Щепотка романтики

Они поссорились. Эта мысль доходит до Такемичи только в тот момент, когда лицо сидящего напротив Майки принимает леденящее душу выражение, а его обыкновенно большие, спокойные зрачки стремительно сужаются до кошачьих. — Давненько ты так на меня не смотрел. Хочешь вернуть старые деньки? — с последней надеждой на перемирие пытается разбавить обстановку Ханагаки, несмело улыбаясь. — Знаешь, мне всегда казалось, что злишься ты очень сексуально… — Заткнись. Ну что ж, попытка была не пытка. Сано сидит за традиционным низким столом в совершенно дискомфортном для себя положении: не развалившись на татами и даже не расслабленно полулежа у Такемичи на груди. Нет. Он, вытянувшись по струнке, восседает в позе сэйдза и, кажется, сейчас попросту пробурит голову собеседника своим смертоносным взглядом. До самого мозга. У Ханагаки по спине бежит неприятный холодок. — Хорошо, давай говорить серьезно. Я тебя не понимаю, Майки, честное слово. Расскажи, что конкретно случилось? Что ты чувствуешь? Чего ты хочешь? Вопросы из напыщенного подкаста про психологию для своевременного выяснения конфликтов и поддержания дальнейших здоровых отношений пришлись как нельзя кстати. А то Такемичи уже начал подозревать, что зря тратил на это свои деньги и время — они ведь с Майки уже сто тысяч лет вместе, ощущают себя как единое целое и никогда, никогда не ссорятся! И подобные знания ему в жизни не пригодятся! — Слышал бы ты себя. Звучишь жалко, — холодно стреляет в ответ жутко обидными словами Сано, постукивая пальцами по столу в такт своей речи. После словесных пуль в ход, наверное, пойдут бомбы, а утренний нетронутый омлет так и продолжит остывать. — Я все уже сказал. Это исчезло, этого нет, этого нигде здесь больше нет, — бомба все-таки прилетает: несчастный омлет через долю секунды уже растекается по полу, а рядом понуро валяются осколки тарелки. — Если не исправишься за эту неделю, я сваливаю. Считай это своим испытательным сроком, ублюдок бесчувственный. Привычная бытовая передряга слишком быстро мутировала в то, что Такемичи в самых страшных снах не могло приснится — в угрозу расставания. В это верится с трудом, в это вообще не верится, но вот же она, угроза — нависла над их маленькой квартирой черной, зловещей тучей, готовой по истечении срока без сожалений устроить потоп и смыть их безмятежный, уютный, тихий мир, строившийся долгими годами. Первые капли, словно дурное предзнаменование, крапают на пол, нос краснеет и больно щиплет, щеки моментально становятся мокрыми. Этого просто не может быть. — И нехрен нюни свои теперь распускать, — вставая из-за стола, резко, скандально бросает Майки. Его ладонь рефлекторно натягивает рукав толстовки повыше — так удобнее вытирать чужие слезы — но он одергивает себя и сурово продолжает. — Надо было думать головой. Если бы я не вмешался, все бы и так пошло коту под зад. Как ты вообще умудрился не добавить и щепотки романтики в наши отношения за последние несколько лет? Как такое возможно, скажи мне? — Как я умудрился? Да откуда я мог знать, что тебе нужна эта чертова романтика?! — от возмущения щеки Ханагаки вспыхивают еще ярче, но внезапно навалившееся горе затмевает праведный гнев. — Да ты ведь никуда не уйдешь, Манджиро.. неправда. Неправда ведь?.. — всхлипывает он, предугадывая ответ на свой риторический вопрос. Правда. На этот раз все действительно зашло так далеко. Продолжать разговор, очевидно, бессмысленно, и поэтому можно позволить себе наконец разразиться рыданиями. Из-за нависшей тучи и по-детски крупных слез Такемичи не видит, как Майки вздрагивает, будто внезапно приходя в себя. Затем виновато собирает с пола осколки и грустные ошметки своего любимого омлета, ненадолго застывает посреди комнаты, придавленный стыдом, и.. и, наполненный мрачной решимостью, все же удаляется с кухни. Не может же это быть концом? Вот так просто? После всего, через что они прошли вместе, разойтись навсегда, распрощаться с невосполнимой частью своей души из-за какой-то нелепости? Ну уж нет. «Ничего, я ему покажу щепотку романтики» — через несколько часов отважно собравшись с силами, чтобы просморкаться и встать из-за проклятого стола, воодушевляется Ханагаки. «Я ему такую романтику покажу, что он будет пищать, как школьница в цветение сакуры, и краснеть, как рябина в Хоккайдо. Не щепотку, а целую пачку на голову высыплю. Впереди еще неделя. Неделя — это сущий пустяк по сравнению с тем длинным путем, который я уже проделал ради него. Ну держись, непобедимый ты наш». Время пошло.

*понедельник*

В подкасте говорят, что измерять ценность своей жизни партнером и полностью зависеть от отношений с ним — неправильно, что расставания — это хоть и больно, но нормально, ведь самый главный человек для вас — это вы сами, а не ваша любовь. А если все сказанное кажется вам знакомым — поздравляем, вы попали в созависимые отношения! Продолжайте слушать наш подкаст, чтобы выяснить, как выбраться из сложившейся ситуации, и не забудьте продлить подписку! — Пошли вы к черту, — огрызается на ни в чем не повинный экран телефона Такемичи, настораживая сонных пассажиров забитого утреннего метро. Психология отношений все-таки не работает для тех, кто несколько раз трагично и мучительно умирал ради счастья другого и держался за руки уже не одну жизнь подряд. Как говорит великий мыслитель Ханагаки Такемичи, обычным смертным таких высоких чувств не понять. — Куда им, — парень тихо комментирует свои размышления вслух, отмахиваясь от воображаемых заумных психологов рукой. И у кого же тогда искать совета? Решимости удержать любовь всей своей жизни у него полные штаны, а что делать и куда бежать — непонятно. Коллеги на работе только высмеют, босс, того хуже, может и из компании за подобные разговоры вышвырнуть, а друзей спрашивать и подавно нечего: они в вопросах романтики являются полными профанами и боятся серьезных отношений, как огня. Не то что они с Майки. Поэтому придется думать своей бедовой головой. А своя бедовая голова не придумывает за весь стрессовый рабочий день ничего лучше, чем цветы — неустаревающий атрибут романтики, признаний и извинений, а также просто красивый жест и приятный подарок. Хотя самому Такемичи всегда было наплевать на прекрасные творения природы, которые непременно завянут через пару-тройку дней, другого выхода у него было. Возвращаться сегодня вечером домой с пустыми руками означало автоматически оказаться выставленным за дверь со всеми своими никчемными пожитками. «Где хоть эти цветочные ларьки находятся? Наверняка в другой конец города переться, а я ведь так вымотался.. еще и денег сейчас немного… Вовремя же ты, Майки, со своими капризами!» Но на удивление Ханагаки оказалось, что недорогой цветочный магазин с отличными отзывами, элегантным интерьером и приятными ценами все это время находился в пяти минутах ходьбы от их дома, а Такемичи об этом и не догадывался. Потому что ни разу не дарил своему парню цветы. «Ни разу. Не дарил. Цветы» — голос совести внезапно прошибает его ударом молнии, заставляя лампочку в голове наконец зажечься. А может, Манджиро всего лишь хотелось один раз в жизни получить от любимого букетик цветов? Это же до смешного простая истина: для другого человека может быть невероятно важным то, что для Ханагаки не имеет никакого значения. Они ведь, в самом деле, не одно целое. — Какой же я дурак, — весь скрючившись перед пестреющим, благоухающим прилавком, виновато стонет Такемичи. — Непроходимый тупица, жалкий эгоист… — Вам что-нибудь подсказать? — взволнованно выглядывает из-за стеклянной вазы консультант. Его явно беспокоит не внушающий доверия, взъерошенный, что-то беспрестанно бормочущий себе под нос посетитель. — Ищете подарок для своей любимой девушки? — А? Какой девушки? — вырванный из паутины самобичевания, с искренним непониманием пялится на работника Ханагаки, будто тот совсем с катушек слетел. Пока вдруг сам не спохватывается. — Ах да, хочу купить цветы для любимого человека. Подскажите, пожалуйста… Вскоре Такемичи, едва успев пересечь порог, торжественно и нежно улыбаясь, с кротким «тебе» протягивает удивленному Майки необычный букет. Робкие, беззащитные, невинные и все же холодные белые розы ароматной шапкой из сугробов окутывают единственную алую гвоздику посередине. Она выделяется ярким акцентом среди роз и напоминает каплю крови или запоздалое наливное яблоко на снегу. Гвоздика означает глубокую любовь и бескрайнее восхищение, а розы символизируют извинения и примирение. Объяснять это вслух вовсе не требуется — Сано, затаивший дыхание, приоткрывший рот и широко распахнувший сияющие глаза, все понимает без слов. — Мне, — чуть слышно отзеркалив чужую фразу, Майки осторожно берет букет и утыкается в бутоны носом, медленно вдыхает запах зимней свежести, трепетно касается губами воздушных лепестков… Такемичи вдруг покидает усталость и напряжение, влюбленный взгляд корабликом плывет по волнам силуэта, который с чувством обнимает свои первые в жизни цветы. И они — от него. Слабо освещенная комната вспыхивает мягким огнем, в окнах пылает пожарище ледяного заката. Наблюдая за реакцией на свой подарок, Ханагаки думает о том, как же этот немного несуразный, но от того не менее прекрасный букет похож на его переменчивого, многогранного, загадочного Манждиро — такой хрупкий и безжалостный, страстный и приторно-заботливый, холодный и жаркий, преданный до потери пульса и беспредельно свободный… Сказать бы ему это, но не хватает смелости. — Спасибо, но это не засчитывается, — вдвоволь наобнимавшись с цветами и одарив ошарашенного Ханагаки очаровательной улыбкой, Сано без промедления проходит мимо него. Прямо в ванную, чтобы поскорее налить воды в вазу. — Недостаточно. — Ты издеваешься? Я даже поцелуя не заслужил? — взвывает как подстреленной зверек Такемичи, оседая на грязный пол прямо в офисном костюме. — Даже в щечку?!

*вторник, среда, четверг*

Будние дни, как всегда, пролетают быстро и однообразно: утренний подъем, метро, работа, работа, работа, метро, магазин, ужин, снова работа, сон. Из-за плотного расписания и постоянного стресса Такемичи не хватает времени даже на обед, поэтому о грандиозных ухаживаниях и речи идти не может. Выживать на рабочей неделе раньше ему удавалось только благодаря утренним и вечерним поцелуям: таким мимолетным, но искренним и значительным. А теперь и их не стало, ведь Майки продолжал на него упрямо дуться. «Прошло всего-то три дня, а я уже скучаю по его губам.. и начинаю ревновать к цветам. Невыносимо. Тут подкаст уже не поможет, тут прямиком в психоневрологический диспансер. Ну чем эти бездушные розы и.. и треклятая гвоздика заслуживают, чтобы о них каждый день заботились, меняли воду, подрезали, и его руки нежно гладили колючие стебли, а не меня? Ведь их подарил ему я! Я!» — уставившись в монитор отсутствующим взглядом, жалуется сам себе на свою судьбу Такемичи. Но больше всего его сердце терзает призрачная возможность навсегда потерять Майки из-за собственной невнимательности и твердолобости. В расставание все еще верилось слабо, ведь, казалось, даже конец света уже не был в состоянии их разлучить, не то что какая-то жалкая ссора — так долго они пробыли вместе. Вопреки этим сомнениям хладнокровное поведение Сано ярко демонстрирует его серьезные намерения, а обстановка дома пропитана раздражением, электрическими разрядами нависшей тучи и нетерпеливым ожиданием действий. Наряду с сердцем у Ханагаки варится на медленном огне и в конце концов вскипает загруженная голова. Он боится даже представить, что с ним будет после того, как Майки его бросит. На ум приходит только болезненная и скоропостижая смерть в полном одиночестве. Нужно срочно что-то придумать, иначе Такемичи скоро заглохнет, как игрушка с севшей батарейкой. — Не спать, Ханагаки! Работа стоит, а ты носом клюешь? Выговор захотелось? Или лишение премии? Или еще что похуже? Могу устроить! — орет прямо в ухо разъяренный начальник, и мысли о чужих губах и руках приходится насильно отогнать. — Живо за работу! Однако полное отсутствие времени и сил не означало, что Такемичи за три дня ничего не успел сделать для перемирия. Напротив, осознав тогда в цветочном магазине, что все-таки он где-то просчитался и действительно виноват, Ханагаки делает все, что в его силах. Он, не скупясь, приносит домой в мешочках самые разные сладости: шоколадки, тайяки, мармелад, чупачупсы, моти, зефирки, дораяки и конфеты, с довольным видом вываливая их на стол, пока те с грохотом рассыпаются, а на лице сладкоежки Майки расплывается плотоядная ухмылка. Ломится на другой конец города за его любимыми снеками, без подсказки гладит его брюки и рубашки заодно со своими, зная, что тот ненавидит этим заниматься, встречает у порога после работы, невзначай спрашивает, как прошел день… И Манджиро расцветает, словно солнечный бутон в приветливый морозный день, и Манджиро еле сдерживается, чтобы не наброситься на внимательного и чуткого Такемичи, которого ему так не хватало, с бесчисленными поцелуями. И Манджиро продолжает сухо отвечать «недостаточно», каждый день отворачиваясь к стене на их общем футоне. Потому что его главная цель еще не достигнута. — Я же всегда знал, что он такой, — бубнит Ханагаки, просматривая прямо на рабочем компьютере сайты роскошных ресторанов, пока начальник за ним не следит. — Знал, и все равно… Майки почти не менялся со временем и оставался точно таким же, каким Такемичи встретил его в далеких пятнадцать лет. Однако в разные периоды жизни одни его черты превалировали над другими: безумное чувство справедливости, страстность и безрассудство в подростковом возрасте, решимость, ответственность и упорство в совершеннолетие, безмерная внутренняя нежность, контрастирующая с эгоцентричностью и флегматичностью ближе к тридцати. А когда этот адский коктейль из абсолютно противоположных друг другу черт смешивается — остается только без оглядки бежать от этого ходячего кавардака. Но Такемичи не бежал. Бегство — удел трусов, а он совсем не такой. Он — герой для Сано Манджиро. Он всегда был и будет здесь, рядом, под боком, рука об руку, на расстоянии выдоха, достаточном, чтобы в любой момент прикрыть его своей грудью. Ведь он знал, на что шел, сказав когда-то твердое «да». А подобные выкрутасы со стороны партнера только лишь заставляют еще сильнее ценить и беречь его. И негодник Майки замечательно об этом осведомлен. — Забронировать, — победно провозглашает Такемичи, громко нажав левую кнопку мыши и в который раз обратив на себя внимание всего офиса. — Что с тобой, Ханагаки? Ты сам не свой в последнее время, — хлопает его по плечу коллега, заставляя оторваться от экрана. — То надутый, как шар, то напряженный, как оголенный провод.. какую-то бессмыслицу под нос бормочешь… Точно всё в порядке? — Да, конечно, — опешив и поправив сбившийся галстук, начинает неловко оправдываться Такемичи. — Просто.. появились некоторые проблемы дома. Я все скоро улажу, не переживайте, и перестану вести себя странно… Простите. — Не извиняйся, я все понимаю, — успокаивает его опрятный мужчина, присаживаясь напротив. — Все через это проходили. У меня со своей женщиной один раз чуть до развода не дошло, представляешь! Слушай… Давай сгоняем сегодня после работы в бар? Буквально на пару часиков? Буду я и другие парни из нашей фирмы. Расслабишься, отпустишь негативные мысли… — Нет, я никак не могу… — мотает головой Ханагаки, сразу представив бурную реакцию Сано на этот внезапный и очень несвоевременный загул. Нужно без раздумий отказаться от этой затеи, хотя его и привлекает возможность повеселиться в хорошей компании и заглушить все свои горести бутылкой-другой. Только если… Только если спросить разрешения у самого Майки, честно и напрямую. Ну в самом деле, нельзя что ли измотанному трудяге немного расслабиться, чтобы продержаться до конца недели? Он же не собака, чтобы сидеть у кого-то на привязи! Он независимый, взрослый мужчина, который сам может решить, как ему провести вечер! Внезапно накатившее чувство собственного достоинства и уговоры коллег вынуждают Такемичи отправить рисковое и очень, по его мнению, смелое сообщение: «Я собираюсь сходить в бар после работы, ты не против? Не обидишься, что я тебя одного оставил? Найдешь, чем заняться?» На что незамедлительно приходит бесстрастный ответ: «Делай, что хочешь». Ханагаки разбирается в таинственном шифрованном языке Сано на высшем уровне, лучше любого лингвиста, и видит в сообщении явный зеленый свет. Эта фраза означает равнодушное согласие, а не сарказм и обиду, и, произнеся бы ее вслух, он обязательно бы пожал плечами — мол, ступай, только будь осторожен, знай меру и не засиживайся допоздна. А ведь это еще одно доказательство того, что Майки у него — самый психологически подкованный, нетоксичный, понимающий и просто самый лучший парень в мире! — Ладно, ребята, так уж и быть. Я пойду с вами. И вот оно. Вусмерть пьяное, шатающееся, разлохмаченное чудище — в два часа ночи заваливается в квартиру, отчаянно пытается как можно тише прикрыть дверь, уже разбудив своим слоновим топаньем весь дом, и борется с подступающей тошнотой, с трудом снимая ботинки. «Знать меру» — это про кого угодно, но только не про Ханагаки. — Я волновался, — с облегчением выдыхает Майки, босиком выбегая из спальни. Ему завтра ни свет ни заря вставать на работу, но в движениях нет ни капли сонливости, ведь без мерного дыхания Такемичи он не умеет засыпать. — Я понял, что у тебя разрядился телефон, и ты не успел на метро. Уже собирался искать тебя… Хвала небесам, ты… — Майки, — и снова слезы, неизменный спутник крепкого саке, брызгают из замутненных глаз парня. На него не кричат, не устраивают разборки, не осуждают, не обижаются — ему рады. Такемичи и не представлял, насколько же драгоценный, единственный в своем роде человек ему достался. — Майки.. ты что, совсем не злишься? Даже чуть-чуть? — Ну чего ты, балбес, конечно нет, — садится на корточки Сано, помогая своему непутевому алкоголику снять никак не подчиняющийся ботинок. — Главное, что ты дома. Живой. А за мое волнение жду компенсацию в виде шикарного завтрака в постель. Его голос успокаивающий и смешливый, от домашней футболки пахнет подаренным ему шоколадным десертом, а от мягких черных волос — мятным шампунем и ванильными белыми лепестками. Сейчас он похож на плюшевое облако — такой же пушистый, уютный и ласковый. Мечтается в нем утонуть. — Я, вообще-то, забронировал нам столик в воскресенье. Не в какой-то там.. забегаловке, — с усилием подбирая слова и сдерживая икание, гордо заявляет Ханагаки. — В Макияки Гинза Онодера. Это с-свидание. Настоящее. Я тебя приглашаю. — Да ладно? — от неожиданности вскакивает Майки, тут же взрываясь тысячью восторженных огненных искр. — Не врешь? Свидание, еще и в дорогущем ресторане с потрясающим видом на Токио? — собеседник утвердительно качает головой. — И ты.. не думаешь, что для свиданий в наших отношениях уже слишком поздно? — грустная улыбка трогает уголки его губ. — Никогда не поздно. Тем более, я понял.. что для тебя это оо-оо-чень важно, — тянет Такемичи с приукрашенной интонацией, по пути в спальню сбрасывая пиджак на пол и неуклюже расстегивая рубашку. Эта картина вызывает у Сано звонкий, почти колокольчиковый смех. — А для меня важно, что там будешь ты. Может, мне будет неловко и странно.. а может, мне даже и понравится такой романтический вечер. Кто з-знает… Я ведь никогда не пробовал. — Мне приятно, Такемучи. Ты на правильном пути, — взяв чужое раскрасневшееся лицо в свои ладони, шепчет Манджиро. Теперь, в полумраке прохладной, тесной комнаты, он похож на влажное сновидение, а пламя в его глазах жжется, влечет, манит, желает… Локти совсем легонько касаются оголенной груди Ханагаки, а глаза цвета непроглядной летней ночи совсем близко, настолько, что спирт в крови парня мгновенно вскипает. — Ты сегодня такой… — начинает Такемичи издалека, медленно накрывая чужие пальцы своими. Получается не особо привлекательно, все-таки крайняя степень опьянения и усталость дают о себе знать. — Такой… — Прекрати. Даже не пытайся меня соблазнить, — уловив настроение собеседника, Майки выскальзывает из легких объятий и плюхается на футон, вновь отворачиваясь к стене. Как ветром сдуло. — От тебя перегаром воняет. Проспись. А на утро Сано вновь вспоминает об испытательном сроке и становится таким же отстраненным и хладнокровным, как в самом начале их ссоры. Вкуснейший завтрак в постель он игнорирует, как и застенчивую попытку на утренний поцелуй. Однако похмелье не мешает Такемичи отчетливо вспомнить вчерашнюю трогательную сцену и вдохновиться на дальнейшие свершения. Ради него. Еще не все потеряно.

*пятница, суббота*

— Что в ней? — не удерживается от любопытного вопроса Майки, указывая на потрепанную коробку в руках вошедшего Такемичи. — Еще сладости? Куда столько? Я прошлые доесть не успел. — Кое-кто еще слаще, — с растерянной улыбкой отвечает Ханагаки, ставя коробку на пол так бережно, будто в ней — хрустальная ваза. — Случилось чудо: мы с тобой теперь родители. Недоуменно подняв бровь и покрутив пальцем у виска, Сано все же присаживается на корточки и бесцеремонно открывает загадочную коробку. Оттуда выглядывает что-то маленькое, черное, испуганно сжавшееся и, без сомнений, живое. — Ты забрал Кацу? — явно не веря в происходящее, изумленно лепечет Майки. Он протирает глаза, проверяя, не сон ли это, а затем с хрупкой надеждой смотрит то на коробку и ее крошечного жителя, то на Такемичи. Можно ли начинать ликовать и кричать от восторга, или это просто глупый розыгрыш? — А ты уже имя ему успел ему дать?! — с наигранным возмущением вопит Ханагаки, но, заметив, как черный комочек сжимается еще сильнее от громкого звука, переходит на шепот. — Кацу, значит… Ну и как тогда было его не забрать? — удовлетворенная усмешка, до краев переполненный любовью взгляд. — Он ведь твой кот. Манджиро, вмиг забыв о своем мнимом достоинстве, срывается и бросается к Такемичи на плечи, утыкается в шею, нежно трется о щеку, в этот момент так сильно смахивая на своего обожаемого черного котенка. И без остановки, как можно тише, чтобы не испугать Кацу еще больше, мурлычет слова благодарности и что-то очень лестное, искреннее и растроганное. Потом резко отлипает и лезет носом в коробку, осторожно гладит, успокаивает миловидное существо, немного успокоенное знакомым запахом… И обратно льнет к чужим плечам. «Кажется, он счастлив» — мелькает внезапная мысль у Ханагаки, когда после очередного объятия на шее остается еле ощутимый след от слез радости. «Кажется, я теперь тоже». Примерно месяц назад перед их многоквартирным домом из ниоткуда появилась та самая коробка, а внутри нее сидел еще совсем маленький, беспомощный котенок. Он дрожал на ветру, жалобно мяукал и высовывал наружу острую мордочку, чтобы привлечь к себе внимание хоть кого-нибудь неравнодушного. Однако прохожие лишь умилялись, гладили бедного пушистика и стыдливо уходили в надежде, что его заберет кто-нибудь другой. И так продолжалось до того момента, пока коробку не заметил Манджиро — кошатник до мозга гостей. Несмотря на вымотанность после рабочего дня, он провел наедине с котенком несколько часов, защищая его от ливня своим прозрачным зонтом. Не поленился он и сбегать в ближайший супермаркет за кормом, и, пока его новый несмышленый друг наслаждался вкуснейшей едой, болтал с ним о жизни. На полном серьезе расспрашивал о происхождении подкидыша, его семье и нелегкой судьбе, не обращая никакого внимания на удивленных прохожих. Убаюкивал, согревал в своих ладонях теплый комочек и вслух уговаривал себя сейчас же сдать котенка в приют. — Прости, Кацу. Хотя мы с тобой просто созданы друг для друга, мой парень терпеть не может котов. Он убежденный собачник, — Майки и не заметил, как придумал котенку имя, которое тут же связало их невидимыми узами. — Мы и сами с ним сейчас, знаешь, как кошка с собакой, — печально улыбнулся он, трепля сытого, утробно мурчащего Кацу за ушком. — Темнеет… Что же мне с тобой делать? В тот день Сано все-таки занес обветшалую коробку в дом и оставил в коридоре, пообещав котенку серьезно поговорить со своим парнем. Перед расставанием Кацу любвеобильно потерся о руку своего спасителя и посмотрел на него уже более осознанными, ясными карими глазами, будто действительно научился понимать и доверять Майки за эти часы, проведенные вдвоем под дождливым небом Токио. Переговоры с Такемичи, к несчастью, прошли безуспешно — тот даже слышать не хотел о присутствии котенка в их и без того тесной квартире. И хотя жалостливый вид Кацу и его поразительная схожесть с Манджиро немного растопили его сердце, аргументов против питомца было слишком много. Жаркий спор на повышенных тонах затянулся надолго. — Во-первых, мы с тобой на работе с утра до вечера. Кто будет за ним ухаживать? — Ему нужен удвоенный уход только в первое время, потом он вырастет и будет самостоятельным котом, который со всем справится сам. Еще и за квартирой присмотрит. — Он же не собака! Тогда лучше уж завести щенка — вложения в него хотя бы окупятся. — Никаких собак в этом доме! — Никаких кошек в этом доме! И вообще, мы и так на всем экономим, лишнюю пачку чипсов купить боимся, откуда у нас деньги на кошачью еду и прочие безделушки? — Никакие это не безделушки, и стоят они вовсе недорого. Лучше уж я лишний раз без света посижу, чем без кота. Его нельзя отдавать в приют. Я не позволю. — Ах вот как ты заговорил. Хорошо, тогда выбирай — либо я, либо он! Майки тогда оказался в безвыходной ситуации, и ему пришлось сделать выбор. Очевидно, не в пользу малыша Кацу. Чтобы хоть немного загладить свою вину, Такемичи тогда обошел весь дом и постучался буквально в каждую дверь, чтобы узнать, не нужен ли кому-то прелестнейший черный котенок с большими карими глазами и кротким нравом. После сотого отказа на душе у Ханагаки начали скрести кошки. Но не Кацу, а другие, воображаемые, хотя… Хотя и он тоже, ведь котенок откровенно недолюбливал этого жестокого человека, когда-то лишившего его последней надежды на свой собственный теплый дом. — Я тебе не говорил, но, если честно, когда я сдавал Кацу в приют, то весь уревелся. Меня работники с трудом от него оторвали, — с облегчением рассказывает Ханагаки, наливая в миску чистую воду и заодно поглядывая на своих играющихся котят. — Я тоже привязался к нему, часто вспоминал про него. Хотя он меня, похоже, не слишком-то жалует, в отличие от тебя, — смеется парень, пододвигая миску к чуть повзрослевшей мордочке. Кацу, недовольно покосившись на него и для приличия устрашающе рыкнув, все же начинает забавно лакать, и на лице Такемичи отражается крайнее умиление. — Похоже, не такой уж ты и собачник, — взяв на руки размякшего котенка, колко замечает Сано, впрочем, уже почти не чувствуя обиду. — Почему ты все-таки решил его вернуть? — На сайте приюта было написано, что его все еще не забрали. И я сразу представил себе эту картину — маленький Кацу целыми днями и ночами сидит в страшной клетке, холодный, голодный.. одинокий… — неумело трогая котенка за хвост, таким образом проявляя ласку, уныло описывает свои мысли Такемичи. — Потом я задумался о том, насколько сильно я тогда тебя расстроил и как тяжело ты переживал расставание с котенком. А ведь можно было всего этого избежать, найти какие-никакие компромиссы... И вот так я решился забрать его. И Кацу, и Манджиро замирают, вдумчиво тянут носом воздух, гипнотизируют своего соседа неморгающими, темными глазами, будто проверяя искренность его слов. По тому, как секунду спустя они оба расслабляются и с наслаждением выгибают спину, Ханагаки делает вывод — проверку он прошел удовлетворительно. — Бюджет теперь будем распределять по-другому, более строго, чтобы хватало на безделушки Кацу. Сотрудники предупредили, что нужно купить ему определенный корм, когтеточку, игрушки и, естественно, лоток. А еще посоветовали в ближайшее время записаться к ветеринару. Сходим вместе? — довольно самонадеянно предлагает Такемичи. Однако если сейчас ему ответят согласием, то конфликт может считаться разрешенным, и сгустившаяся грозовая туча наконец рассеется. «Я настрадался, я исправился и изменился, я переступил через свои принципы, я все осознал, я совершил за эту неделю воистину героические подвиги в его честь, неужели этого будет недостаточно? Нет! Я абсолютно уверен, что сегодня одержу победу!» — Такемучи, я тебя люблю, — сдувая налипшие пряди со лба, неожиданно признается Манджиро. Он на время оставляет котенка, встает на четвереньки напротив чужого застывшего лица и словно в замедленной съемке приближается к уху. Знакомые шелковые волосы касаются щеки, частое дыхание Сано щекочет, по спине бегут приятные мурашки. — Но еще нет. Еще совсем чуть-чуть.. и будет достаточно. А вот тебе в качестве аванса, — влажный, горячий, малость шершавый, точь-в-точь как у кота язык томно проходится от скулы до уха, вынуждая Такемичи позорно сжаться и затрепетать. Немного погодя Сано с нашкодившим видом хулиганистого котяры отдаляется и снова переключает все внимание на заскучавшего Кацу, а Ханагаки все еще остается неподвижным. Он легонько придерживает пальцами мокрую дорожку на лице в страхе, что она вот-вот растворится, исчезнет, высохнет. Улетев куда-то за облака, он по-глупому заливается краской, как школьница в цветение сакуры и рябина в Хоккайдо. Сегодня Такемичи все-таки проиграл. Но почему-то ему кажется, что и победил тоже. К счастью, на следующий день им обоим не нужно на работу — наступает долгожданная суббота. Майки предсказуемо посвящает весь выходной их новому сожителю — улюлюкает с ним, смешно подражает его мяуканью, тискает, играет, треплет, чешет, кормит, поит… А этот маленький удачливый сорванец сразу утрачивает свой кроткий нрав, как только понимает, что окончательно и бесповоротно стал здесь законным жителем. А правильнее будет сказать — полноправным хозяином. Он мало того, что спит с ними на одном футоне, нагло занимая большую часть места и в блаженстве растопырив подушечки лап, так еще и будит их с утра пораньше, носится как угорелый по всей квартире, покушается на вазу с цветами, разбрасывает наполнитель, мешает спокойно завтракать громкими и протяжными завываниями, слишком резво охотится на птиц за окном… — Его словно подменили. Теперь-то вы уж точно как две капли воды, — запыхавшись после очередной погони за взбесившимся котенком, хмыкает Такемичи. — Кстати, почему ты назвал его именно «Кацу»? Моего мнения не хотел спросить? — Не хотел, — дерзко парирует Майки, замахиваясь игрушечной мышкой прямо в живот Ханагаки. Спустя мгновение Кацу повисает прямо у того на новой футболке. — Он остался совершенно один в этом огромном мире, когда был еще совсем малышом. Рядом не было ни мамы, ни братьев, ни сестренок — только коробка, зонтик и я. Если бы не его смелость, он просто не выжил бы. — Прямо как ты. Теперь все встало на свои места. Но все-таки имя «Яу» к его судьбе подходит даже больше, — пытаясь аккуратно снять вцепившееся в него когтями, взъерошенное, угрожающе рычащее чудо, замечает Ханагаки. Замечает больше ради поддержания беседы, нежели с серьезным намерением поменять прижившееся имя. — Неужто провел ассоциацию и с собой тоже? — по-доброму усмехается Сано, вставая за плиту и этим показывая, что ужин сегодня готовит он. — Ну уж нет. Это мой кот. — Наш кот. — Мой. Они смеются так беспечно и по-домашнему тепло, будто никакой ссоры и испытательного срока никогда не существовало. Такемичи не помнит, когда в последний раз так сильно радовался одной его широкой улыбке. Любил саму по себе возможность говорить с ним, чувствовать легкий, сладковатый запах волос и тела, ощущать его присутствие в соседней комнате, слышать звук размеренной поступи, видеть. Наверное, подобные эмоции возникали у него только лет десять назад, когда произошло их последнее путешествие во времени. «И вправду.. щепотка романтики не помешает нам обоим. И ужин точно не испортит», — парень глубоко задумывается, наблюдая за тем, как Манджиро подкармливает свою кошачью версию кусочками курицы из собственной порции собы, а тот благосклонно поводит ушками и мурлычет. Суббота проходит в умиротворении и уюте, холодное солнце за окнами постепенно катится вниз, растягиваются по недавно вымытому полу плавные тени. И только ночью, лежа на футоне, вновь обделенный объятиями и поцелуями, Такемичи вспоминает, что завтра истекает его последний шанс. Шанс на идиллическую жизнь из его самой заветной мечты, которую раньше он воспринимал как должное и так сильно не ценил. «Ценим только то, что можем вскоре потерять. Или уже потеряли» — заключает он с мрачной внутренней интонацией, пялясь на невысокий потолок, освещенный далекими огнями кипящего жизнью ночного города. Странно, что эта действительно важная и мудрая мысль никогда не проговаривалась в том подкасте про психологию. Все-таки за подписку он платит зря. — Что же мне делать… — беззвучно, одними губами обозначает Такемичи слова, чтобы не разбудить свое сокровище, сладко спящее рядом. Надеяться ему остается только на завтрашнее свидание в том самом дорогом ресторане с панорамным видом на Токио. Может, именно после него Майки будет достаточно? Чего ему вообще хочется? Подарков, подвигов, комплиментов? Сладостей, ухаживаний, заботы? «Быть романтичным.. а что это вообще значит?» — размышляет Ханагаки в полудреме, искренне завидуя Кацу, который удобно пригрелся у сопящего Манджиро на груди. Что бы там ни было, завтра ему ни в коем случае нельзя оплошать. Иначе Майки без промедлений съедет вместе с котом, который быстро и безболезненно заменит ему Такемичи. Или же они сами просто выгонят его на улицу, как случайно приблудившуюся дворнягу.

*воскресенье*

Прошла целая неделя с той милой сердцу секунды, когда они в последний раз держались за руки. Девять дней с настоящего долгого поцелуя и целых десять с половиной — с последнего секса. Не то чтобы это было хоть немного важно по сравнению с главной, ужасающей, смертельно опасной проблемой.. но Такемичи уже на пределе. Его лицо выражает перманентное недовольство и нетерпение. Нервно помыв посуду и чудом не разбив ни одной тарелки, пока негодник Кацу путался у него в ногах, Ханагаки нехотя приступает к другим домашним обязанностям. Идет в магазин, загружает стиралку, гладит свои и чужие рубашки… Затем, насупившись, ложится на футон и начинает раздраженно листать ленту в телефоне. Самые великолепные фотографии породистых собак нисколько не поднимают его настроение, и самое странное, что ему даже не хочется смотреть на Манджиро, который неторопливо вытирает пыль, переодически мило чихает и мурлычет себе под нос детскую песенку. — Я злюсь на тебя, — вдруг в сердцах выдает Такемичи прежде, чем успевает обдумать последствия. — Я по тебе соскучился, я всю эту неделю вкалывал как проклятый, мучился от чувства вины и очень боялся тебя потерять. Не мог даже до тебя дотронуться, при этом видя перед собой каждый день. Это мучение, — переходит он на жалобный, утомленный тон, увидев в чужой мимике нотку раскаяния. — Но несмотря на это, я все еще хочу впечатлить и порадовать тебя на сегодняшнем свидании. Хотел бы, даже если бы не шла речь ни о каком испытательном сроке, — Ханагаки продолжает свой честный монолог, чувствуя, как тяжелая хватка накопленных эмоций ослабевает с каждым новым словом. — Я уже понял, что от своей задумки ты из упрямства не откажешься до самого конца, поэтому умолять и уговаривать не буду. У меня есть к тебе всего лишь одна просьба. Пожалуйста, обещай, что хотя бы попробуешь меня простить, — притихший к концу фразы голос нисколько не теряет в уверенности. — Обещаю, — наклонившись над полулежащим собеседником, Манджиро плавно опускает ладонь и начинает пальцами расчесывать чужие спутанные волосы. Взгляд смягченный и немного обеспокоенный обводит невидимым карандашом родную фигуру. — И ты.. тоже попробуй простить меня. За все это. Какое-то время они молчат, неотрывно смотря друг на друга, и сочувственные, заботливые движения тонких пальцев в волосах становятся их собственным кодовым языком, крепкой связью и бесчисленными мимолетными смыслами, понятными только им двоим. Сцену, однако же, вскоре прерывает пушистый бесенок, который ревностно бросается на руку Майки и наконец расцепляет примагниченных друг к другу парней. Заливистые звуки смеха становятся неопровержимым доказательством того, что котенок был им просто необходим. На часах шесть часов вечера — им пора собираться, чтобы не опоздать в ресторан. Ехать предстоит через полгорода, а выйти нужно заранее, так как они решили сначала побродить по Гинзе, чтобы нагулять аппетит. Сано без объяснения причины прогоняет Ханагаки из спальни, хотя они всегда одевались там вместе. И не выходит оттуда подозрительно долго. — Ты что там застрял? Из окошка прыгать вздумал? — в интонации Такемичи просвечивает и злорадство, и искреннее беспокойство. — Все в порядке? — Да, еще пять минут, — приглушенно доносится из комнаты. — Давай быстрее, а то опоздаем, — с облегчением напоминает о времени Ханагаки и присаживается на ветхое кресло в углу кухни. Подпирает подбородок ладонью и в ожидании закрывает глаза. Ставшая привычной за эту неделю тревога беспричинно испаряется, оставляя после себя лишь легкое послевкусие волнения. Шагов совсем не слышно, даже острый слух Кацу не смог бы их уловить, настолько они невесомые. Выдает чужое присутствие только необычный аромат — свежесть плодородной земли после затяжного летнего ливня со средними нотами из мокрых полевых цветов и табака. — Новые духи? — вобрав носом как можно больше приятного запаха, интересуется вслух Такемичи. И открывает глаза. Перед ним, убежденный в эффектности своего появления, стоит тот самый человек, в которого Ханагаки много лет назад так отчаянно, так беспощадно и смертельно влюбился и готов влюбляться снова и снова, пока бешено бьющееся сердце еще способно гнать кровь венам. Для его описания не хватает человеческих слов, для одного его восприятия недостаточно органов чувств. — Манджиро… — непроизвольно срывается с пересохших, чуть подрагивающих губ. На нем безупречно сидят черные брюки с завышенной талией, кожаный пояс подчеркивает изгибы изящной, крепко сложенной фигуры. Снизу надета тонкая, чуть просвечивающая водолазка, а сверху на ней — притягивающая взгляд, волшебная, темно-синяя, цвета загадочных морских глубин и далекого космоса рубашка. Ее золотые узоры переплетаются мириадами нитей, в которых, если постараться, можно разглядеть очертания вечного солнца, бесконечных звезд, ласковых волн и кучерявых ночных облаков. Идеально дополняют образ золотые кольца на пальцах и лаконичный кулон в виде склеенного пластырем разбитого сердца — наивный и, возможно, клишированный подарок Ханагаки на их первую годовщину, который все же до сих пор очень нравится Майки. Переводить застывший взгляд выше, к его мягко светящемуся лицу, до ужаса страшно — он выглядит сегодня слишком по-неземному потрясающе, чтобы быть реальным и не рассеяться зыбким видением. — Новую рубашку вот купил.. попробовал составить с ней образ, — непринужденно прерывает гробовую тишину Сано, меняя позу и заставляя все же всмотреться в свои бездонные глаза, выразительно заостренные черными стрелками. — Нравится? Короткие, угольные волосы обрамляют чуть подрумяненные щеки. От природы длинные ресницы, уложенные брови, увлажненные бесцветным блеском губы в обаятельной улыбке — средствами макияжа Сано начал пользоваться совсем недавно и очень выборочно, однако все они идут ему, делают акцент на его естественном очаровании и придают немного пикантности плавным линиям. Он похож на искусство, созданное кропотливым, страстным трудом безымянного творца. А самое главное — одному лишь Такемичи позволено трогать экспонат руками. — Ты разбиваешь мне сердце, — произносит он самый красивый и осознанный за все время их отношений комплимент. — Разбиваешь на тысячу осколков и в ту же секунду склеиваешь его обратно, — с нежностью намекает на кулон и их общее прошлое Такемичи. Он откровенно, бесстыдно любуется и чувствует неспособность встать, будто пригвожденный к креслу чужой красотой. — Ты нравишься мне еще больше, чем в нашу самую первую встречу. Ты прекрасен, прекрасен как никогда, Манджиро. Нависающая над их квартирой туча без следа рассеивается в аромате духов, в чуть смущенной, самодовольной краске на щеках польщенного Майки и атмосфере, чем-то напоминающей их первое неловкое признание, но лишенное всех недостатков юности. Теперь Ханагаки полностью уверен в себе и своих словах, он знает что уже навсегда принадлежит жаркому мареву черных глаз, а они — ему. В рецепте их любви больше нет места сомнениям и первым робким чувствам, но оттуда все еще не вычеркнута щепотка романтики. И Такемичи, в общем-то, совсем не вредит тотальная зависимость от Майки, его эмоционального состояния и даже наряда. Пусть хоть все вокруг трубят, что это ненормально — он не просто готов, он жаждет продать душу или снова умереть за эту нездоровую тягу, безумное обожание в ответной улыбке, еще не прозвучавшие слова, за их прошлое и, самое важное, за будущее. — Поздравляю. Ты исправился и успешно прошел свой испытательный срок. Так уж и быть, останусь пока с тобой, — снисходительно тянет Сано, кошачьими, соблазнительными шагами подходя ближе к креслу. — Говоришь так, как будто и правда собирался уходить, — усмехается Такемичи, жадно поглощая чужие движения, и раздвигает ноги пошире, приглашая. — Но сколько бы ты не старался над образом, лучше всего ты в любом случае смотришься со мной. Или надо мной. Или под, — он так много времени не флиртовал, что попытка дается со скрипом. Но выходит у него довольно неплохо. — Удивительно, ты наконец все понял, — даже не стараясь изобразить удивление, чтобы продолжить заигрывания, Сано попадается на удочку и заводится. Вальяжно садится к собеседнику на колени и обнимает за шею, выдерживая возмутительно маленькое расстояние между губами. — Понял кое-что, но далеко не все. Ты для меня как нерешаемая головоломка, — честно отзывается Ханагаки, трепетно прикасаясь к чудесной рубашке и исследуя ее запутанные узоры. — Пока еще есть время.. может, расскажешь подробнее о своей выходке? — Ну, знаешь.. как долго бы мы ни были вместе, хоть десять лет, хоть все пятьдесят — мне всегда будет хотеться твоего внимания, интереса, твоих горящих глаз, — взяв пылающее лицо Такемичи в свои ладони и обжигаясь синим костром взгляда, всерьез объясняет Майки. — А самое главное для меня — это искренний диалог.. или монолог, как у тебя сегодня, о чувствах. Я с таким трудом учился разговаривать о них не для того, чтобы каждый из нас теперь молчал. Это и есть та самая романтика, которая совсем затерялась в нашей бытовой жизни и без которой я не ощущаю себя.. любимым. Может, нездорово и неправильно требовать от тебя такое, но… Он вдруг подается вперед, наклоняет голову немного вбок, на миг застывает у чужих полураскрытых губ и, вдохнув, наконец-то целует. Протяжно, нежно, ненасытно, воскрешая бабочек внизу живота своим горячим дыханием. Такемичи чувствует, как земля уходит из-под ног, как головокружение мешает сосредоточиться и ответить на поцелуй со всей готовностью и страстью — выходит плохо, смазанно, сумбурно, технически несовершенно, но при этом.. так просто, чувственно и приятно. — Но я всегда получаю то, чего хочу, — интимным шепотом, прямо в губы заканчивает предложение Манджиро. — И чего ты хочешь сейчас? — надрывно спрашивает Ханагаки, задыхаясь и облизываясь, стараясь запечатлеть вкус самого долгожданного в своей жизни поцелуя. Наручные часы назойливо напоминают, что если они не выйдут сейчас же, то опоздают в ресторан. — Чтобы ты снял с меня эту рубашку. Звуки беспрестанных, хаотичных поцелуев, касаний, придыханий и неразборчивых слов заполняют квартиру и смущают котенка, который, не моргая, наблюдает за ними с подоконника. Кацу на самом деле куда умнее, чем эти больные любовью людишки себе представляют. «Бронь в ресторане пропадает. А ведь так готовились, так ждали… Чудные» — на кошачьем думает он, демонстративно зевая и обижаясь на полное отсутствие внимания к себе. После того же, как вместе с рубашкой на полу оказываются и остальные тщательно подобранные элементы одежды, выстиранные и идеально выглаженные, а теперь непоправимо смятые и похожие на грязное тряпье, Кацу брезгливо куксит мордочку и отворачивается к окну. Этого ему никогда не понять. Не понять ему и того, как вся пылкая любовь Майки за полчаса перекочевала от восхитительного черного кота к этому неряшливому монстру, который ведет себя точь-в-точь как слюнявый пес во время кормежки. Он абсолютно не соблюдает личные границы, неправильно гладит и попросту не умеет обращаться с загадочными и прихотливыми существами, которыми являются кошки. Однако он учится этому каждый день. «Если хозяин с ним счастлив, как ни с кем другим, а судя по звукам, так и есть, то ладно уж. Останемся с ним» — решает Кацу с такой важностью, будто все в этом мире зависит только от его мнения. Затем лениво вылизывается, сворачивается клубочком под согревающими лучами солнца и мирно засыпает. Впереди у Такемичи, Майки и их кота еще одна рабочая неделя, еще одно воскресенье, еще одна жизнь и еще одна цветочная, романтичная, яркая, теплая, искренняя, безоблачная весна.