они не устроят скандал на ее пороге в новогоднюю ночь, Загитова выскакивает из комнаты, словно испуганная лань, которую преследует хищник. Только вот эта лань отрастила себе клыки, налитые смертельным ядом и теперь хищник не медведь и не коршун, теперь очередь травоядных выходить на охоту. Сразу же схватив Медведеву за ворот куртки и прижав к двери, фигуристка решает продолжить: — Какого мужского полового органа ты тут забыла?! Каждый Новый год портишь настроение мне, решила еще кому-нибудь помешать спокойно праздновать или у тебя сегодня акция 1+1? — Женя видит недобрый огонь в карих радужках напротив и на ее лице случайно мелькает улыбка, даже в гневе Алина очень, очень красивая. — Чего ты, блять, улыбаешься? Я впервые решила праздновать там, где точно тебя не встречу, пришла к женщине, которая вообще-то на тебя в обиде и ты на нее вообще-то тоже, но какого-то черта ты и здесь меня нашла! — кричала девушка, старась сдержать свое желание треснуть этой невыносимой сопернице — Медведева, скажи честно, ты дура или прикидываешься? — Ну если только чуть-чуть, — ответила Женя, улыбаясь такой нежной улыбкой, что Загитовой показалось это неприличным по отношению к тренеру, но Медведева решила сегодня добить Алину до конца, поэтому тихо добавила — Ты очень красивая... Растрёпанная, в потертой толстовке, с синяками под красными от недосыпа и слез глазами, с копной волос больше напоминающей солому, с кучей царапин от ногтей на руках, покусанными губами, исхудавшая после завершения спортивной карьеры еще сильнее, Алина не понимала, где Женя увидела здесь красоту, поэтому единственное, что могло убедить ее в правдивости этих слов — чересчур честный, внимательный взгляд, но Загитова не признает то, чего не видит сама, поэтому рычит, словно дикий зверь: — Да пошла ты! — и напоследок толкая Медведеву в плечи, на себе чувствуя всю неприятность удара больной спины об дверь, но не может отказать себе в таком удовольствии — Пусть делает, что хочет, я не уйду. Загитова села на диван в зале, сцепив руки на груди, всем своим видом высказывая недовольство, и сняла фильм с паузы. Тренер с каждой секундой все больше ощущает себя лишней. Гляделки этих двоих кажутся чем-то слишком личным, чем-то что она не должна была застать. Звенит январская вьюга, и ливни хлещут упруго, И звёзды мчатся по кругу, и шумят города, Не видят люди друг друга, проходят мимо друг друга, Теряют люди друг друга... — А потом не найдут никогда, — Женя шепчет текст песни, натыкаясь на схожую печаль в глазах Алины, наблюдающей за ситуацией в коридоре. Что сделает Этери? Как поступит? Выгонит одну из них, постарается помирить или прогонит обеих? Какие мысли в ее голове? — Ты переживаешь, — наконец подала голос Тутберидзе, молча наблюдая за драмой на своем пороге. Вопрос застал девушку врасплох. Не то чтобы она сильно переживала из-за всей этой ситуации, однако тяжелый взгляд из зала и такое громкое молчание между ними немного напрягали. Женя привыкла находиться под прицелом тысячи взглядов и камер, но только у Алины получалось выбить ее из колеи. Действительно, почему? Между ними холод трех лет на разных континентах. Трех лет в ожидании звонка или сообщения, да хоть почтового голубя, лишь бы не забыла о ней насовсем, лишь бы простила после предательства. Улететь в другую страну не сказав ни слова любимой девушке, которая считает, что у вас отношения, хотя вы это не обсуждали, и начать там встречаться с каким-то смазливым мальчишкой ведь считается предательством? Но несмотря на это, тотальное игнорирование било по всем слабым точкам, заставляя что-то в груди сжиматься в пульсирующий любовью к этой девушке комок. Наплевав на свои обиды и злость, ощущая к себе сплошную ненависть, как считает сама Женя заслуженно, она наконец признает, что все ее решения относительно Алины одна сплошная ошибка. Сбегать было глупо, отрицать свои чувства еще глупее, устраивать постоянные эмоциональные качели, одаривая бедную Загитову то клятвами в вечной любви, подкрепленными постелью, то криками о том чтобы она убиралась из ее дома и жизни к чертовой матери, верхом безумия. Такое не прощают за цветы и коробку конфет. Тут либо стоять на коленях, либо... Впрочем, других вариантов нет, ни одна идиотка не простила бы, а Алина не идиотка, она итак старается избегать ее как может. В этом году Женя впервые делает все, чтобы что-то изменить, поэтому она здесь. Она готова стоять на коленях и ей не будет за это стыдно. — Нет, просто не знаю как себя вести. — Это был не вопрос, — покачала головой женщина — Ты переживаешь. Женя ненавидит Этери, ненавидит за серебро Олимпиады, за все обидные интервью, ненавидит за сделанную не на нее ставку, ненавидит за то, что Тери знает ее целиком, помнит каждую мелочь. Ненавидит, но все равно любит. Поэтому смирившись с их связью, Женя делает первый шаг на пути к примирению, хотя бы с бывшим тренером. Говорит честно. — Ага... Меня немного пугает ее взгляд, — снова натыкаясь на огонь в карих радужках, наверное пройдет еще секунда и Медведева сгорит до тла, обращаясь в пепел. — Кто вы друг для друга? Женя приоткрывает рот, но сразу закрывает не зная, что отвечать на такой каверзный вопрос. Они не подруги, точно не враги, навряд ли коллеги и совсем не соперницы. Они — две стороны одной медали, только пока не решили золотой или серебряной. Они — разбитое стекло на заброшке. Они — стук колес поезда и крик лебедей на озере, которых расстреливают, прижимая головой к бетонной стене. Они — девушки, живущие прошлым. Живущие Олимпиадой. Хотя все распри в их жизнях начались задолго до нее, наверное когда Алину впервые назвали чемпионкой, в то время как Медведева переминалась на второй ступени. Тогда что-то очень хрупкое пошатнулось и в душе ребенка, который увидел печаль в глазах своей первой любви, и в душе девушки, осознавшей слабость своего поломанного тела на фоне молодой крови, ведь Женя, конечно, тоже чемпионка. Чемпионка, которой дышат в спину. Женя не выдерживала. После Олимпийских не выдерживала ни одна из них. Серебро давило на шею не хуже золота. Сложное решение, скандал, переезд, Канада и новая надежда, новый тренер, как свежий глоток воздуха, только вот Женя после короткой четырнадцатая, а Алина первая, хрустальная. Произвольная все запутывает, переворачивает с ног на голову. Женя устраивает шоу горячим танго, в то время как Алина падает со всего. Четыре минуты за бортиком кажутся для Медведевой вечностью. Вечностью чужих страданий. А потом следуют новые травмы, новые пролеты мимо пьедестала. Они не вместе, они не общаются, даже когда Женя возвращается в Россию, но их имена всегда рядом. В статьях, в новостях и газетах, на плакатах и рекламных баннерах, на фотографиях с Олимпийских игр и чертовом списке бывших спортсменов штаба Тутберидзе их имена рядом во всех смыслах и плоскостях. — Чуть больше, чем чужие. — фигуристка наконец отворачивается от Загитовой, пока не в силах показывать слезы на своих глазах. — Пошли попьем чая. — Лучше кофе, ты же помнишь, я ненавижу чай. — утирая слезы, улыбается Женя. Перед тем как зайти на кухню, Этери в последнюю секунду замечает, как в зале Алина утыкается лбом в свои колени. Ее плечи дрожат, а руки закрывают уши. Она снова плачет в одиночестве.