Бесполезный револьвер

Нервно сглатывая, музыкант пытается не повернуться на шум упавших книг. На деревянном полу уже разбросано все, что только было в этой комнате. Почти хаос. Еще немного, и будет.   Падая следом на твердую поверхность, он ударяется локтями об доски, пытаясь отползти как можно дальше, назад от этого сумасшедшего. Тело двигается рывками, а кровь бьет по вискам. От давления Орфея нервно дергаются мышцы тела, а напряжение нарастает с новой силой с каждым его шагом навстречу. В неуклюжих попытках держать револьвер смирно, Крейбург устремляет его прямо в сторону писателя.  — Стой где стоишь, больной! Только попробуй сдвинуться хоть на миллиметр в мою сторону. — надрывистым голосом вырывается полукрик с музыканта. Рука предательски дрожит, а палец то и дело не может остановиться на курке. — Ох, ну что ты. Когда это я делал тебе что-то плохое? Чего ты так боишься, глупый. — поднимая руки вверх в насмешливом жесте «сдаюсь», смотрит Орфей, не отрывая взгляда от бегающих глаз снизу. Покачнувшись назад и опустив руки, он продолжил, — Будь я на твоем месте, реагировал бы куда спокойнее. Хотя наверное поэтому ты такой очаровательный. На тебя не насмотришься, пока на твоем милом личике можно разглядеть целый спектр эмоций! Ей-Богу, словно в театр прихожу!  Фредерик прыскает и корчит еще более недовольную гримасу, на что другой лишь блаженно усмехается. Он молчит. Ему нечего отвечать этому человеку, хотя, человеком его язык не повернется назвать. Он ужасен. Надоедливый, самоуверенный, одержимый своими не менее чокнутыми целями, не дающий покоя даже во сне. Если его что-то заинтересует — он из кожи вон вылезет, но достанет, получит и победно улыбнется. Только улыбка эта будет далеко не здоровая, а самодовольная, безумная попытка повторить «улыбку», человеческую. Он человек. Возможно, когда то он и вправду им был, но до сегодняшних дней от человека осталась лишь оболочка, жалкое подобие. Как грустно, что никто этого не видит.  — Что тебе нужно? Отвечай, я устал десятой дорогой обходить чуть ли не каждый угол поместья. — он в самом деле устал. Орфей вытягивал из него все силы, нервы и развивал в нем паранойю. Конечно все было не так запущено, но для такой тонкой и ранимой души музыканта — это было слишком. Он не привык к тому, что к нему так обращаются. Не привык к тому, что кто-то настолько сильно цепляется за его личность. Он бы понял, если бы писатель всего то восхищался его внешностью, образом, но никак не бегал за ним в попытках сблизиться. Фредерик просто отказывался в это верить, он не мог. Орфей делает шаг вперед, затем еще и еще, а тело Крейбурга по ощущениям наливается свинцом. Каждое движение стает практически нереальным, и все, что он может сделать, это держать револьвер ровно направленным вперед. Глаза щурятся, он пытается сохранять спокойствие, а второй самообладание. Опустившись на одно колено к нижнему, Орфей почти что соприкоснулся телом с дулом. Оно было направлено прямо ему в грудь, сердце. В близи было лучше заметно, как руки и плечи Фредерика подрагивают, но он из всех сил старался не подавать виду. Забавно, ведь со стороны это выглядело скорее жалко, что только поднимало настроение писателю. Хотелось бы ему запечатлеть этот момент, этот образ; отобразить его текстом на бумаге, а еще лучше кистью красками, но к превеликому сожалению, он не владел такими умениями. Будучи творческой натурой, личность Крейбурга до невозможного его захватывала. Можно сказать, он его вдохновлял. Как ценитель настоящего искусства, Орфей крайне редко натыкался на такие экземпляры, а потому хватался за любую возможность подпитать свое вдохновение всем, что его побуждает. Но что-то в Фредерике было особенное. Он вызывал куда больше, чем восхищение и захват. Его хотелось расположить к себе как можно ближе, стать тем, для кого он сможет открыться. Показать свое истинное лицо. Потому что писатель чувствовал, что весь этот публичный образ — наигран, а настоящее его нутро кроется где-то настолько далеко и глубоко, что самому ему сложно его понять.  В общей сложности он видел, что ему нужна помощь. По крайней мере он так считал. Пусть Орфей никогда и не был доброжелательным спасательным кругом, что нес бескорыстную помощь в жизни других людей, но Фредерик полностью перевернул его принципы. Именно поэтому он и вызывал такой безумный интерес, схожий на одержимость.  — Брось револьвер. — мягким голосом молвил писатель, в котором даже так можно было прочувствовать приказной тон.  — А если не брошу? Откуда мне знать что ты мне сделаешь. Я хочу остаться невредимым. — с нервной улыбкой ответил ему второй. Орфей не сдержался и пустил легкий смешок. Как же он его забавлял все таки.  — Разве ты не понимаешь, что мне самому это невыгодно? Я всего лишь хочу узнать тебя получше, да и все. — все так же продолжал парировать Орфей. Расслабления со стороны другого и рядом не было, поэтому писатель решил действовать решительнее. Он знал, что музыкант не выстрелит. Это было всего лишь желание защитить себя, самооборона. Попытка создать отталкивающий образ, только вот Орфея он лишь притягивал. Ну что за проклятье… Шуршание одежды заставило Крейбурга спустить взгляд ниже, после чего он сразу же почувствовал, как грудь Орфея уткнулась в дуло его револьвера. Напряжение только накалилось. Что этот придурок творит? Он хочет чтобы он выстрелил? Нарывается или блефует?  Ждать себя он не заставлял. Следующим в ход пошла его рука, что следом легла на оружие. Крепко сжимая его, он лишь сильнее вдавил метал себе в грудь, вызывая недоумение и ошарашенный взгляд со стороны светловолосого.  — Если ты такой смелый и уверенный в том, что я хочу тебя убить, то сделай это первым. — легкая улыбка не сходила с лица писателя, он продолжал терпеливо ждать реакции, глядя прямо в бегающие глаза напротив. — Чего застыл? Неужели боишься? — придвинувшись еще ближе, он возобновил движение руки по револьверу, которая медленно начала обволакивать пальцами руку музыканта. Он прекрасно чувствовал напряжение и дрожь под его перчатками, в мыслях промелькнуло желание их снять. Раздражали. Фредерик наблюдал, как палец Орфея не спеша ложиться поверх его пальца на курке, и с каждым мгновением понимал, что он все больше впадает в безысходность. Он не знал что ему делать. Он абсолютно не ожидал таких действий, так как надеялся, что напугает его и со спокойной душой вернется в свои покои.  Пока Крейбург перебывал в прострации от собственных же мыслей, незаметно для него, на щеке ощутилось тепло. Сразу же оклемавшись он дернулся и заметил, что это вторая рука Орфея.  — Что ты себе позволяешь?! — тихо выпалил музыкант, сразу же схватив его за запястье свободной рукой. А Орфей и не думал ее убирать. Фредерик всего то крепко сжимал его руку, но не убирал. Что ж, это он счел разрешением зайти дальше. Совершенно аккуратно он водил по его щеке, гладил. Музыкант нервно сглотнул, попытавшись отползти, но рука писателя, что все еще держала его руку с револьвером, только уверенно притягивала к себе обратно.  Обреченный вздох послышался, а значит он выиграл. Плечи Фредерика расслабились, а хватка руки с револьвером знатно ослабилась, что, конечно же, не осталось без внимания второго. За спиной музыканта был шкаф, поэтому Орфей незамедлительно оторвав пальцы от лица Крейбурга, опустил руку на его плечо и надавив, заставил его прислониться к опоре сзади.  — Так быстро сдался. Неужели никто не проявлял к тебе ласки? — писатель и не думал прекращать свой допрос. Он ждал, пока его «жертва» выйдет из себя окончательно. — Пфф, это было слишком прост- , — не успев договорить, его перебили. — Какой же ты надоедливый. Хватит меня трогать. — раздраженно, наконец ответил Фредерик, скинув его ладонь со своего плеча. Он отвернулся, сложив руку с револьвером у себя на ногах, а второй оперся об деревянный пол.  — Ох, только не говори что тебе не нравится! Если ты так нуждаешься в этом — только скажи. Не стоит обманывать самого себя. — воодушевленно продолжил Орфей диалог. Было слышно как взвеселился его голос.  Взгляд музыканта потупился в пол. Он не хотел смотреть ни на писателя, ни уж тем более в его глаза. Заметив это, Орфей схватил его за подбородок и резко повернул на себя. — Эй, не отворачивайся. Негоже так общаться с людьми. Ты с другими так же позволяешь себе наглеть? — все не отставал от него Орфей. Ему определенно нравилось его доводить, нет, это буквально наполняло его энергией. Не собираясь отступать, он снова переместил свою руку ему на щеку, а второй аккуратно вынул оружие с его руки и положил где-то сбоку от него же. Сам того не заметив, его рука сползла на шею музыканта, пока он пытался разглядеть дорогие перчатки Крейбурга. Фредерик тут же слегка дернулся, на что Орфей сразу обратил внимание, и подметил для себя, в каком русле ему дальше двигаться. Продолжив незаконченное, так и оставив руку на шее, второй он потянулся к так и манящей к себе перчатке. Взяв его руку в свою, он молвил, — Какой чудесный материал. Наверняка над их изделием хорошо постарались. Эти узоры, ах.. — притянув руку в перчатке к своему лицу, он невесомо поцеловал ее. В голове снова пронеслось, как он хотел бы ее снять. И не сдержался. Прикусив кончик перчатки на пальце, Орфей медленно стянул ее. Ох, его переполнило удовлетворенностью с новой волной, ведь наблюдать за этим застывшим на себе взгляде — бесценно. Он готов был пойти на все, лишь бы Крейбург не сводил с него глаз.  Свободной рукой Орфей взял перчатку и еще пару мгновений разглядывал ее, после чего положил на колени их обладателя. Перчатки перчатками, а Фредерик куда интереснее них.  Продвинувшись ближе, писатель прильнул почти что вплотную к его уху и прошептал, — Мой милый Фредерик, прошу тебя, нет, умоляю. Разреши мне… Пусть ему и не нужно было разрешение, но с такой тонкой натурой он не мог иначе. Ему банально хотелось быть с ним нежным. Он не какая то игрушка как остальные, он что-то большее.  Крейбург нервно сглотнул. Он никогда прежде не был в таких ситуациях, он не знал что ему делать. Внятный ответ никак не формировался в его голове. Ему и вправду были приятны прикосновения Орфея, и, признаться честно, внимание тоже, хоть оно его и пугало. Подсознательно он хотел этого, он желал чтобы его слышали, обращались как с человеком, а не известностью. Все это уважение и признание было ему ни к чему, от этого только выворачивало наизнанку с каждым разом, когда ему кидали комплименты, будь то его внешности или же превосходному музыкальному таланту. Всю жизнь он посвящал себя только этому, нет, люди принуждали его к этому. Ему нравилась музыка, но все зашло слишком далеко. Он потерял себя в погоне за признанием, потерял свои искренние желания и цели. Он забыл себя как личность, скрывшись и обернувшись в сотни видов образов, созданных для публики.  — Я… — все никак не в силах что либо выдавить из себя, подал голос Фредерик. Пожалуй, этого было достаточно. Подняв его зажмуренное лицо за подбородок, Орфей прильнул к его губам, медленно сминая их, и казалось едва касаясь, но для музыканта это было всем. Каждым своим нервом он чувствовал писателя, его прикосновения к своему телу, и о Боже, в особенности его пальцы на своей шее. Тогда музыкант задержал дыхание. Он не мог этого стерпеть, это было слишком, но он не мог оттолкнуть Орфея. Он не хотел. Былое напряжение постепенно спадало, тело расслаблялось. Его еще никто не целовал. Как оказалось, это приятно. А может дело в писателе? Кто знает. Единственное, что волновало музыканта в этот момент, это губы Орфея на своих губах. Он неумело отвечал на его поцелуй, давая разрешение на его желания. Нервные вздохи и выдохи срывались с него, пока рука писателя гладила его шею, слегка сжимая местами. Стоны так и рвались с его горла, как бы ему не было стыдно за них — он не в силах был сдерживать их всех. Эти теплые руки…Ему хотелось чтобы они не отступали от его тела, чтобы пальцы продолжали лежать на его щеке и ключицах, чтобы Орфей не переставал нежно оглаживать его хрупкое тело. Он сдался, принял поражение, и он не жалел.  Так давно забытая ласка, которую он едва получал от одной матери, давно потонула на дне его памяти. Он практически не помнил событий со своего детства, ведь все было забито лишь одним. А теперь в его жизни появился тот, кто смог разбавить это, разбить эту витрину собранную из осколков беспрерывных  стараний, не приносящих радости от успехов, изнеможений и страданий. Орфей, как оказалось, из всех относился к нему лучше всего.  С момента осознания этого, все, чем он мог его тогда отблагодарить — это взять его лицо в свои ладони. Так аккуратно, так боязливо, но прикоснутся пальцами к его щекам. Он целовал его в ответ и больше не стеснялся так, как раньше. Не боялся. Почти.