Когда ты улыбаешься

Паркинсон никогда не нравилось, как Грейнджер ведёт себя, как говорит, как ходит. Никогда не нравилось, как она поднимает руку в классе, как срывает слова с губ, не давая им ни секунды осесть в тишине. Годы шли, но отвращение не утихало, только странно трансформировалось, извивалось, оставляя что-то липкое внутри. Она видела, как Гермиона сидит в библиотеке, склонившись над учебником, как накручивает на палец прядь волос, не замечая этого, как прикусывает губу, погружённая в текст. Пэнси всегда смотрела дольше, чем следовало бы. Она думала, что её раздражает один этот жест — лёгкое касание зубов к коже, но стоило взгляду упасть на горловину Грейнджер, когда та запрокидывала голову в смехе, как всё внутри переворачивалось. Поттер что-то шутил, Уизли давился едой, а Грейнджер смеялась так, что пальцы у Паркинсон нервно сжимались. Звуки заглушались, всё сводилось к одному — к ней. Каждый раз, когда ты улыбаешься, я теряю дар речи. Чушь. Глупости. Но каждый раз, когда она ловила этот смех, мир переставал существовать. Грейнджер сводила её с ума. Пэнси ловила себя на том, что ищет её среди толпы в коридоре, высматривает в Большом зале, задерживает взгляд на раскрытых книгах, с которых Гермиона не поднимала глаз. Она раздражалась. Обижалась. Ненавидела. Ненавидела, когда Гермиона закидывала волосы за плечо, ненавидела, когда приподнимала брови, спрашивая Поттера что-то всерьёз, ненавидела, когда закатывала глаза на слова Уизли. Но больше всего ненавидела то, как сердце пропускало удар, когда Грейнджер вдруг смотрела прямо на неё. Просто смотрела. Никакого вызова, никакого высокомерия — только лёгкая, почти ненамеренная задержка взгляда. Внутри что-то сжималось так, что дышать становилось невозможно. Слизерин пустеет. Не сразу, не резко, но она замечает. Первый раз — когда заходит в гостиную и видит, что Драко сидит отдельно. Второй — когда Тео что-то говорит, а Блейз не смеётся. Третий — когда смеяться перестаёт она сама. После миссии Малфоя меняется не только он. Меняется всё. Разговоры глуше, взгляды осторожнее, а в воздухе повисает что-то, от чего пересыхает в горле. Драко больше не слушает, когда она говорит. Тео больше не дразнит её, когда она раздражается. Блейз больше не хлопает её по плечу, когда проходит мимо. Тишина давит. С каждым днём сильнее. Пэнси пробует отмахнуться, будто это что-то временное, будто скоро всё вернётся, но проходит неделя, потом две, и она понимает — назад дороги нет. Слизеринцы теперь чужие. Или, может, чужая она. Грейнджер проходит мимо, и Паркинсон чувствует это сразу. Не поворачивает голову, не ловит взгляд, но знает — Грейнджер рядом. Раньше это раздражало. Раньше Грейнджер казалась упрямой, раздражающей, пронзительной. Теперь — далёкой. Слишком правильной, слишком честной, слишком чистой. Глупая грязнокровка. Глупая, недосягаемая Грейнджер. В Большом зале шум, но её он почти не касается. Пэнси ест медленно, механически. Слушает Блейза, не слушая. Драко даже не делает вид, что здесь. Тео что-то говорит, но её это не волнует. За столом гриффиндорцев тоже шумно. Пэнси не смотрит, но знает — там весело. Поттер жестикулирует слишком резко, Уизли ест слишком жадно, а Грейнджер ворчит слишком ожесточённо. Всё, как всегда. Всё, как раньше. Но теперь это в другой жизни. Пэнси поднимает взгляд и встречается с глазами Грейнджер. Раньше она бы отвернулась, закатила глаза, бросила что-нибудь резкое. Сейчас не делает ничего. Грейнджер смотрит долго, пристально. Разбирает её, видит насквозь. Во рту пересыхает.

***

Запах зелья — едкий, приторный, с нотками чего-то мшистого. Выветривается плохо, забивается в волосы, оседает на пальцах. Пэнси зачерпывает жидкость длинной ложкой, мешает, отслеживает, как цвет меняется от болотного до густого рубинового. Всё правильно. Воздух тяжёлый, прогретый. В классе шум, но в паре — тишина. Грейнджер напротив. Раньше это раздражало, доводило до ярости. Сейчас ничего. Странно, что Снейп распределил их вместе. Возможно, ошибка. Возможно, попытка. Но Пэнси уже всё равно. Гермиона дышит ровно, иногда стряхивает прядь волос, иногда перечитывает инструкцию, потом вновь скользит в её сторону, изучает. Пэнси замечает это сразу, но не подаёт вида. Интересно, зачем. Интересно, когда это началось. Пэнси не помнит того момента, когда её лицо, её поведение перестали быть чем-то ненавистным в глазах Грейнджер. Но она точно помнит, как много лет назад в этих глазах было только отвращение. Гнев. Презрение. Всё то, что Пэнси ощущала на себе при каждом взгляде. Она помнит каждый жест, каждое слово, каждый холодный взгляд, который был направлен на неё. Но сейчас? Сейчас нет этого. Не смей смотреть так. Не смей заглядывать глубже. Эти мысли роятся в голове Паркинсон, но она не двигается, не меняет позы. Она чувствует взгляд Грейнджер, даже если та не смотрит в ответ. Это странное чувство. Вроде бы ничего не происходит, но напряжение всё растёт, несмотря на внешнюю тишину. Стеклянная колба. Она почти сливается с деревом стола, вбирается в него. Пэнси осторожно прижимает её кончиками пальцев, ощущая тепло. Мысленно она отмечает, как стекло отдаёт ей свою прохладу, а потом снова согревается от её прикосновения. Медленно, с лёгким напряжением, она сжимает колбу, ощущая её хрупкость, её тонкость. Слушает, как стекло трещит, когда её пальцы мягко давят на него. Это успокаивает. Успокаивает, как всегда успокаивало что-то маленькое и хрупкое, что невозможно сломать слишком быстро. Но она знает, что и это рано или поздно сломается. Грейнджер застывает. Рука зависает над котлом. Губы приоткрыты, она собирается что-то сказать, но слова не торопятся вырваться. В её голове спор. Она взвешивает слова, раскладывает их на части, пытается выбрать правильное, точное. Пэнси не понимает, почему это так важно. Почему всё, что она говорит или делает, для Грейнджер вдруг становится таким важным. Но она не спрашивает. Не смотрит. — Ты хорошо варишь, — наконец говорит Грейнджер, и голос её кажется таким же холодным, как и всегда. Но слова чёткие. Без иронии. Пэнси поднимает глаза. Не сразу, не мгновенно. Её взгляд встречает Грейнджер, но внутри ничего не меняется. Нет этого момента осознания, нет удивления. Это просто данность. Грейнджер сказала это. Прямо сейчас. И Пэнси ничего не может с этим сделать. Она моргает. Чуть склоняет голову, анализируя ситуацию. В первый раз за этот день на её губах появляется улыбка. Конечно не настоящая. Просто фальшивая игра. Но её нельзя скрыть. И, может быть, именно поэтому она улыбается. Отражение в котле смазанное, расплывчатое. Чужое лицо, чужие губы, чужие глаза. Твои. Пэнси моргает. Отражение не исчезает. Она снова смотрит на себя. Это не так. Это ошибка. Глупость. Не может быть. Грейнджер не должна смотреть на неё так. Не должна разглядывать, искать в её глазах то, чего не должно быть. Слишком смело. Слишком неправильно. Пэнси вдыхает. Тихо. Медленно. Она чувствует, как её пальцы всё ещё касаются стеклянной колбы. Давление лёгкое, едва ощутимое. Колба не хочет ломаться, не хочет крошиться. Но она будет. Отражение дрожит в воде. Не исчезает. Всё так же чужое. Всё так же чужое, как и в первый раз. Ты улыбаешься. Я ненавижу себя за это.

***

Хогвартс теперь был лишь тенью самого себя. Прямо перед Пэнси стоял лабиринт из разрушенных коридоров, заполняемых дымом, запахом гари, пыли, крови. Камни под ногами скользкие, расколотые, тёплые. Страх заполнил замок быстрее, чем тьма. Шаги по коридору были неуверенными. Она не могла слышать своего дыхания среди грохота вокруг. Тело было пустым. В нём не оставалось ни сил, ни чего-нибудь иного. Осталась только боль, которая пульсировала в висках, и мысли, мечущиеся туда и сюда. Пэнси не могла убежать. Не сможет, и что бы ни случилось, она будет идти до конца. Каждое движение выводило её всё дальше в этот ад, и страх был как туман, который становился всё гуще. Вдруг её взгляд упал на одного из студентов. На секунду она увидела лицо, и узнала Грейнджер. Казалось бы, она должна была бы чувствовать презрение или неприязнь, но сейчас было что-то другое. Грейнджер была не просто ещё одной жертвой. Она была в центре этой битвы, и несмотря на грязь на лице, измученность тела и ободранную одежду, что-то в её взгляде не давало Пэнси возможности отвести глаза. Эта стойкость, эта решимость бороться до конца, несмотря на всё… Это было нечто, что Паркинсон видела только у тех, кто готов был умереть за свою веру, за то, во что они верили. Грейнджер не боится смерти. Она была готова встретить её с открытым взглядом. И Пэнси отчаянно желала быть такой же. Звуки битвы становились всё ярче. Когда она пыталась сосредоточиться, они становились оглушительными — крики, взрывы, шипящие заклинания, которые резали воздух, как лезвия. Пэнси вжалась в стену, пытаясь скрыться от них. Она должна была найти Драко. Это был единственный человек, за которого она могла бороться. Наконец, она увидела его. Драко стоял возле окна, глаза сузились от напряжения, руки крепко сжимали палочку. Он был таким же, каким она его всегда видела — холодным, уверенным, с сильным выражением на лице, как будто его что-то бесконечно тревожило. Но в этих глазах была не просто тревога — в них было что-то глубже. Страх. Он заметил её. Взгляд их встретился, и на мгновение мир вокруг них исчез. Пэнси почувствовала, как его взгляд пронизывает её, как её сердце сжалось от того, что она не могла сказать ничего утешительного. Никогда не могла. Но в этот момент что-то произошло. Прежде чем она успела понять, что это, Драко исчез за поворотом. Мрак. Бой закончился. Но её чувства не могли этого осознать.

***

Когда Паркинсон подошла к залу суда, она почувствовала, как тяжесть в её груди давит на её лёгкие, на мгновение становится трудно дышать. Вся эта комната казалась какой-то другой, отрезанной от мира, наполненной пустыми взглядами и холодом, что исходил от каждого взгляда, скамьи и кресла. Министерские чиновники сидели в своих креслах, с трудом скрывая презрение в глазах. Они смотрели на неё, как на нечто, не заслуживающее ни внимания, ни даже жалости. Все эти слова, которые она могла бы произнести, не имели значения. Они уже приняли своё решение. Они видели её в тени, в её страхе, в её замешательстве. И никто не думал, что Пэнси может быть чем-то большим, чем просто частью той силы, которая принесла страдания. Никто не верит. Никто не поверит. Она — не человек. Она — тень великого страха. Каждое слово — пыль. Каждое оправдание — яд. Внутри неё было как в пустом сосуде — ничего, ни слов, ни надежды. Она знала, что никто не услышит, никто не поверит. Все уже сделали выводы. Тогда она услышала голос. — Пэнси не виновата, — прозвучало чётко и уверенно. Грейнджер стояла с гордо поднятой головой. Все взгляды переместились к ней. Слова, которые она произнесла, прозвучали как гром среди тишины. Пэнси застыла. Она знала, что никто, абсолютно никто, не станет заступаться за неё. И уж точно не Грейнджер. Но Грейнджер сказала это. Не просто сказала, а сказала так, как если бы она была готова сражаться за неё. Пэнси почувствовала, как её грудь сжалась, а затем раскрылся какой-то неведомый простор. Она не знала, как отреагировать. В её голове и сердце было пусто. Грейнджер повернулась к министерским чиновникам. Она не просила. Она требовала. — Пэнси была лишь частью той боли, которая пришла в этот мир. Она больше не хочет быть в этом. И если вы хотите судить её за то, что она стала жертвой, вы не увидите ничего, кроме ещё одной крови, пролитой в этом зале. Словно мир вокруг сжался. Паркинсон ощутила, как вдруг, несмотря на всю свою слабость и страх, что-то сильное и тёплое проснулось внутри неё. Это не было чувством благодарности. Это было ощущение, как если бы её душу вдруг кто-то взял в свои руки, несмотря на всю её грязь и отчаяние. И Грейнджер, стоящая перед министерскими чиновниками, улыбнулась. Не широко, не театрально. Эта улыбка была тихой, невидимой, едва заметной, но в её глазах был свет. Тот свет, который Пэнси не замечала раньше. Ты вновь улыбаешься.

***

Прошло несколько лет с тех пор, как Пэнси покинула Хогвартс, оставив позади все это безумие и отчаяние. Лондон стал её новым домом — городом, который мог бы стать убежищем, если бы не темные тени прошлого, что прятались за каждым углом. Она продолжала работать в аптеке, тихо и без лишних слов. Люди её не замечали. Это устраивало Пэнси. Она не искала общество. Её жизнь состояла из дней, наполненных запахом трав и редких случайных встреч с теми, кто, как и она, избегал других. Всё изменилось в тот день, когда она пришла в книжный магазин. В темных коридорах среди полок с книгами, на которых пылилась память, она увидела её. Гермиону. Внешне она не изменилась. Всё та же уверенная походка, всё тот же взгляд, полный решимости. Но когда Гермиона заметила Пэнси, её лицо озарила та самая улыбка, которую Паркинсон так хорошо запомнила. Улыбка, что когда-то вызывала в её душе смесь раздражения и желания победить. Но теперь это было не так. Гермиона подошла, не колеблясь, и, как и прежде, её смех был ярким, искренним. Даже сейчас она оставалась собой. Пэнси замерла, не зная, что делать. — Паркинсон, — сказала Гермиона, её голос был мягким, без ожидаемого презрения. — Давно не виделись. И Паркинсон почувствовала, как её грудь сжалась. Всё её тело напряженно, как натянутая струна. Она не хотела этого, но на лице, несмотря на весь её холод, появилась лёгкая улыбка. Это было странно. Почему она ощущала такое облегчение? — Ты тут часто? — Гермиона продолжала, не давая Пэнси времени на размышления. Пэнси кивнула, её голос с трудом прошёл через стиснутые зубы. — Да, я… работаю рядом. Гермиона подняла брови, затем взглянула на неё с удивлением, но, похоже, не из-за того, что Пэнси всё ещё стояла на месте, а потому, что Пэнси вообще здесь была. — Ты не рассказывала, что вернулась в Лондон, — сказала она, не в силах скрыть удивление в голосе. Пэнси вновь почувствовала, как какое-то неведомое чувство пронизывает её. На секунду ей показалось, что все её старания убежать от прошлого, все эти годы, скрывающие её от всех, — всё это не имело смысла. Гермиона была рядом. И с каждым её словом Пэнси ощущала, как тени прошлого рассеивались. — Я… не думала, что мне это нужно, — ответила Пэнси, её голос дрогнул. — Но… я привыкла. Гермиона не ответила сразу. Она просто стояла рядом и смотрела на неё, не торопясь с выводами, не делая суждений. Паркинсон была на грани. Что-то в её глазах стало мягче, не таким строгим, как раньше. Даже если она не станет частью жизни Гермионы, она уже не боится быть рядом. В течение нескольких недель они начали встречаться. Иногда это были тихие кофейни, иногда — старые улицы Лондона, где ни один знакомый взгляд не мог их найти. Разговоры начинались с книг, которые они обсуждали, и с воспоминаний о школе. Обе пытались найти тот момент, который привёл их сюда, в этот момент, в этот город. Обе боялись сказать то, что тревожило их на самом деле. Пэнси больше не видела врага в Гермионе. Она не замечала той непобедимой враждебности, которая когда-то сводила её с ума. Сейчас Гермиона была просто человеком, который остался неизменным, несмотря на всё. И, несмотря на годы, прошедшие с последней их встречи, она по-прежнему была той, кто могла быть рядом, не ожидая ничего взамен. Иногда, сидя в кафе за чашкой чая, Пэнси ловила себя на мысли, что больше не боится. И это осознание приходило с каждым разговором, с каждым взглядом, который они обменивались. Даже если между ними не будет больше ничего, она уже не боится быть рядом. Она хочет быть рядом. Они сидят за маленьким столом в углу кафе. За окном льёт дождь, капли бегают по стеклу, оставляя следы. Гермиона что-то рассказывает, её голос мягкий и уверенный. Она улыбается, а потом смех заполняет пространство между ними, звучит легко и беззаботно. Это не смех, который Пэнси когда-то слышала от гриффиндорцев, с насмешкой и осуждением. Это другой смех, тёплый и искренний, от которого у Пэнси замедляется дыхание. Она смотрит на неё. В первый раз за долгое время, Пэнси ощущает, как уголки её губ едва приподнимаются. Паркинсон не может понять, почему её так тянет смотреть на неё, почему эта улыбка ощущается как нечто привычное и родное. Она смотрит в карие глаза Грейнджер. Тёплые, с лёгким оттенком орехового, в которых можно утонуть, не осознавая этого. В них есть что-то скрытое, неподдельное, что излучает нечто большее, чем простое любопытство или интерес. Глаза Гермионы заставляют забыть, что существует мир за пределами этого маленького кафе. Её взгляд снова и снова тянет к ним. Гермиона не отворачивается. Она смотрит в ответ, не избегая, не пряча взгляд. Эти глаза говорят больше, чем слова. Они открывают перед Пэнси новый мир, мир, в котором нет места прошлым обидам и страхам. Мир, в котором всё возможно. Всё, о чём она так давно мечтала. Пэнси моргает. Странное ощущение, как от прикосновения чего-то давно потерянного. Она не должна была бы так думать. Не должна позволять себе такие мысли. Но это ощущение не проходит. — Ты улыбаешься.