Святостью и не пахнет.

"— Чон У, тебе следует присмотреться к святому отцу и взять с него пример. Он всего на пару лет старше тебя, но какой хороший и успешный молодой человек! Мун Чжо оказывает на всех прекрасное влияние, такой прилежный и старательный." Голос женщины, что является родной матерью, звучит для Чон У приглушённо и он не очень вникает в суть сказанных ею слов, просто смотря куда угодно, но не на него. Парень лишь пальцы прячет в рукавах рубашки и вздыхает, понимая, что быть здесь он не хочет, ходя за компанию, чтобы оставаться прилежным сыном, за которого не стыдно. Хотя, гордиться им мама никогда не будет — ей кто угодно будет лучше. Но пусть. Это не волнует так же, как и не должно волновать недавно увиденное нечто, с участием того самого прилежного и старательного. Ладонь матери ложится на плечо, намекая подняться, и Чон У, как в бреду, безмолвно шагает за ней к Мун Чжо, вокруг которого собралась небольшая толпа. Чон У даже не напрягается, чтобы различить месиво голосов и о чем они надоедливо вещают святому отцу, который, в свою очередь, улыбается вечно настолько искренне, что не верится в это. Фальшь да и только. Кто в здравом уме хотел бы выслушивать чужие исповеди, звучащие со всех сторон? Кому бы хотелось слышать лесть от женщин и мужчин постарше, что заглядываются на тебя, как на отличного мужа для своей дочурки — такой же правильной и хорошенькой, которая в церковь ходит исправно и краснеет, произнося "папенька, ну что вы такое говорите.."? Чон У хочет издать нервный смешок, припоминая занятные картины, но он немо смотрит в пол, даже когда собственная мать начинает нервно теребить ткань рубашки на его спине, дёргать и ерошить, вещая святому отцу о сынуле всякое. Хороший мальчик, только бедовый. Ему бы как вы стать, у вас поучиться.. Тошно. Почему Мун Чжо для всех кажется сгустком святости? Неужели люди не замечают, что от него пахнет терпким парфюмом, вперемешку с воском церковных свечей, и табаком далеко не дешёвых сигарет? Неужели только Чон У догадывается о том, что за рясой может скрываться множество греховных следов в виде засосов и царапин на спине? Почему никто не хочет даже на миг усомниться в нём, восхваляя как чертово божество? Это раздражает и Чон У хочет шепнуть матери о том, что уйдёт пораньше, ведь его ждут дела, но не успевает. Он и слова сказать не может, потому что, подняв голову, он натыкается взглядом на чужой, который смотрит прямо на него. Так настойчиво и некомфортно, что мурашки по коже бегут, заставляя вздрогнуть и отвести взгляд с очередным вздохом. Чон У и церковь — вещи абсолютно разные, которые пересекаться не должны, как параллели. Он ужасный сын, который в драки лезет постоянно, сбивая костяшки, где вместо кожи уже красуются некрасивые рубцы шрамов. Он не брезгует выпить в компании друзей, засмотреться на декольте какой-то девчонки и подумать о том, как она может быть хороша без пёстрой блузки или короткой юбки на теле. А ещё сам себя подозревает в вещи, за которую готов кого-то попросить распять и сжечь его, как самого грешного на этой планете. Он ужасен, честно говоря, и ничего святого в нём не сыскать, даже если в поте лица постараться. Толпа расходится очень медленно, но матушка, почему-то, остаётся до последнего, всё болтая и болтая со святым отцом, который продолжает ей улыбаться и посмеиваться, шумно перекладывая из руки в руку потрёпанную книжку. Он что-то отвечает ей, но Чон У продолжает находиться в своём уютном пузыре, за которым не слышно чужой речи. Ему комфортно отгораживать себя от Мун Чжо, но спасения полноценного он не испытывает, ведь чужой запах окутывает Чон У слишком настойчиво, заставляя им буквально дышать. Воск, парфюм и табак. Сочетание, на самом деле приятное, особенно, когда вдыхаешь его полной грудью. Но лучше задохнуться, правда, чем считать запах такого человека приятным. — Я пойду, а ты, Чон У, побеседуй немного со святым отцом, пожалуйста, - мать убирает руку с его плеча и заставляет вернуться в реальность, чтобы в удивлении вскинуть брови и часто заморгать. — Не смотри так, я попросила его дать тебе пару наставлений, милый. Мне тревожно с того, что в последнее время я перестаю тебя узнавать.. Женщина уходит и старенькая дверь церкви со скрипом закрывается, оставляя Чон У наедине с Мун Чжо. Порыв ветра колыхнул пламя свечей, на которые парень засмотрелся, лишь бы избежать чужого внимания. Неловко и стыдно, спасибо огромное матушке за очередное представление, в котором на Чон У был направлен прожектор "самого плохого". Шумно сглатывая и прочищая горло, парень собирается с мыслями и произносит не то чтобы дерзкое и наглое, но ясно дающее понять, что советы ему не нужны: — Мама очень восхищается вами, но таким мне не стать, даже если я приложу все усилия. Прошу, не принимайте во внимание и не напрягайтесь. Чон У не смотрит на святого отца в этот момент, понимая, что может казаться ужасно невоспитанным и невежливым, но лучше он избавит себя от подобной нелепицы, рубя на корню, чем будет терпеть попытки исправить себя с божественными наставлениями. Только вот в ответ слышна лишь тишина, вызывающая вопросы, и в какой-то миг Чон У шумно вдыхает, понимая, что мужчина оказался слишком близко, смотря на него с какой-то другой улыбкой. Он выше и выглядит лучше, ухоженный, идеальный — едва ли не светится. На его фоне Чон У выглядит нелепо, особенно в этой рубашке и брюках, что ему совсем не к лицу. От него пахнет зубной пастой, жвачкой и лаком для волос, потому что мать сделала ему нелепую укладку, и это тоже смешной контраст. Мун Чжо ничего не сказал и не сделал, но Чон У чувствует себя униженным просто фактом, насколько они разные, хотя матушка вечно пытается навязать ему быть как Мун Чжо. Стараясь не попасться в ловушку чужого взгляда, парень пропускает выпад и оказывается припечатан к полу единственной фразой. — Ты ведь видел меня тогда в клубе, Чон У. Никакого официоза, такта и уважительного обращения. Они не знакомы лично, но матушка наверняка очень навязчиво рассказывала о нём Мун Чжо десятки раз, да только значит ли это, что можно вот так сразу пересекать рамки приличия? Чон У поджимает губы и едва сдерживается, чтобы не скрестить руки, обнимая самого себя. Рядом с настолько блаженным и правильным человеком ему почему-то наоборот страшно и нет ни намёка на ощущение защищённости. Видел. Чон У видел, хотя пытается забыть, ведь это не его дело абсолютно. Пусть другие глупцы и дальше верят в стопроцентную святость Мун Чжо — Чон У не выдаст его секрет и не расскажет, что видел в клубе, выпивающим и целующимся с каким-то парнем. Господи, окажись это девчонка, Чон У не возводил бы у себя в голове по кругу эту ситуацию, но нет. Это и правда был парень и это так неправильно. Чон У убеждает себя в том, что ему противно и мерзко, но его сердце, в противовес, начинает биться чаще, а к щекам подступает предательский жар. Ему стыдно даже думать о таком, зачем Мун Чжо решил поднять эту тему? — Не понимаю о чем вы, - предпринимая попытку спастись, Чон У вскидывает голову, смотрит прямо на множество свечей и сглатывает, когда с тихим хлопком библия из чужих рук падает на небольшую поверхность деревянного столика. — Разве мы виделись за пределами церкви хоть раз? Часто моргая и прикусывая щеку изнутри, Чон У искренне надеется, что святой отец отстанет от него, поняв, что его тайну выдавать не станут. Он же просто переживает, потому и спрашивает, верно? И сейчас подходит ещё ближе, давя взглядом, чтобы испытать Чон У на прочность и убедиться, что тот не расскажет, да? Неверно. — Чон У, - взывает к нему Мун Чжо, чей голос тих, но из-за нервозности, парню кажется, что отдаёт эхом по всей церкви. Кажется, что его кличет сама преисподняя. — Ты видел меня. Всё тело кажется тяжелым, а мысли утратили ясность. Ему необходимо ответить что угодно и уйти поскорее, но он даже двинуться не может, словно пленённый чужим вниманием. В голове рябь картинок из клуба, пестрящего неоном и вспышками света, слайд-шоу из силуэта Мун Чжо, которого увидеть там было неожиданно, и какого-то незнакомого парня, возрастом едва ли старше самого Чон У. По началу всё походило на простое общение, каким бы чудаковатым оно не оказалось в стенах клуба, смрада алкоголя и сигаретного дыма, но потом превратилось в греховное представление прямо на глазах Чон У, который, по какой-то причине, не мог и на секунду прекратить смотреть. Он видел все детали и краски, видел руку на чужой шее, кольца на изящных пальцах, что давно не давали ему покоя, видел поцелуй, больше похожий на попытку Мун Чжо съесть того парня, как если бы зверь кромсал свою жертву, а так же видел то, что и крикнуло в его мыслях оглушающее "беги", не дожидаясь друзей. Чон У ощущал прокатившее по телу волнение, уж слишком схожее на чистый страх и холодок на шее, когда Мун Чжо, во время поцелуя с неизвестным, смотрел через весь зал клуба на Чон У, не моргая. Словно пожирал именно Чон У. И сейчас смотрит, обжигая и загоняя в капкан. Мун Чжо стоит слишком близко и требует ответ, а Чон У бы вернуть себе возможность вдохнуть полной грудью, чтобы сказать хоть что-то.. — Тебе противно, дитя моё? - продолжает атаковать Мун Чжо, чей голос опаляет ухо и проникает глубоко в душу, чтобы схватить её за горло. От подобного обращения ли или от щекотки из-за чужого дыхания, но Чон У морщится и, пошатнувшись, отступает назад. — Увиденное шокировало тебя, вызвало отвращение? Пол скрипит, когда святой отец пресекает появившееся между ними расстояние и зачем-то вжимает Чон У в стену, практически отнимая любое право на побег. Он улыбается и ждёт, продолжая лишь стоять рядом, но даже от этого Чон У чувствует на своей шее медленно затягивающуюся петлю. В груди неприятно сводит, когда Мун Чжо впечатывает одну свою руку в стену рядом с головой Чон У, уронившего с губ сиплый выдох. Поднять взгляд страшно и не хочется, потому что святой отец кажется ему сейчас противоположностью святости. Чон У смотрит куда-то в районе чужой шеи, на строгий воротник, на двигающийся под ним кадык и на секунду самого себя теряет, понимая, что бессовестно засматривается. Хочется сбежать, лишь бы унять ощущение, что всё его тело горит сейчас и наконец-то отдышаться, но ноги ватные. Чон У уверен на сто процентов, что попросту упадёт в ноги Мун Чжо, если сделает хотя бы шаг. — Я видел вас и никому ничего не скажу, - не узнавать свой голос слишком странно, он почему-то дрожит и звучит слишком нервно, но Чон У старается сделать его твёрже. — Теперь я могу идти? Попытка сдвинуться хоть на сантиметр оказалась пресечена второй рукой, которая точно так же легла на деревянные доски около уха Чон У, на секунду оглушая его. Его губы раскрылись в, уже остервенелых, попытках хоть как-то дышать. Притупленный взгляд скользит по чужим плечам и груди, не повинуясь парню, а потом и вовсе переходит на губы святого отца и в тот миг Чон У показалось, что он увидел перед собой дьявола. На губах Мун Чжо была улыбка, которой нельзя придумать ни единого светлого значения. Клыкастая, хищная и самодовольная, как если бы тот был крайне удовлетворён происходящим. Сердце пропустило удар и всё внезапно поплыло, теряя очертания. Ненормально так волноваться, но всё происходит само, словно Мун Чжо дурманит его или это от свечей исходит запах, гипнотизирующий его и посылающий галлюцинации. — Ты не ответил на то, что интересует меня больше всего, Чон У, - шепот самого Ада затмевает собой любой шум с улицы. — Тебе было мерзко тогда? Тебе мерзко сейчас? Глаза округляются, позволяя рассмотреть насколько расширились у Чон У зрачки. Он молчит пару секунд, а потом делает фатальную ошибку, когда поднимает голову и попадается в ловушку чужого взгляда, сумев лишь подавиться остатками воздуха в глотке. Чон У официально погибает в черноте глаз Мун Чжо, который по-прежнему пахнет парфюмом, воском и табаком, но ничуть не святостью. Ему противно и омерзительно, так гадко, что подступающий к горлу ком легко спутать с тошнотой, но далеко не от Мун Чжо. Чон У тошно от себя, потому что что тогда, что сейчас, он сгорает, желая большего. Это отвратительно и неправильно, и если Мун Чжо может себе такое позволить, являясь святым отцом, то Чон У никак не искупит даже мысли о чем-то настолько грешном. Его уже ждут объятия адского пламени лишь за крохотное влечение и желание, чтобы Мун Чжо наконец-то его коснулся. Занятно, что его тело и реакции куда честнее, чем то, что он может ответить. Мун Чжо прикусывает нижнюю губу, когда хохочет, наблюдая и понимая абсолютно всё без слов, но ему важно услышать. — Ваша жизнь не касается меня, не думаю, что вы мне омерзительны. Думать сейчас в принципе тяжело и Чон У заслуживает похвалы за то, что до сих пор умудряется давать плавающие ответы, в которых остаётся не при делах, словно не его сейчас вжимает в стену церкви причина, из-за которой он усомнился в своей ориентации ещё при первой встрече. Он хочет наклониться или отвернуться, лишь бы не ощущать на себе рук демонов, что лезут прямиком из глаз Мун Чжо, но тот не позволяет. Его пальцы оказываются на подбородке, держат крепко и мелко оглаживают ближе к нижней губе, которая дрожит. — Не касается? Даже сейчас? - святой отец стирает расстояние между ними и оказывается так близко, что из-за одного неосторожного движения их губы соприкоснутся, поэтому Чон У превращается в статую и дышать, всё же, прекращает, попросту забывая об этом, когда пялится на Мун Чжо во все глаза и очаровательно часто моргает. — Тогда ты смотрел так же, но мне хотелось рассмотреть тебя именно с такого расстояния Чон У. Тогда ты убежал, а сейчас, почему-то, даже попыток не делаешь. Прикосновения и слова жгут, как если бы были огнём. Самое ужасное, что святой отец прав и разом на Чон У накатывает волна стыда, безжалостно топящая парня и не дающая шанса ей воспротивиться. От неё хочется разрыдаться, потому что в нём умерла последняя надежда на то, что однажды он будет правильным и хорошим, как того желает мама и навязывает общество с самого рождения. Подобное Мун Чжо слишком легко читает и роняет очередной смешок, когда большим пальцем давит на губы Чон У. Тот едва ли не скулит и мужчина находит это привлекательным. — Не нужно убиваться и корить себя за свои желания, дитя моё. Каждый раз ты прячешь руки, боясь показать мне свои костяшки, прячешься и сейчас из последних сил, хотя очевидно тянешься и с замиранием сердца жаждешь получить большего.., - кончик носа святого отца повёл по щеке и виску парня, наслаждаясь каждым судорожным выдохом, каждой крохотной дрожью и каждым милым звуком, который Чон У в себе подавляет и прикусывает губы. Улыбка Мун Чжо всё шире и опаснее. — Святость — нечто напускное. В ней нуждаются те, кто считает себя отродясь неполноценными. К ней, как и к Богу, взывают, когда хотят получить за что-то прощения и искупить грехи. Возвышаясь, Мун Чжо, вроде как, отстраняется, но только чтобы иметь отличный обзор на лицо Чон У, чьи щеки алые-алые, а глаза на мокром месте, несмотря на лежащие и сминающие его губы пальцы священника. — Так скажи мне, Чон У, тебя есть за что прощать? - склоняя голову набок, мужчина тянет ладонь выше и гладит щеку, по которой покатилась слеза. Ловя её и смахивая, Мун Чжо на миг замирает, переставая казаться живым, а после, тянет руку выше и по итогу накрывает чужие глаза. — Или ты ошибочно считаешь себя неполноценным, раз гонишься за наличием святости в себе? Чон У отвечает поджатыми губами и хаотично качает головой, словно сам не понимает что имеет в виду. Мун Чжо без разрешения влез в его душу и сделал с ней что-то незаконное, заставляя умирать и возвращаться к жизни прямо перед ним. Но если он не осуждает, не считает ужасным и омерзительным, то Чон У готов ему поверить, безоговорочно соглашаясь. И Мун Чжо, в свою очередь, испытывая дьявольское удовольствие, упивается этим послушанием, едва сдерживая себя от хриплого "Боже, блять". Огоньки на свечах вновь колыхнулись, когда святой отец резким движением притянул к себе Чон У второй рукой. Где-то заскрипели половицы и, даже если бы все иконы сейчас попадали или сама церковь резко загорелась, это не заставило бы мужчину отстраниться и прекратить целовать Чон У, не дающего ему покоя и убегающего слишком долгое время. Слишком вкусным оказывается нечто долгожданное и желанное. Губы Чон У, пусть и искусанные, приятны настолько, что невозможно прекратить терзать их, кусая и грубо сминая. Сам Чон У приятен настолько, что хочется выдавить из него каждый всхлип и отнять весь кислород, лишь бы он искал спасения в Мун Чжо. Его всего, как и пальцы, потряхивает, когда он сам жмётся, едва не падая на ватных ногах. Мун Чжо ловит и держит, не позволяя отстраниться. Вцепился намертво, смотрит даже в этот момент, ведомый потребностью запомнить каждую деталь, и улыбается прямо в поцелуй, когда всего на секунду Чон У тоже открыл глаза, пугаясь такого внимания и тут же жмурясь. Будучи святым, у Мун Чжо, как у посланника божьего, миссия ясна — слушать, помогать, давать наставления и прощать. И если действительно грешные люди в этом нуждаются, то Чон У прощать не за что. Помочь ему было необходимо лишь с тем, чтобы милое дитя осознало, что ничего плохого в нём нет и корить себя за себя же нельзя. Не в его случае, когда сам Мун Чжо, готов на коленях стоять возле Чон У, а не каких-то там икон. Если чему-то и суждено опорочить его, то Мун Чжо готов выдвинуть свою кандидатуру.