Крошка-Лиза

Крошка-Лиза

Жила-была женщина; очень ей хотелось иметь дочь, да где же взять? И вот она отправилась к одной старой колдунье и спросила: — Мне так хочется дочку; не скажешь ли, где мне её достать? — Отчего же! — улыбнулась колдунья. — Вот тебе ячменное зерно; это не простое зерно, не из тех, что сеют в поле или бросают курам; посади-ка его в цветочный горшок — увидишь, что будет! — Спасибо! — сказала женщина и дала колдунье своё любимое зеркальце в оплату; потом пошла домой, посадила ячменное зерно в цветочный горшок, и вдруг из него вырос большой чудесный цветок вроде тюльпана, но лепестки были ещё плотно сжаты, точно у нераспустившегося бутона. — Какой славный цветок! — сказала женщина и поцеловала красивые пёстрые лепестки. И цветок распустился. Это был точь-в-точь тюльпан, но в самой чашечке сидела крошечная девочка. Назвали её Лизой, но она была очень мала, всего ростом с один большой палец, вот её и стали звать Крошка-Лиза. Блестящая лакированная скорлупка грецкого ореха была её колыбелью, голубые фиалки — матрацем, а лепесток розы — одеялом; в эту колыбельку её укладывали на ночь, а днём она играла на столе. На стол женщина поставила тарелку с водою, а на края тарелки положила венок из цветов; длинные стебли цветов купались в воде, у самого же края плавал большой лепесток тюльпана. На нём Крошка-Лиза могла переправляться с одной стороны тарелки на другую; вместо вёсел у неё были два белых конских волоса. Одежду ей сделали из нескольких цветочков и травинки. Всё это было прелесть как мило! Крошка-Лиза умела и петь, и такого красивого голоса никто ещё не слыхивала! Раз ночью, когда она лежала в своей колыбельке, через разбитое оконное стекло пролезла большущая жаба, мокрая, безобразная. Она прыгнула прямо на стол, где спала под розовым лепестком Крошка-Лиза. — Ничего себе, какой у меня будет ужин! — сказала жаба, взяла ореховую скорлупу с девочкой и выпрыгнула через окно в сад. Там протекала большая, широкая река; у самого берега было топко и вязко; здесь-то, в тине, и жила жаба. В реке росло множество кувшинок; их широкие зелёные листья плавали по поверхности воды. Самый большой лист был дальше всего от берега; к этому-то листу подплыла жаба и поставила туда ореховую скорлупу с девочкой. Бедная Крошка-Лиза проснулась рано утром, увидала, куда попала, и горько заплакала: со всех сторон была вода, и ей никак нельзя было перебраться на сушу. А в какой стороне был её дом, она тем более не могла понять. А старая жаба сидела внизу, в тине, и готовила бульон для супа, — надо же было постараться как следует для такого случая. Потом она поплыла к листу, где сидела Крошка-Лиза и сказала: — Дай-ка я прикину, в какой кастрюле лучше тебя готовить. Она сняла мерки, точно собиралась сшить Крошке-Лизе новый костюм, и уплыла, а девочка осталась одна-одинёшенька на зелёном листе и горько-горько плакала. Маленькие рыбки, верно, видели жабу и слышали, что она говорила, потому что все высунули из воды головы, чтобы поглядеть на несчастную. А как они увидели, что она плачет, им стало её ужасно жалко. Они собрались внизу, у стебля, на котором держался лист, и живо перегрызли его; листок с девочкой поплыл по течению, дальше, дальше… Теперь уж жабе ни за что было не догнать её! Крошка-Лиза плыла мимо разных прелестных местечек. Птички распевали нежные песни для неё. Красивая белая бабочка всё время порхала вокруг и наконец уселась на листок — уж очень ей понравилась путешественница! А Крошка-Лиза ужасно радовалась: гадкая жаба не могла теперь догнать её, а вокруг всё было так красиво! Солнце так и горело золотом на воде! Крошка-Лиза сняла с себя пояс, одним концом обвязала бабочку, а другой привязала к листку, и листок поплыл ещё быстрее. Мимо летела жужелица, увидала девочку, обхватила лапкой и унесла на дерево, а листок поплыл дальше. Ах, как перепугалась Крошка-Лиза, когда жужелица схватила её и полетела на дерево! Но жужелице и горя было мало. Она уселась на самый большой зелёный лист, дала Крошке-Лизе напиться сладкого цветочного сока и сказала, что та прелесть какая хорошенькая, хоть и совсем не похожа на жужелицу. Потом к ним пришли с визитом другие жужелицы, которые жили под тем же деревом. Они оглядывали девочку с головы до ног, шевелили усиками и говорили: — У неё только две ножки! Жалко смотреть! — Какая странная голова! Фи! Она совсем как человек! Как некрасиво! Жужелице, которая принесла её, Крошка-Лиза очень понравилась сначала, а тут вдруг и она нашла, что та безобразна, и не захотела больше держать её у себя — пусть идёт, куда хочет. И жужелица слетела с Крошкой-Лизой с дерева и посадила ту на ромашку. «Ну и лети себе, — подумала Крошка-Лиза, слегка охрабрев, когда под ногами оказалась земля, — Очень я хотела сидеть с тобой на дереве». Целое лето прожила Крошка-Лиза одна в лесу. Домой-то было не вернуться; уж в очень далеких местах она оказалась. Она сплела себе колыбельку и подвесила под большой лопушиный лист — туда дождик не мог добраться. Ела золотую цветочную пыльцу, а пила росу, которую каждое утро находила на листочках. Так прошли лето и осень; но вот дело пошло к зиме, длинной и холодной. Все певуньи-птички разлетелись, кусты и цветы увяли, большой лопушиный лист, под которым жила Крошка-Лиза, пожелтел, весь засох и свернулся в трубочку. Сама она мёрзла от холода: одежда её разорвалась, а она была такая маленькая — замерзай, да и всё тут! Пошёл снег, и каждая снежинка была для неё то же, что для нас целая лопата снега; мы ведь большие, а она была всего-то с палец. Она завернулась было в сухой лист, но он совсем не грел, и бедняжка сама дрожала как лист. Возле леса, куда она попала, лежало большое поле; хлеб давно был убран, одни голые, сухие стебельки торчали из мёрзлой земли; для Крошки-Лизы это был целый лес. Ух! Как она дрожала от холода! И вот пришла бедняжка к дверям полевой мыши; дверью была маленькая дырочка, прикрытая сухими стебельками и былинками. Полевая мышь жила в тепле и довольстве: все амбары были битком набиты хлебными зёрнами; кухня и кладовая ломились от припасов. Крошка-Лиза стала у порога, как нищенка, и попросила подать ей кусочек ячменного зерна — она два дня ничего не ела! — Ах ты бедняжка! — сказала полевая мышь: она была, в сущности, добрая старуха. — Ступай сюда, погрейся да поешь со мною! Девочка понравилась мыши, и мышь сказала: — Ты можешь жить у меня всю зиму, только убирай хорошенько мои комнаты да рассказывай мне сказки — я до них большая охотница. И Крошка-Лиза стала делать всё, что приказывала мышь, и зажила отлично. — Скоро, пожалуй, у нас будет гостья, — сказала как-то полевая мышь. — Моя соседка обычно навещает меня раз в неделю. Она живёт ещё куда лучше меня: у неё огромные залы, а ходит она в чудесной бархатной шубе. Вот если бы тебе удалось стать её женой! Ты бы зажила на славу! Беда только, что моя соседка слепа и не может видеть тебя; но ты расскажи ей самые лучшие сказки, какие только знаешь. Но девочке мало было дела до всего этого: ей вовсе не хотелось жениться. Ей в сущности и лет-то было всего ничего. А соседкой мыши была кротиха. Она в самом деле скоро наведалась к ним. Правда, она носила чёрную бархатную шубу, была очень богата и учёна; по словам полевой мыши, помещение у кротихи было раз в двадцать просторнее, чем у неё, но она совсем не любила ни солнца, ни прекрасных цветов и отзывалась о них очень дурно — она ведь никогда не видела их. Девочке пришлось петь, и она спела две песенки: «Стрекоза, лети, лети» и «Бродит по крылечку кошка», да так, что кротиха прямо-таки в неё влюбилась. Но не сказала ни слова — она был очень степенной и солидной. Кротиха недавно прорыла под землёй длинную галерею от своего жилья к дверям полевой мыши и позволила гулять по этой галерее сколько угодно. И просила только не пугаться мёртвой птицы, которая лежала там. Это была настоящая птица, с перьями, с клювом; она, должно быть, умерла недавно, в начале зимы, и была зарыта в землю как раз там, где кротиха прорыла свою галерею. Кротиха взяла в рот гнилушку — в темноте это ведь всё равно, что свечка, — и пошла вперёд, освещая длинную тёмную галерею. Когда они дошли до места, где лежала птица, кротиха проткнула своим широким носом в земляном потолке дыру, и в галерею пробился дневной свет. В самой середине галереи лежала мёртвая ласточка; блестящие крылья были крепко прижаты к телу, лапки и голова спрятаны в пёрышки; бедная птица, верно, умерла от холода. Девочке стало ужасно жаль её, она очень любила этих милых птичек, которые целое лето так чудесно пели ей песенки, но кротиха толкнула ласточку своей короткой лапой и сказала: — Небось не свистит больше! Вот горькая участь родиться пичужкой. Хорошо что моему потомству нечего бояться этого. Этакая птичка только и умеет чирикать — поневоле замёрзнешь зимой. — Да, да, правда ваша, умные слова приятно слышать, — сказала полевая мышь. — Какой прок от этого чириканья? Что оно приносит птице? Холод и голод зимой? Много, нечего сказать! Крошка-Лиза не сказала ничего, но, когда кротиха с мышью повернулись к птице спиной, нагнулась к ней, раздвинула пёрышки и поцеловала её прямо в закрытые глазки. «Может быть, эта та самая, которая так чудесно распевала летом! — подумала девочка. — Сколько радости доставила ты мне, милая, хорошая птичка!» Кротиха опять заткнула дыру в потолке и проводила мышь и Крошку-Лизу обратно. Но девочке не спалось ночью. Она встала с постели, сплела из сухих былинок большой славный ковёр, снесла его в галерею и завернула в него мёртвую птичку; потом отыскала у полевой мыши пуху и обложила им всю птичку, чтобы ей было потеплее лежать на холодной земле. — Прощай, миленькая птичка, — сказала Крошка-Лиза. — Прощай! Спасибо за то, что ты так чудесно пела летом, когда все деревья были такие зелёные, а солнышко так славно грело! И она склонила голову на грудь птички, но вдруг испугалась — внутри что-то застучало. Это забилось сердечко птицы: она не умерла, а только окоченела от холода, теперь же согрелась и ожила. Осенью ласточки улетают в тёплые края, а если которая запоздает, то от холода окоченеет, упадёт замертво на землю, и её засыплет холодным снегом. Девочка вся задрожала от испуга — птица ведь была в сравнении с ней просто великаном, — но всё-таки собралась с духом, ещё больше закутала ласточку, потом сбегала принесла листок мяты, которым закрывалась вместо одеяла сама, и покрыла им голову птички. На следующую ночь Крошка-Лиза опять потихоньку пробралась к ласточке. Птичка совсем уже ожила, только была ещё очень слаба и еле-еле открыла глаза, чтобы посмотреть на девочку, которая стояла перед нею с кусочком гнилушки в руках, — другого фонаря у неё не было. — Благодарю тебя, милая крошка! — сказала Ласточка. — Я так славно согрелась. Скоро я совсем поправлюсь и опять вылечу на солнышко. — Ах, — сказала девочка, — теперь так холодно, идёт снег! Останься лучше в своей тёплой постельке, я буду ухаживать за тобой. И она принесла птичке воды в цветочном лепестке. Ласточка попила и рассказала Крошке-Лизе, как поранила крыло о терновый куст и поэтому не смогла улететь вместе с другими ласточками в тёплые края. Как упала на землю и… да больше она уж ничего не помнила и как попала сюда — не знала. Всю зиму прожила тут Ласточка, и Крошка-Лиза ухаживала за ней. Ни кротиха, ни полевая мышь ничего не знали об этом — они ведь совсем не любили птиц. Ласточка рассказывала необыкновенные истории про вечное лето и теплые страны, про то как солнце греет луга и поля, и маленькой Крошке-Лизе казалось, что в темной галерее светлеет и слышен шёпот травы. Когда настала весна и пригрело солнышко, они попрощались. Крошка-Лиза ототкнула дыру, которую проделала кротиха. Солнце так славно грело, и Ласточка спросила, не хочет ли девочка отправиться вместе с ней, — пускай сядет к ней на спину, и они полетят в зелёный лес! Но Крошка-Лиза не захотела бросить полевую мышь — она ведь знала, что старуха очень огорчится. — Нет, нельзя! — сказала девочка Ласточке. — Прощай, прощай, милая добрая подруга! — сказала Ласточка и вылетела на солнце. Крошка-Лиза посмотрела ей вслед, и у неё даже слёзы навернулись на глазах. Чудесное пение раздалось над головой девочки, похожее на звон ручья, и птичка скрылась в зелёном лесу. Девочке было очень грустно. Ей совсем не позволяли выходить на солнце, а хлебное поле так заросло высокими толстыми колосьями, всё равно что дремучим лесом. — Летом тебе придётся готовить себе приданое! — сказала полевая мышь. Оказалось, что соседка в бархатной шубе посваталась за девочку. — Надо, чтобы у тебя всего было вдоволь, а там женишься и подавно ни в чём нуждаться не будешь! — Но я же не хочу, — нахмурилась Крошка-Лиза. — Образумишься, — бросила старуха мышь. Крошка-Лиза пыталась было сбежать, но её заперли в кладовой. И пришлось прясть по целым дням, а старуха мышь наняла четырёх паучих для тканья, и они работали день и ночь. Каждый вечер кротиха приходила к полевой мыши и всё только и болтала о том, что вот скоро лету будет конец, солнце перестанет так палить землю, — а то совсем уж как камень стала, — и тогда они сыграют свадьбу. Но девочка была совсем не рада. Каждое утро на восходе и каждый вечер на закате она выходила на порог норы; иногда ветер раздвигал верхушки колосьев, и удавалось увидеть кусочек голубого неба. «Как светло, как хорошо там, на воле!» — думала девочка и вспоминала о Ласточке; ей очень хотелось повидаться, но Ласточки нигде не было видно: должно быть, она летала там, далеко-далеко, в зелёном лесу! К осени Крошка-Лиза приготовила всё приданое. — Через месяц твоя свадьба! — сказала полевая мышь. Но Крошка-Лиза заплакала и опять сказала, что не хочет жениться. — Пустяки! — сказала старуха-мышь. — Только не капризничай, а то я укушу тебя — видишь, какой у меня белый зуб? У тебя будет чудеснейшая жена. У самой королевы нет такой бархатной шубы, как у неё! Да и в кухне и в погребе у неё не пусто. Тебе стоит поблагодарить меня за такую жену! Наступил день свадьбы. Кротиха пришла за девочкой. Теперь Крошке-Лизе приходилось идти за ней в её нору, жить там, глубоко-глубоко под землёй, и никогда не выходить на солнце, — кротиха ведь терпеть его не могла! А бедной девочке было так тяжело навсегда распроститься с красным солнышком. У полевой мыши она всё-таки могла хоть изредка любоваться на него. Выпросив позволения проститься с ясным днём, она вышла взглянуть на солнце в последний раз. Хлеб был уже убран с поля, и из земли опять торчали одни голые, засохшие стебли. Девочка отошла от дверей подальше и протянула к солнцу руки: — Прощай, ясное солнышко, прощай! Потом она обняла маленький красный цветочек, который рос тут, и сказала ему: — Кланяйся от меня милой Ласточке, если увидишь её! И вдруг чудесное, чистое как ручей пение раздалось над её головой. Крошка-Лиза подняла глаза и увидела Ласточку. Девочка заплакала и рассказала, как ей не хочется жениться и жить глубоко под землёй, куда никогда не заглянет солнце. — Скоро придёт холодная зима, — сказала Ласточка, — и я улетаю далеко-далеко, в тёплые края. Хочешь лететь со мной? Ты можешь сесть ко мне на спину — только привяжи себя покрепче поясом, — и мы улетим далеко от этой кротихи, далеко за синие моря, в тёплые края, где солнышко светит ярче, где всегда лето и цветут чудные цветы! Полетим со мной, милая подруга! Ты ведь спасла мне жизнь, когда я замерзала в тёмной, холодной яме. А я спасу тебя. — Да, да, я полечу с тобой! — сказала Крошка-Лиза, села птичке на спину, упёрлась ногами в её распростёртые крылья и крепко привязала себя поясом к самому большому перу. Ласточка взвилась стрелой и полетела над тёмными лесами, над синими морями и высокими горами, покрытыми снегом. Тут было страсть как холодно; Крошка-Лиза вся зарылась в тёплые перья Ласточки и только голову высунула, чтобы любоваться всеми прелестями, которые встречались в пути. Но вот и тёплые края! Тут солнце сияло уже гораздо ярче, а около канав и изгородей рос зелёный и чёрный виноград. В лесах зрели лимоны и апельсины, пахло миртами и душистой мятой. Но Ласточка летела всё дальше и дальше, и чем дальше, тем было всё лучше. На берегу красивого голубого озера, посреди зелёных кудрявых деревьев, стоял старинный белый мраморный дворец. Виноградные лозы обвивали его высокие колонны, а наверху, под крышей, лепились ласточкины гнёзда. В одном из них и жила Ласточка. — Вот мой дом! — сказала она. — А ты выбери себе какой-нибудь красивый цветок, я тебя посажу в него, и ты чудесно заживёшь! — Вот было бы хорошо! — Крошка-Лиза тут даже захлопала в ладоши. Внизу лежали большие куски мрамора — это свалилась верхушка одной колонны и разбилась на три куска, а между ними росли крупные белые цветы. Ласточка спустилась и посадила девочку на один из широких лепестков. Но вот диво! В самой чашечке цветка сидела еще одна маленькая девочка, беленькая и прозрачная, точно хрустальная. На голове у неё лежал хорошенький веночек, за плечами развевались блестящие крылышки. Это была фея. В каждом цветке живёт фея. «Да она же прямо как я! — обрадовалась Крошка-Лиза. От счастья у неё даже перехватило дух. — Вот это да!» А маленькая фея совсем перепугалась при виде ласточки. Она был такой крошечной, что ласточка показалась ей просто чудовищем. Зато увидав Крошку-Лизу фея слегка приободрилась. — Как же ты на меня похожа, — сказала фея дивным голосом, точно стукнули серебряной ложкой по хрустальной чашечке. Так разговаривают все феи. — А ты чудо как похожа на меня! — воскликнула Крошка-Лиза. — Не останешься ли ты жить здесь? Я очень этого хочу, — попросила маленькая фея. — Да, я останусь, останусь! — воскликнула Крошка-Лиза. Тут из каждого цветка вылетели феи — такие хорошенькие, просто прелесть! Оказывается, Крошка-Лиза всем сразу очень понравилась. Все они поднесли Крошке-Лизе подарки. Самым лучшим была пара прозрачных крылышек. Их прикрепили к спине девочки, и она тоже могла теперь летать с цветка на цветок! Вот-то была радость! А Ласточка сидела наверху, в своём гнёздышке, и пела им, как только умела.