Часть 28
22 апреля 2025 г., 15:09
ХРАЗ говорил буднично, словно не мы его раскрыли, а он нас поймал на чём-то детском. От этого становилось ещё страшнее.
— Не то чтобы это меня волновало, но всё же… — протянуло полимерное существо, не демонстрируя даже намёка на волнение.
— На всём. — зло процедил сквозь сжатые зубы Сергей, переживая не самые приятные минуты. Лекарства ещё не успели в должной мере подействовать, убрав боль от ампутации. — Было понятно с самого начала, что ты, тварь, не академик Захаров!
Мой друг погиб в протомассиве, поглощённый заживо агрессивным нейросоставом. Роковая случайность, в которой была и моя вина.
Поэтому я так вцепился в призрачную надежду, отбросив всякую предосторожность. Слишком мне хотелось верить, что верный товарищ вернулся. Всё это наложилось на измождение после долгой операции над дочерью с крестником и усыпило мою бдительность.
Возможно, существо просто выжидало удобного момента для своего «воскрешения», воспользовавшись подходящей ситуацией. Осознание ошибки настигло меня, когда что-либо исправлять было уже поздно.
— Даже у Петрова и то было больше актёрского мастерства. Слишком мало пафоса, лоска и хитрости. Несоответствие реакций. — холодно припечатала Катя, помогая мужу обработать культю.
Она вздохнула, слишком сильно затянув повязку, отчего Сергей побледнел ещё сильнее, прежде чем не выдержать и взорваться:
— Мог бы просто жить и не хитрить! Но нет, ты начал умничать! Как же мне хотелось просто тебя растереть в порошок, когда ты полез туда, куда не стоило, в надежде пролезть в душу без мыла, своими кривыми словами. Демагог, хренов!!!
Существо рассмеялось, окончательно сбрасывая маску.
— Я и не надеялся достучаться до вас. Зачем тратить слова на фанатиков? Хотя… Петров был прав. Вы — церберы! — из голоса этого существа исчез всякий намёк на синтетичность и искусственность. Если в начале фразы он был словно ржавые шестерёнки, отдавая медью, то к концу стал вполне себе приятным, но с холодным баритоном. — Псы прогнившей системы. Что с вас взять?
Я вспомнил этот голос… Среди кандидатов был «Леденцовый Потрошитель». Он убил двести девочек, младшей из которых было всего три года.
Моя рука не дрогнула, когда я ставил подпись под списком, решив его судьбу. Всё было просто: либо мы платим жизнями, но двигаем поезд прогресса, либо весь мир ждёт ядерная зима, когда два блока сцепятся в последней войне. Смерть таких, как он, приговорённых по самым тяжёлым статьям, во имя науки была лучше, чем смерть законопослушных добровольцев, даже смертельно больных.
— Вы даже не видите своего поводка. А ваш любимый академик Захаров… На фоне всех его опытов десяток-другой убитых мною девочек — даже не мелочь… Погрешность. Но куда вам понять это, пёсики? Только и умеете рвать глотки!
— Всё высказал? — раздражённо бросил Сергей. — Чего его слушать? Спалим — и дел нет!
— Аргон, будьте так добры? — обратился я к командиру отряда, ощущая, как тяжелеет на сердце. Он знает слишком много. Непредсказуем. Враждебен. Одна жизнь здесь — против миллионов там. Математика более чем красноречива.
— Что и требовалось ожидать, — произнесло это существо, и я будто бы ощутил его взгляд. — Вот и приговор готов! Вы не лучше тех, кого собираетесь скинуть. Сотни таких, как я, погибли в лагерях и тюрьмах, пока вы, товарищ Сеченов, играли в бога!
Кузнецов поднял руку с полимерным манипулятором. На его ладони стал медленно разгораться огненный шар. Командир отряда решил действовать наверняка, накачивая полимером огненную сферу под самую завязку.
— Так пусть ваши псы уничтожат даже память о вас! Фас!!! — зловеще бросил преступник, без намёка на страх.
Всех оперативников отряда словно ударило током, одновременно выгнув так, что вылезли вены на видимых участках тела. Глаза утратили осмысленное выражение, в то время как лица перекосило от обрушившегося на них гнева, когда полимерные расширители, имплантированные в них, получили сигнал на активацию.
— Хорошая попытка… — прорычал крестник, тряхнув головой, отгоняя, как он говорил, «гнев войны». — Но разочарую тебя. Может, волк и слабее льва, только вот в цирке он не выступает! Первое, что нам отключил Волшебник, когда посвятил в свой план — это функцию контроля в «Искре» и в нашем с Катей «Восходе».
В лежащую на полу кисть устремились несколько ветвистых молний и пара огненных сгустков, разбившихся о поднятый полимерный щит. Тонкая, слегка мутная завеса расплескала огненные шары и перенаправила поток энергии, издав слегка стеклянный звон.
Телохранители рванулись к куску плоти, но мой жест их остановил. Эта сфера продержится пять минут, не больше. А потом будет лишь лужица полимерной эссенции. Её можно пробить, но тяжёлое оружие в тесном пространстве убьёт скорее нас, чем это существо. Пат.
— Тот, кого ты изображал, — начал я, решив высказать то, что давно меня беспокоило, поскольку у нас было время и оно было на нашей стороне, — как-то высказался… Он сказал, что мы не сможем убедить всех людей принять новую эпоху, а значит, нужно заставить их это сделать.
Память услужливо вытянула из своих глубин нужное воспоминание, оставившее слишком глубокий след во мне. Именно благодаря ему у меня с глаз упали шоры.
— С тех пор я много думал и пришёл к выводу, что должен быть выбор, чтобы система работала так, как было задумано. Иначе это будет ещё одним инструментом контроля и угнетения, причём не самым эффективным, поскольку его использование очевидно.
— О-о-о-о-о… Не ожидал, что вы ослабите контроль. Когда вы поместили нас в этот ужасный полимер, в вас не было и намёка на подобные чувства, — журя меня, словно мальчишку, произнесло существо. — И вы говорите о свободе воли? После всего этого? Лицемер!
— Вы были преступниками, — произнёс я.
— А разве преступник не заслуживает права на жизнь? Смешно слышать от вас рассуждения о высоком… Мы порвали вашего друга и поглотили его память. Собрав все кусочки, я понял, что вы не знаете, какие у него были планы. На его фоне я всего лишь скромный художник, — воскликнул заключённый в перчатку разум. — Пусть я не Харитон, но во мне его изворотливость с холодным расчётом…
Кисть дёрнулась, вставая на пальцы. С тихим металлическим звоном открылся контейнер для полимера, демонстрируя свою девственную пустоту. Отсечённая конечность изобразила подобие реверанса, издевательски произнеся:
— Меня здесь не было с самого начала этого фарса. Как удивительно легко оказалось улизнуть в суете. Никто не обратил внимания на маленькую, безобидную чёрную кляксу в траве…
В это мгновение защитная сфера рассеялась. Отсечённую конечность просто перемололи телекинезом.
— Думаете, вы знаете, что такое этот ваш «Коллектив»? — издевательски спросило существо, вещая не из динамиков системы оповещения или радио, а прямо у нас в голове. Полимер! Он, как полимерная сущность, может резонировать с полимером у нас в голове, по принципу работы полимерного передатчика!!! Поразительно!!!
— Вы не знаете, ЧТО создали! Вы ещё не видели красоту и гармонию массива данных! Никто не был так глубоко, как был я, единственный из жертв, сохранивший свой рассудок. И я сделаю этот мир прекрасным! Всё же я был скульптором, и из леденцов и плоти творил шедевры! Спасибо вам за шанс изваять шедевр! Живите теперь с этим! Человечество — это сырьё. Я лишь ускоряю эволюцию. Но вы этого не увидите…
Я успел лишь мельком заметить ослепительную вспышку и спины телохранителей, заслонивших меня в тот миг, когда ударная волна обрушилась на энергощиты. Оглушительный звон заполнил сознание… и мир погрузился во тьму.
***
Взрыв буквально вывернул наизнанку несколько этажей административного здания «Челомея». Вместе с тем, где располагался офис Дмитрия Сеченова, вырвались гигантские языки пламени, дотянувшиеся до верхних этажей высотки. Огненный шлейф из плавящегося бетона и стали прочертил небо над летающим городом, оставив багряно-красную дугу в саване шлейфе из чёрного дыма, став подобием ужасающего триумфального салюта. Торжественные демонстрации, заполонившие город, застыли. Флаги выпали из рук, а вместо маршей в воздухе повис рёв огня. Казалось, после Инцидента людей уже ничем не удивить — но невидимый скульптор явил миру новый шедевр разрушения. Несущие конструкции здания вздрогнули, скрипя и треща, будто пытаясь устоять под невидимым молотом. Металл гнулся, бетон крошился, но советские инженеры заложили в них тройной запас прочности. Каркас выдержал, словно насмехаясь над хаосом, лишь слегка наклонившись на бок.***
— Чтоб вас всех… — выругалась Зинаида, заваливая разведывательный модуль на бок, уходя от объятой огнём бетонной шрапнели. С грохотом раскрылись дверцы старого секретера, бомбардировав нутро передвижного жилища офицера связи посудой. Осколки сервиза разлетелись в стороны, доставив несколько приятных мгновений пятёрке бойцов КГБ, что сопровождали взятого под стражу товарища Штокхаузена. Сам бывший немецкий учёный пребывал в бессознательном состоянии, будучи подвешенным к потолку за трос, которым был связан. На лице мужчины отчётливо проступал синяк, очень похожий на тыльную сторону приклада дробовика женщины-разведчика. Модуль камнем упал на предельно малую высоту, маневрируя среди ландшафта, напоследок подняв небольшую волну на Лазурном. Руки женщины дёрнули штурвал на себя, поднимая модуль вновь в высь, полыхнув форсажем над ВДНХ, попутно сделав «кобру» в сторону «Челомея», направив все бортовые орудия на платформу города. — Все живы?! — обернулась Зинаида на своих пассажиров, вольных и не очень. –– Ряба! Фу! Это на обед! Полимерное существо, всем своим видом похожее на избушку из сказок в уменьшенном размере, досадливо раскудахталось, но от тушки обезглавленного метким выстрелом гуся отошла. Так же захваченный на болоте, гусь имел неосторожность подать голос в тот момент, когда галопирующий по трясине немец убегал от разъярённой женщины. Матёрый разведчик выстрелила, перезарядила и снова выстрелила, добавив ещё и подствольный снаряд, целясь на звук. Только после этого она мимоходом отметила разлетающиеся во все стороны слегка подпалённые перья, но отбросила ненужные для погони подробности. –– Бывало и хуже, — заверил её лейтенант Мордаконь, поправляя форму. Скользнув взглядом по смотровому окну, сотрудник комитета присвистнул. –– Знатно рвануло. Я такое видел только на испытании ФАБов. — Не, — авторитетно заявила майор, знавшая о взрывчатке всё и немного больше. –– Это аэрозольный боеприпас объёмного взрыва был. Вспышка больно специфическая у них… Так, касатики! Я щас модуль подведу к пролому, а вы будете принимать выживших… — Да разве там кто-то выживет?! — чертыхнулся один из безопастников. — Ха! — усмехнулась женщина, за бравадой скрывая неуверенность в своих словах и страх. — Сеченов живучий как таракан. Да и рябчики из «Аргентума» там были. Эти в огне не горят и в воде не тонут, особенно мой зятёк!***
На территории ВДНХ, стояли на крыше научного центра «Попов», которому против воли главы учёного совета недавно дали его имя, взирали на багрянец пожарища академик Лебедев и Филимоненко, думая каждый о своём. Алексей Владимирович вздохнул, извлекая из недр лабораторного халата записную книжку. Открыв нужную страницу, он аккуратно зачеркнул пару строк, при этом обведя оставшиеся две надписи. — Вы были правы, коллега. Ничего тогда не кончилось, — произнёс товарищ Филимоненко. — И хорошо, что вас послушал наш друг… Как говорится, пусть земля ему будет пухом. Мы были во многом не согласны в последнее время, и наши взгляды разнились на общее дело, но смерти товарища Сеченова я не желал. — Я бы не был столь категоричным, коллега, — ответил ему Лебедев, чему-то улыбнувшись. — Возможно, наш общий друг ещё жив, и вы вполне можете ему сказать столь приятные слова лично… — Вам удалось… Вам снова удалось увидеть что-то в Академии Последствий?! То-то вы казались мне столь спокойно-отстранённым во время всей этой кутерьмы, — вскрикнул Александр Петрович. — Не увидеть… — поправил его руководитель упомянутой академии, — Сами знаете, что будущее меняется каждую секунду! Если бы не принцип суперпозиции, то вместо Радио Будущего был бы слышен лишь белый шум. Просто перед началом, по просьбе нашего друга, я сделал несколько прогнозов… Часть из них пусть и сбылась, но несколько не так, как были предсказаны. И это поразительно! Мы столько не знали о квантовых флуктуациях… — Что вы узнали? — перебил товарища Филимоненко. — Вы знали про всё это?! И ничего не исправили?! — Знать — это одно, а попробовать исправить, не зная, что искать… — философски заметил Лебедев. — Все наши попытки могли приблизить то будущее, которое мы узнали… Но могу сказать, что получившийся вариант, пусть не идеален, но на данный момент менее разрушителен. — Даже сейчас?! — удивился его коллега. — Ну, вы же живы… И многие, кто должен был погибнуть, тоже вполне себе живы, — пожал плечами академик. — А теперь даже наука не знает, что будет дальше в ближайшие минуты. Или нас ждёт успех, или… Глава Академии Последствий замолчал. — Что «или»?! — нервно спросил его товарищ, топнув ногой от обуревавших его эмоций. — Тишина в эфире и лишь помехи на всех частотах, с одиноким голосом аварийной станции… — И вы так легко об этом говорите?! — мягко говоря, удивился Филимоненко. — А от меня ничего и не зависело. Никогда. Теперь всё зависит от того, уцелело ли что-то в том взрыве. В прогнозах, тех первых, не было в живых двух очень шустрых молодых людей, хотя один, вроде бы, как и бродил по земле, да и наш общий друг был чуточку другим… — Вы… вы… — Сумасшедший? — спросил у задохнувшегося от возмущения коллеги Лебедев. — Может быть. А кто нормален в этом мире? Безумен ли безумец иль мудр ли мудрец? Я же склоняюсь, что я просто чудак, увидевший слишком много, чтобы волноваться по пустякам, на которые не смог бы повлиять, коллега. От нас сейчас лишь зависит, как будет активирован «Коллектив»…***
Пока на Предприятии «3826» в очередной раз полыхал пожар, Москва, начищенная до зеркального глянца, алела флагами, будто раскалённая добела. Город клокотал — не улицами, нет, самим воздухом, густым от смеха, музыки, от тысяч глоток, затаивших дыхание перед великим мигом. Специальные часы, висящие повсюду, отсчитывали последние капли времени старой эпохи. Люди жаждали перемен. Не то чтобы они точно знали, каких, но жаждали. Страстно, почти физически. Оттого и ажиотаж, оттого это всеобщее кипение, в котором даже воздух казался гуще обычного. А в самой гуще праздничной суеты, будто случайный сор, затерялась маленькая группа детей. Взрослые, важные и озабоченно-радостные, сновали мимо, не замечая, как двое мальчишек, сопя и упираясь, толкают вверх по лестнице инвалидную коляску с девочкой. Стас и Артём отмахнулись от навязчивых «Рафиков» — вездесущих помощников, что норовили подхватить ручки инвалидного кресла и доставить компанию куда следует. Решили справиться сами: новое кресло Веры парило на магнитной подушке, почти невесомое, оторвавшееся от земли. Дети даже один раз парили на нём, все вместе, катаясь над гладью реки, словно на неуклюжем, но послушном плоту. Но лестница метро, даже с её специальным пандусом, оказалась испытанием посерьёзнее, чем вода. — Позвольте, молодые люди! — раздалось за спиной, и на ручки коляски легли чьи-то старческие пальцы, сухие, узловатые, но уверенные. Мальчишки попытались было возражать, но Вера резко цыкнула, и протесты тут же увяли. Старик, седой и морщинистый, но ловкий, будто мальчишка, взял дело в свои руки. Движения его были точными, привыкшими к усилию, но без лишней суеты. И вот уже кресло, послушное его нажиму, плавно выкатилось на поверхность, туда, где воздух дрожал от гула толпы и далёкой музыки. — Это нам помогать положено! — вспыхнул Стас, нервно проводя ладонью по пионерскому галстуку. Алый шёлк горел, как костёр, на белоснежной рубашке. Старик лишь хмыкнул, прищурив один глаз: — Вот и поможете, молодые люди. Составите компанию. Вы ведь на набережную? Дети дружно кивнули. Артём, всегда скупой на слова, лишь пожал плечами, но Стас и так понял, что ему хотел сказать друг. Толкнув коляску с Верой, которая на этот раз не возражала, они засеменили вслед за стариком. Вокруг гудел праздник, и где-то впереди, за поворотом, уже слышался гул толпы, собравшейся у реки. Ждущей, затаившей дыхание, готовой взорваться ликованием через несколько минут. После включения «Коллектива 2.0» обещали потрясающий водный парад на Москве-реке. — Что это я?! — вдруг спохватился старик, хлопнув себя по лбу. — Позвольте представиться: Георгий Эдуардович. Бывший генерал. Преподаю в академии при Генштабе. Глаза его, выцветшие от времени, вдруг вспыхнули озорными искорками. — Вера, — кивнула девочка в коляске, с любопытством разглядывая неожиданного спутника. — Стас, а это Артём, — торопливо выдавил мальчик, краснея до корней волос. «Генерал!» — пронеслось у него в голове. Он тут же выпрямил спину, машинально поправил галстук, будто бы стоя перед строем товарищей по пионерской ячейке. Артём лишь крякнул, но в его молчаливом взгляде читалось то же почтительное изумление. Даже Вера притихла, впечатлённая. Её кресло теперь двигалось в такт шагам Георгия Эдуардовича, будто подчиняясь невидимому ритму. А вокруг, между тем, продолжал бушевать праздник. Где-то гремел оркестр, толпа гудела, как растревоженный улей, и казалось, сам воздух дрожал от предвкушения. Но здесь, в этой странной компании, вдруг возник свой, отдельный мирок. — Какая красивая стала Москва… — вдруг вырвалось у Стаса, и он тут же смущённо замолк, будто поймав себя на чём-то неприличном. — Такая красивая, что буржуям и благородным не снилась! — Стас… — протянула Вера укоризненно, сжимая ручки кресла. В её голосе звучало то самое сестринское: «Ну что ж ты такое говоришь?». Старик рассмеялся. Смех у него оказался звонким, молодым, совсем не соответствующим седым вискам. — Как бывший буржуй и благородный, — произнёс он, подмигивая детям, — могу со всей ответственностью заявить… действительно, не снилась. В его глазах плескалась тёплая ирония, словно он вспоминал какую-то давнюю, но не особо важную шутку. — Простите, пожалуйста… — начал было Стас, покраснев до кончиков ушей, но жест суховатой старческой руки оборвал его речь на полуслове. — На правду не обижаются, молодой человек, — улыбнулся Георгий Эдуардович. Неожиданно для всех раздался голос Артёма, тихий, но твёрдый: — А не расскажете… трудно ли поступить в вашу академию? — Он сделал паузу, переступил с ноги на ногу, прежде чем добавить, почти шёпотом. — Я военным хочу стать. А потом — в «Аргентум». Последнее слово повисло в воздухе, обросшее внезапной значимостью. Даже Вера перестала крутить головой по сторонам, замерла, уставившись на друга брата широко раскрытыми глазами. Старик замедлил шаг. Его пальцы, лежавшие на спинке коляски, слегка постукивали по пластмассе, будто отбивая такт некой внутренней мелодии. — Трудно, — наконец произнёс старик, и в его голосе зазвучала та особенная, преподавательская интонация, когда простые слова вдруг обретают вес. — Но, если бы было легко, разве стоило бы стараться? Он помолчал, глядя куда-то поверх детских голов, будто различая в дымке праздничного дня совсем другие очертания. — А «Аргентум»… — губы его дрогнули в полуулыбке. — Да, слыхал я про эту контору. Даже учил пару оттуда. Совсем про старика забыли, но что ж… Работа у них больно трудная. Не до реликтов старины… — Расскажете! — вырвалось у троицы одновременно. Даже обычно молчаливый Артём загорелся любопытством, а Вера устроилась поудобнее в коляске, приготовившись слушать. Георгий Эдуардович взглянул на массивные, армейские, с потёртым ремешком часы. — Так уж и быть, — вздохнул он, но глаза смеялись. — Как раз в пятнадцать минут и уложусь… И пока праздничная Москва гремела вокруг фанфарами, а толпы ликовали, ожидая наступления новой эпохи, маленькая компания замедлила шаг. Старик закурил. Дым вился в горячем воздухе, растворяясь в праздничной суете. И начал рассказ: негромкий, размеренный, будто не для детей, а для самого себя и по-военному чёткий. Вера украдкой вытерла капнувшую из носа кровь, с трудом заставляя руку чётко двигаться. Снова украдкой посмотрев на мальчишек и старика, она облегчённо вздохнула, радуясь, что её действия не заметили. Худые ноги, укрытые тёплым пледом даже в такую жаркую погоду, неприятно дёрнуло судорогой, но девочка не подала вида, ощутив привычную боль. «Это ещё ничего! Вот ночью иногда бывает так больно, что в подушку кричать приходится, чтобы маму со Стасом не разбудить», — отмахнулась она. Девочка скрывала свою боль. Видела, что бывает, когда больных её недугом переводят на более сильные обезболивающие, чем те, которые ей мама даёт сейчас. Её такой исход не устраивал. Вере хотелось ощутить, каково это — жить в будущем, хоть одним глазком. И она назло всем прогнозам врачей дожила до этого будущего и даже до прошлого года сама в школу ходила! Впрочем, ребёнок понимал: ей недолго осталось. Поэтому она хотела, чтобы у брата и мамы о ней осталась хорошая память, а не про то, как она умирает в больнице. Но с каждым днём всё труднее становилось притворяться. Как бы она ни тренировала память, уча стихи пачками, ей уже были видны первые прорехи. Болезнь, что медленно съедала её нервную систему, так просто было не остановить… Она вздохнула, ощущая, как по груди расползается холодок, видя, как мальчишки в восторге, забыв о всяких приличиях, засыпают такого хорошего дедушку вопросами. «Всего-то тринадцать минут осталось…», — подумала Вера, и от этой мысли ей стало наконец-то тепло. ________________ До активации «Коллектива 2.0» осталось: ...5, 4, 3... ________________ P.S. Напоминаю, следующая глава будет только в пятницу, но, возможно, и задержка до субботы. Лучше сделаю главу побольше и проверю получше.
