Апельсины

      В этой узкой заваленной снегом долине казалось, что в целом мире не осталось никого, кроме тридцати человек в десяти палатках.       Короткие зимние световые дни тянулись, словно недели. Бойцы разведотряда слонялись внутри лагеря, наслаждаясь покоем в ожидании дня, когда капитан Эрвин отдаст приказ двигаться дальше. Часовые простаивали на постах зазря: опасности было не видать за много вёрст.       — Скучно? — участливо интересовался Леви, вклиниваясь то в одну, то в другую группку лениво перебрасывавшихся шутейками бойцов. — Заняться нечем? Немедленно убрать срач в палатках! Расслабились, освинели!       Бедолаги цокали, вздыхали, но рассасывались и послушно брались за благородный дисциплинирующий труд. Будь его воля, он сорвался бы с места прямо сейчас, продолжил бы вылазку, но Эрвин настаивал:       — Сейчас природа — враг страшнее титанов. То метель, то мороз: люди будут отбиваться от формации и замерзать. Прояви терпение, капрал. Февраль не будет длиться вечно.       И Леви согласен не был. Слабаки, неспособные справится с лёгким ветерком — разве же это разведчики?       — Этот простой истощит наши запасы, — ворчал он, зная, впрочем, что переубедить Эрвина не удастся. — Перемрём, не добравшись до дома, с голоду.       — Паёк рассчитан. — Капитан отмахивался. — Затянем пояса, но переживём.       Леви сдавался. Он прекрасно помнил, каково терпеть голод, такой, когда ты готов грызть собственную плоть. Его не пугала пара урезанных порций — лишь бы отряд держался. Деморализация — титан пострашнее недоедания; а молодые ребята, не успевшие оправиться после кровавых потерь этой миссии, были для него лёгкой мишенью. Для воина простой мучителен.       Больше всех, казалось, маялась Микаса Аккерман. Леви замечал: с каждым днём её лицо смурнело, опускались сильные плечи, глаза темнели тревогой. Глаза, устремлённые лишь на одного человека. Слепой бы заметил — Микаса переживала за Эрена Йегера. Тот бесновался: почему мы стоим, вперёд, перебьём титанов, — хотел домой, хотел продолжить войну. Пускай Леви все эти желания разделял, в сложившихся условиях Эрен его отчего-то нервировал. Глядя, как безвольно волочится за ним бесценная воительница, бриллиант в короне человечества, Леви… злился. На них обоих.       Нестерпимо-красный шарф мелькал между стволов окружавшего лагерь леса, мозолил глаза за трапезой, во время тренировок, собраний, сбора хвороста. Леви скрежетал зубами: на кой хрен она светит повсюду этой тряпкой! Подарок Эрена, посмотрите, пожалуйста, как мы близки. Друзья детства, вашу мать.       Не смеши мои рейтузы, дура, думал Леви. Нужна ты ему, как обезьяне людская грамота. Будь ему до тебя дело, позволил бы он тебе рисковать жизнью в разведотряде? Застряла бы ты сейчас здесь, посреди забытого небесами нигде, таскала бы дрова, собирая занозы, сторожила бы ночами его сон по колено в снегу?       Леви знал, что в гарнизоне и — тем более — в жарнадмерии связи, романы, браки между бойцами — не редкость. Бестолочам, просиживающим штаны в безопасности Центрального города, враг не кажется таким уж беспощадным. Пожалуй, они могут позволить себе даже задуматься о детях. Почему не хотеть для близкого человека такой судьбы? Простой, приятной жизни, службы на уважаемой должности? Зачем тащить женщину, которая заглядывает тебе в рот, навстречу верной гибели?       Внутри, в безопасности городских стен, из Микасы наверняка вышла бы отменная жена. Не то, чтобы Леви разбирался в тонкостях семейной жизни; просто когда дело касалось её, он каким-то образом знал. Ведь Микаса была любящей и верной, вернее самого безотказного оружия. Компас её сердца чётко указывал на истинный север, без сомнений, дрожи, сбоев. Эрен, Эрен, Эрен — всегда.       Леви же в её системе координат был где-то в районе юго-запада. Там, куда она без крайней необходимости даже не взглянет.       Дура.       Леви раздражала глупость. Микаса раздражала Леви.              Надвигалась девятая кряду ночь без продвижения в сторону дома. Перед ужином Эрвин заблаговременно назначил часовых и дежурных, ответственных за поддержание очага внутри палаток.       — Микаса Аккерман. Первый шатёр, — буднично распорядился он.       По позвоночнику Леви сбежал колкий ужас: первый шатёр — это его шатёр.       — Назначь ко мне Жана, — потребовал он, стоило Эрвину занять своё место рядом за импровизированным столом.       — Жан сегодня на посту.       — Тогда Армина.       — Армин дежурил позавчера.       — Тогда…       — Леви, — Эрвин понизил голос и сделал строго-главнокомандующее лицо, — порядок на то и порядок, чтобы его соблюдать. Я не могу перетасовывать людей и оставлять бойцов лишний раз без сна только потому, что тебя кто-то бесит. Хотя, — он деловито помешал хрючево в своей плошке, — свободен Эрен…       — Я понял. — Леви разломил надвое подогретый на костре хлеб. — Ладно. Так сойдёт.       Вернувшись в свою палатку после трапезы и уборки, Леви аккуратно стряхнул нападавший на плечи снег — и нелепо застыл возле входа. Микаса уже сидела у огня, прилежно сортируя хворост.       — Сейчас разгорится, — пообещала она тихим, севшим голосом. — Станет теплее.       Её плечи мелко дрожали под форменным плащом, спутанные волосы липли ко взмокшему лицу.       — Ты нездорова, — сердито заключил Леви.       — Я в порядке.       — Вижу.       — Хорошо.       — Отлично.       В тесной темноте шатра тускло освещённое тлеющими в печке углями лицо Микасы казалось особенно бледным. Леви насилу отвернулся, борясь с захлестнувшим его раздражением, уселся, не разувшись, на своё спальное место. Раздеваться при ней было отчего-то неудобно.       Микаса, впрочем — как всегда — не смотрела на него. Она подбрасывала в огонь дрова, перемешивала угли, мусолила в пальцах кисточки своего красного шарфа. В молчании шли минуты, может, даже часы. Сперва Леви поглядывал на Микасу украдкой, не желая быть замеченным, но, поняв, что в такой темноте она не разобралась бы, куда он смотрит, даже если бы удосужилась проверить, стал задерживаться подольше на её диковинных чертах. Гладкое лицо, изящный разрез глаз. Микаса была похожа на хищного зверька, пригревшегося у очага в человеческом жилище.       — Так странно, — вдруг тихо проговорила она, ни к кому как будто не обращаясь. — Пока мы здесь, титаны будто забыли о нас. А мы — о них.       — Никто ни о чём не забыл, — отозвался Леви. — Будь уверена.       Её обкусанные, заветренные губы дрогнули, глаза погрустнели — странного цвета глаза.       — Знаю.       Леви скользнул взглядом по её сгорбленной спине. Форма на Микасе покрылась прорехами: разошлась по шву куртка на окрепших плечах, кое-где насквозь проносились брюки. Когда Микаса подобралась и протянула ноги к огню, Леви заметил сквозные заломы в её ботинках.       — Микаса, — с досадой позвал он. — Тебе нужна новая форма. Я распоряжусь.       Но она только покачала головой:       — Я ко всему привыкла.       Дура, снова подумал Леви.       — У тебя неопрятный вид.       — Как и у всех, — она пожала плечами. — Разве сейчас до того?       Густой мокрый снег стучал о туго натянутый тент, трещали поленья в огне. Двое молчали — разве что Микаса время от времени шмыгала носом.       Леви — смотрел.       Она была не дурна собой, пожалуй. В другой одежде и при должном уходе её можно было бы даже назвать симпатичной.       — Спокойной ночи, капрал.       — Да, отбой.       Микаса коротко взглянула в его сторону; от её взгляда — незаинтересованного, лишённого любой озабоченности, даже слегка неприязненного — на языке стало горько.       Через день Леви отправился в дозор; переминаясь с ноги на ногу, пронизываемый отвратительным мокрым ветром, он перебирал в памяти все знакомые ему приятные, тёплые вещи. Среди мисок с домашним супом и чистых льняных наволочек неожиданно мелькнули женские руки. Неухоженные, с короткими ногтями, но точно женские. Они бросали короткие пухлые поленья в очаг.       Двенадцатой ночью настала очередь Эрена Йегера стоять на посту.       — Микасу необходимо назначить дежурной. В моей палатке.       Эрвин изумлённо выгнул брови, но вынужден был согласиться, когда Леви вычеканил перечень неоспоримых фактов: Микаса простужена, Эрен проторчит на морозе до рассвета, а эта дура точно пристроится к нему телохранительницей и наутро сляжет с пневмонией — и тогда, окажись рядом кучка титанов, отряду не выжить. Здоровьем таких бойцов, как она, разбрасываются только идиоты.       — Разумеется, она сбежит из любой другой палатки, — раздражённо пояснял Леви. — А я не дам ей улизнуть.       Эрвин кивнул, сдаваясь его рассудительности, а Леви направился к тенту, натянув поглубже капюшон, чтобы скрыться от слишком проницательного взгляда главнокомандующего Смита.       Поначалу Микаса злилась. Её лицо, обычно ничего толком не выражавшее, гневно кривилось.       — Можешь выговориться, — предложил Леви. — Нам здесь всю ночь торчать. И не одну.       — Не одну?! — она уставилась на него, кипя от ярости. — Как это понимать?       — Очень просто. — Леви вытянулся во весь рост под тюфяком, таким грязным, что раздеваться под ним уже не хотелось. — Как твой командующий, я буду следить, чтобы ты не подвергала опасности своё здоровье из-за Эрена.       Он видел, как напряглось, затвердело её тело при упоминании этого имени.       — Я в состоянии оценить риски…       — Ты никогда не была в состоянии оценить риски, когда дело касалось его.       Трескучая тишина наполнила шатёр. Микаса раздувала огонь в еле теплящемся из-за намокших дров очаге. Леви наблюдал. Посмотрев единожды, он уже не мог отвести взгляд. Раз заметив изгиб тонкой брови, выступающие лопатки, беззащитную мягкость мочек ушей — он не мог перестать замечать и другое.       Как Микаса горбилась, стараясь быть ниже, как прятала за уведёнными вперёд плечами отяжелевшую грудь взрослой женщины, словно ей хотелось скрыть, что она выросла. Ото всех — или от одного-единственного друга детства, которому она, может быть, нравилась чуть сильнее, когда была маленькой девочкой. Какой несолдатской, мягкой была её походка. Как она умела смотреть, ласково, как мать, и голодно, как зверь. Как горячий свет от выгорающих углей окрашивал её серые глаза жидким титановым сплавом — сплавом небывалой силы и неизбывной нежности.       Как не умела Микаса жить умом, и как громко говорило её сердце.       — Капрал, — отчаянно прошептала она, не оборачиваясь, — вы когда-нибудь в жизни кого-то любили?       Леви съёжился было неприязненно, но поймал себя на полдвижении. Гордо выпрямился. Даже лёжа, даже в темноте.       — Никогда не мог себе этого позволить.       Микаса обернулась и долго смотрела туда, где он вытянулся в толстую бесчувственную струну. Её взгляд коротко прыгал: наверняка ей ничего не было видно, — ищущий взгляд.       — Другого ответа я и не ожидала.       Она швырнула в очаг горстку тонких сухих веток, и огонь, наконец, занялся как следует.       Леви хотел бы поставить её на место. Он знал все нужные слова. Но — была ночь, и всё вокруг молчало, и пачкать грубостями такую чистую тишину не хотелось. Уцепившись за мысль о тишине, представив себе её, исчерна-синюю, морозную, Леви закрыл глаза.       Проснулся от холода. Распахнул глаза — ничего. Чернь.       Ещё не светало, и в палатке было темно, как под землёй. Леви потребовалось полсекунды, чтобы сориентироваться.       — Микаса! — он вскочил, но тупая боль в обмороженных пальцах ног подсекла его, и он упал на колени; пополз. — Микаса!       Вытянутая вперёд рука встретилась с ненадёжной конструкцией очага, холодной даже по сравнению с окоченевшей ладонью. Огонь погас несколько часов назад. Вставай, приказал себе Леви. Что за идиотизм. Вставай!       Выхватив заткнутый за голенище кроткий клинок, он сжал зубы, собрался, подскочил. Дёрнулся, пошарил пустой рукой, отыскал выход, отбросил полог. Толстый капрон с жужжанием скользнул в сторону, и лунный свет выхватил неправильный треугольник из черноты внутри палатки.       Микаса лежала чуть сбоку, совсем рядом с печью; Леви подавил вздох облегчения, склонился над ней. Дышит. Уснула? На белом, как лунное полотно, лице блестела испарина — в такой мороз… Леви прижал ладонь к её лбу и обжёгся.       — У тебя жар, — пояснил он бессознательной лихорадочной Микасе, — дура.       И прижался ко лбу губами. Просто проверить. Удостовериться.       Горячо.       Её колотил озноб, она коротко отрывисто дышала — хрипло, трудно.       Горячо. Горячо. Дура, дура, дура!       Он прижался к её щеке в неясном неудержимом порыве, скованный в движениях, злой на холод, на Эрвина, на титанов и на долгие чёрные ночи, а больше всего — на себя.       Микаса пахла талой водой. Безобразная красная тряпка на её белой шее пахла Микасой. Леви вдохнул до сверби в носу и застыл от боли в груди, от страха перед этой болью. Она расширялась, набирала вес. Что же это?..             — Эрен.       Леви бы не услышал. Не наклонись он так близко, ни за что бы не услышал, так тихо, совсем без голоса это вышло. Как под диафрагму ударили — он болезненно сдавленно кашлянул, согнувшись до боли в хребте. Уткнулся лбом в её шею — она без сознания, верно? В бреду. Ему просто нужна опора, всего на секунду. Вот сейчас-сейчас он придёт в себя. Только на мгновение, Микаса, чуть-чуть побудь опорой для меня. Побудь для меня.       — Эрен, — позвала она снова.       — Да, — Леви подавился этим маленьким словом, выхрипел его. — Я тебе помогу. Спи.       Задержав дыхание, он обхватил Микасу обеими руками, перенёс на своё спальное место. Плотно укутал и приступил к разведению огня.       Наутро он первым делом отправился к Эрвину. Глвнокомандующий был чисто выбрит и гладко причёсан, как всегда.       — Нам нужно отправляться, — твёрдо заявил Леви.       На удивление, сегодня Смит не стал с ним спорить.       — Пожалуй. Метели сходят на нет, не думаю, что нас ждут новые заморозки. Отправимся завтра, доберёмся до дома за пять дней.       — Сегодня. — Леви упёрся ногами в промёрзшую землю, готовясь стоять на своём насмерть. — Сократим привалы вдвое, управимся в три дня.       Эрвин молча смотрел на него. Ждал аргументов.       — Люди заболевают от переохлаждения. Не начнём двигаться сейчас — потащим на себе ещё больше больных.       — Кого, например?       Леви поджал губы. Проницательный взгляд голубых глаз смущал.       — Кто заболел, капрал? — повторил он вопрос.       — Бертольд кашлял, и Армин, и Саша с несварением, и, — в горле пересохло, — Микаса Аккерман. Ей совсем плохо.       — Ладно, — после паузы кивнул командир. — Ты прав.       Леви с облегчением смотрел, как строятся в шеренгу похожие на замерзающих бомжей разведчики. Бедняги получили неплохой урок: служба в разведотряде — это не только сражения и геройство. Это ещё и тяжёлые нудные недели без возможности принять ванну и сменить портки, среди рож сослуживцев, от которых начинает подташнивать уже на третий день.       Среди пободревших обветренных лиц он искал красный нос, укутанный в красный шарф.       ***       Штабную крепость обогревали, не жалея дров. В камины и печи летели завшивевшие спецовки, стоящее колом нательное бельё, задубевшие от засохшей крови и грязи плащи. Разведчики толкались в очередях на помывку и на выдачу нового обмундирования. Вымытые и приодетые тоже не сидели без дела: по специальному поручению капрала Аккермана им предстояло отдраить каждый сантиметр посеревших от пыли полов.       Несколько комнат на втором этаже выделили под лазарет. Там приходили в себя недолечившиеся раненые и простуженные. Леви заглянул их проведать — так, через приоткрытую дверь. Мужчины гоготали, резались в карты, бузлили горячее вино; в их импровизированных палатах стояла духота и вонь, ещё при таком шуме — невыносимая. В гуле низких грубых голосов звенел один юный — Леви морщился, слыша его.       Комната Микасы в противоположном конце коридора была тихой, как ночь.       Леви не смотрел, когда Ханджи раздевала её, чтобы помочь вымыться. Не смотрел на выпростанные из-под одеяла оглённые бёдра в нежном хлопке сбившейся ночной сорочки. На мягкую вздымающуюся в хриплых лихорадчных вдохах грудь — не смотрел.       Только на кромку подрагивающих во сне ресниц. На мочку уха, мягкую линию челюсти, вогнутую переносицу, напыление нездорового румянца на щеках.       — Чего пялишься, не заразная она, — Ханджи сунула ему в руки комок Микасиных вещей. — Не брезгуй. Двухсторонее воспаление лёгких, только и всего.       — Титанов ты сиськой кормить готова, а пневмония у лучшего бойца человечества — только и всего?       Очкастая фыркнула:       — Женский организм сильнее, чем ты можешь себе представить. Ей надо восполнить витамин С и отдохнуть как следует. Будет лучше новой.       Из комка слипшейся ветоши — некогда формы Микасы — Леви двумя пальцами выудил красную тряпку.       От злости не спалось. Леви искал и не находил виноватых, путался в аргументах и простынях, ворочался и пинался в постели. Если бы Леви был на чужом месте, на месте другого, он не дал бы этой поехавшей… Микасе. Не дал бы Микасе так запустить себя. Заболеть, замкнуться в себе, ссутулиться. Он разглядел бы её чувства и ответил на них с жаром, способным расплавить титанью плоть. Посреди вечной битвы и смерти — почему не быть любви? Последней, может быть, в мире любви?       Леви не мог себе её позволить — и злился, что могущий не пользовался шансом.       Он сел в кровати.       Брошенный на изножье шарф выбивался из аккуратной чистоты его комнаты. Пятно красного на белом, неуместное, неопрятное. Леви сорвал это позорное знамя с перекладины, замахнулся, чтобы швырнуть — и… прижал к лицу. Вдохнул, закрыв глаза, открыв рот. Ворсистая ткань липла к коже, раздражала, щекотала, пахла. В висках, в паху, в груди ухало и бахало, Леви скорчился под этими ударами, откинулся на спину.       Он не знал, что плоть тяжелеет так. Что бывает такая жажда, что тело так просит, так скулит. Он сжал зубы, пряжа жалобно скрипнула между ними. Если бы Микаса позвала его по имени тогда. Хоть когда вообще, но тогда — особенно. Если бы это он, Леви, был ей нужен в минуту слабости. Если бы за ним она шла в пургу, в реку, в битву, в пасть чудовища. Вся сила, вся кроткая красота, вся терпеливая и преданная любовь мира была бы в его руках.       Леви не стремился ничем обладать и не хотел обременить никого, но если бы…       Касаясь собственного дрожащего в горячке тела, он представлял разметавшиеся по белому пятну лунного света волосы цвета живой плодородной земли, налитые плавленым хромом раскосые глаза и приоткрытые искусанные губы, шепчущие его имя.       ***       Леви заглянул в её комнату ненароком: шёл мимо в уборную. Та, что на его этаже, была неуютной, и остальные, поближе к его комнате — тоже. Кто виноват, что этой дуре достался самый чистый клозет?       Дверь была открыта настежь, словно Микаса кого-то ждала.       В скупеньком свете сальной свечи она казалась почти здоровой. Она сидела, подложив под спину подушку. В руках у неё поблёскивала гладким боком большая луковица; Микаса надрезала её пахучую мякоть, снимала слой за слоем и отправляла в рот. Лицо её тоже блестело — от льющихся градом слёз.       Леви замер в проходе, не решаясь войти: он не успел умыться и вымыть руки и был уверен — стоит ему подойти чуть ближе, Микаса учует, чем он занимался, заметит невидимые красные ворсинки на его лице.       — Ты что делаешь? — гаркнул он. Резче, чем хотел.       — Ем, — Микаса болезненно сипела.       — Лук?       Она перевела на него взгляд; Леви сфокусировался на её правой щеке, распопереченной полосой старого светлеющего шрама.       — Ханджи сказала, мне нужен витамин С. В кладовой не было больше ничего подходящего.       Леви нахмурился:       — Вонь невыносимая.       — Это она подняла вас среди ночи?       — Да.       — Что ж. — Микаса вытерла сырые щёки. — Придётся потерпеть. На оставшихся нам землях всё равно больше ни черта не растёт.       Она поднесла руку к лицу, поправить шарф — привычный жест, неприменимый к её голой шее. Лицо Микасы на мгновение болезненно скривилось — и тут же разгладилось снова. Она вновь принялась отделять от луковицы слезоточивые полусферы и, казалось, забыла о чужом присутствии.       ***              — Откуда? — Ханджи попыталась ухватить лямку его вещмешка. — Куда?! Где был три дня?       — Нос свой кривой не суй, — предупредил Леви, — сломаю.       Он спешно протопал вверх по лестнице, зорко поглядывая по сторонам. Нельзя было допустить, чтобы стервятники сбежались на запах — а пахло уж наверняка на весь замок. Учуют — точно глотки друг другу перегрызут за дольку. Особенно Саша.       Об апельсинах даже в Митре едва ли слышал каждый третий, каждый пятый, может, видел их во сне. Леви почти пришлось прикончить добрых десять процентов человечества ради этих оранжевых шариков.       Микаса ещё спала. Спали все — кроме Ханджи, разумеется, но она больная на голову и не в счёт; наверняка даже не ложилась.       Леви сгрёб с тумбочки сухие луковые фантики, собрал в платок и спрятал в карман. Микаса не просыпалась. Он не смотрел на неё изо всех сил.       Осторожно развязав мешок, он вынул сперва его — выстиранный и заштопанный верными пальцами талантливого военного шарф. Бережно пристроил его на место луковой шелухи, замешкался на секунду, чуть не споткнувшись взглядом о безмятежное расслабленное лицо, к которому так не шёл красный цвет. Напоследок пробежался пальцами по стежкам на пряже; больше она не пахла ничем.       А потом Леви резко перевернул раскрытую сумку, и на колени Микасы посыпались апельсины. Спелые, ароматные, готовые лопнуть от сочной диковинной сладости. Невиданное богатство. Они застревали в складках одеяла, отскакивали от матраса. Множество драгоценных мячиков.       — Капрал! — С присвистом воскликнула Микаса, проснувшись. Радостно вскрикнула, счастливо, как задаренный угощениями ребёнок. — Где вы?.. Где нашли?       Она улыбалась — улыбался её голос. Леви поднял взгляд — и опустил руки.       Микаса улыбалась, обеими руками вцепившись в тряпку.       — Я думала, что потеряла его.       Рыжие шарики на белом, белые руки на красном.       — Спасибо, Капрал!       Леви кивнул и сделал шаг назад на негнущихся, словно отмороженных ногах.       Он чуть не убил за них. Он загнал лошадь. Он спешил, он искал, он достал.       Микаса откинула в сторону одеяло, и апельсины с глухим стуком посыпались на пол. Она не взглянула на них ни разу.