птички на жёрдочках

      От Леви пахло мылом.       Майк вдохнул глубже — чтоб прочистить нос.       Немного — сознание.       Немного — призвать воспоминания из глубин памяти       вычистить, что посуду из материнского серванта, — расставить по местам       выдохнуть.       Куда его так несло?       Следил взглядом — кажется, на этаж Эрвинова кабинета.       Там — тоже пахнет мылом?       Там пахнет Леви — словно кабинет       сердце?       принадлежит ему.       Так вот кому Эрвин завещал своё. А думали — разведке.       Майк вышел из столовой — столкнулся с парой рядовых, несущих в руках бумаги.       — О, командующий отрядом! Это для ком-мандора, — заикнулся один, облизнув губы, — но его, к-к-ка-ка-каж-же…       — Он у себя? — спросил второй.       — Никак нет. Командор Смит в столице. Оставьте документацию мне. Я отнесу в его офис.       Парнишки переглянулись       отдавать? нет?       а бумаги всё ж вверили ему.       Так надёжнее.       Так — точно дойдут до адресата.       В его офисе пахло Леви — моющими средствами. Мылом. Чем-то — не уловить.       Даже чувствительному носу.       Зато — кое-что ушам.       Майк внял, остановившись в дверях кабинета, — пока Левина рука елозила по книжным полкам.       Смахивал пыль       смахивал воспоминания       осели птичками на жёрдочках.       Кыш!       — Ты напеваешь, — заметил Майк вполголоса.       Он не вздрогнул?       Едва — плечи.       Обернувшись, стащил с носа платок — явил румяное лицо.       От пота?       Просто птицы с жёрдочки заклевали.       — Какого хера ты подкрадываешься, а? — нахмурился, скомкав тряпку.       — Ты напеваешь, — повторил Майк. — Не хотел сбивать мотивчик.       — Тебе показалось.       — Я слышал.       — Бери что хотел — и вали отсюда, — отвернулся он.       Вновь натянул на нос платок. Что, до сих пор воспоминания-птахи клюются?       Леви, чудилось, умеет их приручать — не одичают и не откормятся до сплетен.       В них Майк, вообще-то, и не верил — потеха для солдатни, которой поднадоели картишки с голыми бабами на рубашках.       Верил только носу.       Подсказок не давал.       Полагайся на уши да глаза.       С этими рекрутами работать не привык — а пришлось. Стужа скрадывала запахи. Ветер заламывал ладонями уши.       Он вышел из корпуса позже всех, заслышавших стук колёс экипажа по брусчатке.       Не спугнул?       Ни Леви, ни его воспоминаний-пташек.       Думал, он-то совсем не ручной.       Вглядевшись, прищурился — Эрвин о чём-то с ним беседовал.       Спорил?       Поодаль, не успев отойти от экипажа. И лошади-то, почудилось, поджали уши да отвернули головы.       Только Леви — вперил в него смелее взгляд.       Прокалывал?       Не увидеть.       Майк застал лишь, как он, встопорщив мизинец, выставил язык — и на каблуках сапог крутанулся прочь.       Уши подведут. Нос не откликнется.       Глаза — не обманут.       Заметив его, Леви застопорился на миг, вскинув голову, — и юркнул в нутро корпуса.       Будто лиса — в логово.       От охотника?       Он здесь один.       У Майка — ни ружья, ни капкана.       У Эрвина       понял, взглянув       лязгнули бы пальцы.       — Это что ещё было? — спросил Майк, когда Эрвин, приблизившись, встал под крыльцо.       Не от ветра прятался. Что-то сквозило у него внутри.       — Какой радушный приём, — усмехнулся он. — О чём ты?       — Он же тебя на хрен послал. Да? Я видел этот жест. Такой в Подземке в ходу. Что за вульгарщина…       Пуще курсантских карт с голыми бабами.       — Тебе показалось.       — Не-а. По-моему, ты слишком многое ему позволяешь.       — Майк… — потёр Эрвин переносицу.       — Он, в конце концов, не исключение из правил. По-хорошему — ты должен объявить ему взыскание.       — Майк, я очень устал, — вздохнул Эрвин. — Мне мозги в столице выели ложкой. Пришлось отчитаться за все траты, будто они сами не знают, на что уходят средства.       Он вытер лицо ладонью       смазал запахи?       чужие.       Повернулся, пройдя мимо, — и услужливый ветер       от него пахло Леви       донёс запах мыла.       Чего-то — неуловимого, словно воспоминания-пичужки.       Приручить бы хоть одну — чтоб насвистывала сплетни.

* * *

      Улетали, стоило Майку протянуть на пробу руку.       Ну, садись.       Верно, Леви всех упрятал в клетку. На замок закрыл — схоронил ключ.       Майк поглядывал на них с Эрвином       в столовой на полигоне в штабе в       молчали.       Говорили взглядами, устремлёнными друг на друга, — будто адресовали тайные послания.             Я объявлю тебе дисциплинарное взыскание.                   Губу закатай.       Вот что читал, даже не всматриваясь.       Словно досматривал чужую переписку. Может, что-то из неё — они марают сами?       — Долго ещё будете не разговаривать? — спросил как-то Майк             дня, что ли, три спустя?       поделившись с Эрвином солдатскими папиросами.       Эрвин протянул ему пачку своих — митрасовских. От этих хоть пахнет куревом — а не сыростью.       Подпалили спичками, укрыв от шального ветра огонёк. Зима шире распахивала двери ранним сумеркам — расплылись, пьяные, синевой.       — А что? — спросил Эрвин, выпустив носом дым.       — Ну, я бы сказал, от этого страдают все, потому что ты что-то крутишь в голове, — поскрёб подбородок Майк. — Всё думаешь, объявлять ли ему дисциплинар…       — Ни о чём я не думаю.       — Не объявишь?       — Нет. — Он помолчал, постучав по щеке фильтром сигареты. — Это Леви. И он такой. Я с этим ничего не сделаю.       — Любого солдата можно перевоспитать.       — Только не Леви, — качнул он с усмешкой головой.       — Брось. Нужны, значит, методы пожёстче, — затянулся Майк сигаретой — терпкая, зараза. — Кнут без пряника. Кого угодно можно сломать.       Только не Леви.       Да же?       Эрвин не ответил — без надобности.       Прочёл в этот раз по излому его бровей. Прочёл что-то ещё — разобрать трудно, словно начеркано каракулями.       Не поймёшь ни буквы — будто и они родом из азбуки Подземки.

* * *

      К ночи штаб пустовал. Только тени сновали от масляных ламп в коридоре.       Звали за собой?       Больше некому.       Из душевой Майк не торопился — тени не подгоняли, свет не укалывал в бока, что страж, — ступай, ступай скорее.       Поднялся на второй этаж — шаги примолкли.       Чей-то голос       шёпот?       нарастал.       Не теней. Эти — безмолвные.       Авось Леви выпустил из клетки свои воспоминания-пташки?       Пущай резвятся ночью.       Пока никто             эрвин-нх       не отловит их, выкормив до сплетен.       Послышалось             что за вольности? попасться хочешь?       или нет.       Майк шагнул в глубину коридора — выстланный зелёный ковёр глушил его шаги.       Тени — укрыли, как шпиона.       Свет едва брызгал из приоткрытой двери Эрвинова кабинета             может и хочу       не наступи на капли             да ну? что-нибудь ещё? хочешь?       сожгут, что кислота, подошвы сапог.       Майк замер — у двери, вплотную к тени.       В голосах             твойчлен       шёпоте?       узнал только двоих       шорох — словно скреблись мыши       берегись, Эрвин, — одна ведь точно больно кусается и       стон?       — От тебя… разит, блядь, этими столичными блядями. Каждый раз, когда… Стой!       — Здесь?       Вместо ответа — вдох глубже       выдох тише       вот отчего ты запираешь в клети воспоминания-пташек             эрвин-мы-дврь-не-зкрыли       вот отчего они совсем не ручные             пждипдждиэрвин       вот отчего       — Здесь хорошо, да?       — М-хмх-я…       — Пошире ноги раздвинь. — Хлопок? Шорох? — Вот так. Во-от так. Как… Ох, ляжками-то не задуши.       Любого солдата             кк-же-я-хчу-нсдица-на-тбя-ска       можно перевоспитать.       Майк попятился — отдался теням       обласкали?       оттолкнули из глубины коридора — наевшиеся хрипов-вдохов-стонов-хрипов-сто       столько, что не склюют воспоминания-пташки.

* * *

      От Леви не пахло Эрвином.       Разило.       И нюх не надобно вострить — нотка митрасовских сигарет             терпкие, зараза       стойкого одеколона             здесь хорошо да?       чего-то неуловимого — от чего морщатся столичные шлюхи. А-а, ясно, мол, — солдатня.       — Ты напеваешь, — заметил Майк, остановившись в дверях Эрвинова кабинета.       Огляделся — не осело ли повсюду, что на жёрдочках, воспоминаний-пташек.       — Тебе показалось, — промолвил Леви, вскарабкавшись по стремянке к верхушке книжного шкафа — охотился за пылью.       В голосе — затаил украдкой улыбку.       И мотив с его уст сорвался вновь.