You're that little ray of sun that burns me and blinds me with
With all your light
My candle glows brightly but yours outshines me
Blind me with your light
Ли Феликсу 22 года.
Из этих 22-х лет без двух дней год он спит с дизайнером нижнего белья.
Дизайнером белья высшей художественной ценности. Работающего ни мало ни много в Victoria's Secret.
Это маленький секрет Феликса, который никогда не будет открыт общественности. Потому что сам Феликс работает там же — непорочным ангелом, лицом бренда.
Ли Феликсу 22 года.
Он хрипит низко и задушенно, как в последний миг жизни, захлебываясь в собственной слюне от коротких и быстрых толчков сзади — у него нет сил сомкнуть губы и стать тише, пока поясницу печет от влажных ладоней, а все между бедер гудит. Ему жарко и скользко снизу, а в бессознательно сжимающих край стола пальцах от напряжения прохладцей оттекает кровь.
Он почти готов умереть вот так - перегнутым через столешницу и с полуспущенными брюками - лишь бы не чувствовать подступающий иссушающий оргазм. Его уже расплавило, как свечу, в покорно-теплый прозрачный жидкий воск. Насколько жалким он будет, если между его ягодиц еще раз так мазнет головка? Насколько громко заскулит, если между сдвинутых плотно бедер толкнется длинный узкий ствол, если головка упрется в пусто-мягкие яички?
Очень — жалким, громким, умоляюще-хриплым. Беспомощным и раскалывающимся трещинами. Уничтоженным.
Феликсу прекрасно знакомо, насколько жалким. Ему очень любят это в красках и с самую малость ехидной улыбкой описывать. Когда снимают с кожи врезавшиеся бретели и кружево, отскребают и смывают бережно следы проведенного вместе времени, оборачивают в легкую ткань и обнимают — шепчут заземляюще (и, да — поощрительно, хваля) на ухо.
Ли Феликсу 22 года.
Он категорически непричастен к скандалам любого толка, и ширпотребные интернет-издания пишут о нем до тошноты скучные заметки.
"22-летний Феликс Ли – один из самых молодых ангелов. Юному австралийцу удалось проделать стремительный путь от обычного школьника до звезды подиума" — в обзоре моделей наступающего года.
Феликс умеет солнечно улыбаться, а еще — представительно, и приятно-вежливо, и застенчиво, если нужно обаять камеру, и благодарно. Потому что либо ты в их сфере и заодно с большой командой, либо вне их сферы. Особенно большой опыт у него в улыбках усталых. Он тренируется и тренируется, работает и работает, он несется все время в интенсивном режиме по беговой дорожке плотного расписания, и хорошо справляется. Гордится собой. Феликс замечательно владеет своим телом, если говорить о том, как профессионально им пользуется. И прекрасно владеет им, самим собой, если говорить о том, как чувствует изнутри, но
это не касается его работы.
Когда Феликс становится на каблуки и идет к подиуму, его тело, белое и сияющее от макияжа, ощущается пластиковым.
Ли Феликс — манекен для модных показов.
Хёнджин часто говорит ему: ты не манекен, Феликс. Ты марионетка.
Моя куколка.
[ blind me ]
Помимо тренировок для поддержания себя в достойной форме, непосредственно рабочих выходов на подиум и под камеры, примерок, подготовки к выступлениям и миллиона других вещей, сопровождающих жизнь модели, в расписании Феликса выделены часы личного времени.
Всем нужно расслабляться и правильно отдыхать.
Хван Хёнджин носит уютные свитера и худи оверсайз (а еще береты! Не иронично! Когда Феликс увидел их в гардеробном шкафу, он настолько завис, что даже не смог выдать приличную шутку про художников и их стиль). Он всем собой источает приветливость, неподражаемо дурачится по любому поводу, фотографирует в каждый удобный случай очаровательные мелочи, ловит Феликса в объектив своей камеры, как в ловушку, ослепляя вспышкой.
Хёнджин считает Феликса самым очаровательным существом в мире, выделяет среди своих муз и посвящает ему нарисованные подсолнухи.
Он идеально подходит для нахождения приюта уставшему разуму.
Феликс веселился, когда спустя пару робких, невинных и солнечных свиданий (храни боже анонимные сайты знакомств) они сначала столкнулись на работе — в рамках одной коллекции — и тем же вечером на вечеринке.
Действительно очаровательное совпадение.
Это была кинки-вечеринка с маскарадным дресс-кодом. Хёнджин, заправляя за ухо тонкую прядь, сказал: решил помянуть былое, давненько не выбирался никуда фотографом. На нем все еще чувствовалась сладкая, как патока, дружелюбность, но было ощутимо меньше, чем обычно, одежды, дающей воображению простор. Феликс отвлек его от съемки на несколько минут (почти сорок, судя по недовольному стуку и возмущениям в двери уединенной комнаты, которых в зоне той вечеринки по какому-то недоразумению было всего две) и в эту, пятую ровно встречу, на секс-вечеринке, неуклюже, но как можно более смело соблазнил, называя господином дизайнером и прося снять с себя мерки.
На следующее утро Феликс пунцово смущался за завтраком, не привыкший к кофе настолько горькому и к комплиментам севшему после вчерашнего голосу. Он итак-то непропорционально грубый.
Хёнджин сказал ему: он не грубый, Феликс.
Он охуенный. Это звучит горячо.
Феликс спрятал пятнышки веснушек в чашку и почти задымился от удовольствия.
[ blind me ]
Как интимный фотограф на элитных вечеринках города Хёнджин известен, но вот действительно хорош он, как доходят до Феликса пересуды в комментариях, в качестве гритера.
Феликс залипает на пару его видеовизиток со страниц вечеринок нелепо долго. Хёнджин подъезжает забрать его на свидание, Феликс смотрит на его руки, и чувствует скручивающиеся внутри тесные кольца, представляя перчатки, оборачивающие пальцы в черную прохладную кожу. Хёнджин смеется мелко, смахивая ему со щеки мазок соуса, Феликс думает, как он мог бы стирать с его лица теплый клейкий потек семени. Хёнджин обнимает его в постели, бережно целуя шею. Феликс выгибается коротким рывком, распахнув глаза в темный потолок, дышит с поскуливанием, чувствительный до неловкости, и — боится попросить.
Визитка Хенджина обещает сопровождение в мир неповторимых ощущений. Связывание, асфиксия, воск, игры с температурой.
Хёнджин обещает быть заботливым и не обещает быть нежным.
Феликс хочет, чтобы Хёнджин не был нежен с ним.
Он хочет, чтобы его тело принадлежало этим рукам, и ломалось в уродливом удовольствии, которое не положено испытывать непорочным крылатым ангелам.
[ blind me ]
Хёнджин, когда допытывается до глубины стыда Феликса, улыбается сладко, гладит по щеке.
И, блять, запрещает ему приходить на вечеринки, где он работает.
Там всегда много посторонних, за год их отношений карьера Феликса приобрела вид мечты любого стажера в модельном агентстве, его репутация не должна подвергаться риску, а глаза, очевидно, виду Хёнджина, на котором со всех сторон виснут влюбленные посетители экшена.
Феликсу это объясняют: потому что одна часть личной жизни не должна смешиваться с другой.
Но он ведь смешивает белый воск с золотым на коже?
На работе и на их сессиях Хёнджин сосредоточенный и невозмутимый одинаково.
Феликс видит его таким в офисе иногда, вместе с менеджером. Чаще — в затемненной гостиной, в черных перчатках, с прохладным голосом. Наедине. В тесном пространстве их игры, которую не нарушить снаружи.
Феликс хотел бы видеть его с другими. Немножко — ради легкой, приятной боли. Хотел бы любоваться со стороны. Так же беспомощно, как до сих пор — редкими видео с экшенов, и как вживую над собой (жадно даже сквозь пелену удовольствия или муть слез). Он ведь итак видит, как много чужих вокруг. Сколько тех же моделей вляпываются в Хёнджина, талантливого дизайнера, сколько застывают ангельски белыми бабочками в его изящном белье, как в вязком воске.
Феликсу кажется, воск проплавляет на его ладонях сквозные дыры.
Ему кажется, Хёнджин принадлежал ему одному насколько, что сейчас невозможно и представить, до того момента, как они впервые уединились в гостиной, выключив свет. И Хёнджин надел перчатки, которые Феликс видел, попросил — опустив глаза и понизив тон.
Да, конечно, на самом деле ему принадлежал лишь отсвет пламени Хёнджина, язычок костра, лишь солнечно-теплая лучинка в ладонях, романтичная, неуклюжая, приторно нежная — но вот она была его единолично.
Год спустя, в настолько четких границах, Феликсу иногда кажется, что он бы предпочел не видеть, как этот пожар состоит из чужих свечей.
Кружево лавандового дыма путается в прядях его волос и чуть дурманит голову. Интересно, как пахнут свечи для всех тех, с кем Хенджин встречается за пределами их гостиной? Под веками идут цветные пятнышки.
Нотр-дам в пожар распадался витражами прямо как католическое сердце Феликса, раненое недостойной ревностью.
[ blind me ]
Феликс улыбается Чану, успокаивающему перед первым настолько крупным выходом на подиум новенькую. Потом сосредотачивается на работе.
Святотатство ли примерять образ светлого, непорочного ангела им, кто ходит по такой тонкой шелковой нити над миром, где осколки красоты приходится подбирать среди похоти? Они все так трясутся за белизну ангельского пуха на телах, которые уже в детстве по причине симпатичной мордашки закутывали в слои паутины сексуализации — мерзкое официальное равнодушное слово — она липнет, цепляет пыль, жуков, чужие масляные взгляды. Они все выбеливают в драгоценно-яркий тон свою кожу, выравнивают ее от несовершенств, натягивают шелком на узкий скелет и голодно-тонкую прослойку мышц.
Его пастор не одобрил бы такой образ жизни.
Буддисты верят, что чтобы стать непорочным светлым существом, нужно без сомнений отказываться от грязи этого мира. Феликс чувствует ее еще отчетливее на себе — и в себе — всякий раз, как выбирает надевать подиумные туфли.
У Феликса по спине под каркасом крыльев сползает капля пота, и от ассоциаций с гадким ползущим насекомым невыносимо хочет передернуться, но ему платят за то, чтобы его лицо было неизменно ровным и лучистым. Спина прямой, а рот — закрытым.
Феликс не может дождаться вечера, когда в его лицо будут мягко смотреть, считывая с него любые морщинки боли от текущих по позвоночнику ручьев воска. Будут слушать, как он сорванно дышит и содрогается, ощущая прохладу перчатки на взмокшей шее.
Вот он оттопчет это мероприятие до конца, ступит прочь из узких каблуков, влезет в свои пропитавшиеся октябрем высокие конверсы, и поедет к Хёнджину.
[ blind me ]
В конверсы, конечно, он переодевается уже в машине, помелькав перед всеми возможными папарацци в приличных уличных туфлях.
А вот Хёнджину нравится разворачивать его именно из обыкновенной человеческой одежды, как изысканную конфету из пластиковой обертки. Феликс в его руках чувствует себя настолько уникальным, избавленный от стильного образа, обнаженный и облаченный заново, как никогда не чувствует на подиуме, хоть в сколько единственном образце белья.
На вечеринках обычно тоже дресс-код: нет джинсам и кроссовкам!
Джинсы Феликса чудесно смотрятся сложенными на диване.
Половицы под его босыми ступнями холодят. Феликс ежится, слышит шаги за спиной и опускается на колени.
Между его коленей опускается круглое металлическое блюдо, и в нем отражается вспыхнувший на зажигалке огонек.
Сначала это массажная свеча. Золотистая и текучая, пахнущая как-то неуловимо-молочно. Горячая так неожиданно, что слегка ошеломленный Феликс высоко всхлипывает, пока масло льется на его живот прямо под сводом ребер. Он моргает чаще и запрокидывает голову, пытаясь отдышаться, пока поблескивающая жидкость, быстро остывая, стекает ниже, к паху.
Его щеки касаются прохладные пальцы, и он переводит взгляд на Хёнджина, уже чуть затуманенный. Тот сам себе кивает, удостоверившись о его состоянии. Феликс дышит приоткрытым ртом, на выпяченной груди вздыбились соски. Бедра чуть дрожат.
Хёнджин давит на его плечо, чуть опуская назад. Снова подносит свечу.
Его губы прохладные и кажутся мучительнее горячего, потому что оставляют ментоловые следы на самых чувствительных зонах. Через несколько минут Феликс уже подумывает о том, чтобы выпрашивать передышку — сенсорная нагрузка сводит его с ума, он почти безостановочно тихо хнычет.
"это слишком индивидуальные мерки, господин дизайнер, вы меня персонально убиваете"
Озерце прозрачно-золотого массажного масла собирается в его ключичных ямках, и Хёнджин смотрит на него — не расплескай.
Феликс уверен: вручив огарок в его ладонь, он захлопнул за собой дверь нарочно резко, чтобы дерево затрещало, а Феликс вздрогнул и пролил теплую жидкость.
Он очень, очень внимательно следит за свечой в своей ладони, потому что больше в опустевшей блэк-аут комнате и смотреть особо не на что. Самую малость — потому что внутренняя сторона его бедер саднит от холодных поцелуев, заставляя пальцы на ногах поджиматься. И если бы он продолжил думать, как этим холодным ртом могут опуститься на его...
Хёнджин хвалит его, вернувшись недолгое спустя: ты умница, куколка. Ты справился. Хочешь продолжить?
Феликс весь в жаре от этого температурного безумия, но щеки все равно розовеют сильнее.
Хёнджин подтапливает в застывающее озерце воска невесомую белую нить кончиком.
Он забирает у Феликса свечу, не позволив любопытной капле скользнуть по золотистому боку огарка на чувствительные подушечки ладони, опускает ее вниз, истекать в лужицу на блюдо между коленей Феликса. Поворачивает к нему лицо — внимательный темный взгляд, алые от ментоловой мази пухлые губы — и касается его груди, сдавливает пальцами и растирает сосок.
Феликс всхлипывает, зажмурившись, втягивает плечи и чувствует, как капля, ползшая с ключиц по дорожке его расслабленного пресса от резкого сокращения мышц ныряет в пупок.
Внутреннюю сторону бедер лижет теперь еще и жар от массажной свечи. Она лукаво палит теплом и кончик члена, влажно торчащий прямо над огоньком. Капля предъэякулянта вязко срывается вниз и смешивается с маслом, Феликсу кажется, что это его душа капает прямиком в ад.
Хёнджин поднимает шелковый моток и потихоньку распускает его, позволяет нити опускаться сверху на тело, выплетая кружево вокруг сосков, совсем рядом с подмышками, по ложбинке до пупка, еще ниже — и сплетения нити запечатывает каплями белого воска, как письмо сургучом. Эту свечку он поджигает походя, такие они используют часто — Феликс ненавидит запах молочного ликера, потому что чем больше раз они занимаются этим, тем быстрее аромат разжижает ему мозг.
Этот приторный аромат всегда душит его, когда он рядом с Хёнджином. Даже когда Феликс по своей ли воле или указанию стилиста выряжен в освежающий запах духов, они никогда не перебивают Хван Хёнджина. Только тонут в его парфюме, таком же ликерном.
Хёнджин слепит его вспышками камеры.
Возможно, в новой коллекции Victoria's Secret будут мотивы мифа про Икара. Феликса сейчас волнует совсем не это. Молочные запахи смешиваются, а прямо перед его лицом звякает пряжка ремня.
И он очень хочет, чтобы на его лице оказался теплый белый потек, который дополнит картину.
[ blind me ]
Феликс приезжает под утро и застает Хёнджина варящим кофе. Для Феликса он тянется в шкафчик за сиропом и улыбается по-сонному нежно.
Феликс медленно подходит к нему и обнимает за пояс, сбоку, улегшись на плечо щекой. Жмурится и недовольно выдыхает.
Жалуется.
На то, что менеджер заколебал ставить его в какие-то нелепые показы черт знает где, особо буйные комментаторы из вечеринских групп написывают ему в личных соцсетях, как-то пронюхав, что у сиятельного Хёнджина есть симпатичный постоянник ("А может, он его постоянный саб?" "А может, они вместе?"). И каблуки надоели.
И все это волнами, одно за одним, вдохнуть не успеешь, топит.
Хёнджин обещает ему: ты не утонешь, Феликс.
Я тебя удержу. Если захочешь, помогу тебе выбраться, и из каблуков тоже.
Но Феликс надламывает рисунок веснушек на своей тонкой переносице, улыбаясь, очаровательно морща нос: научился.
— Я слишком глубоко увяз, господин дизайнер. Лучше помогите дышать жабрами. Здесь немного уныло, но вы же не откажетесь быть моим светом?
Он все ещё слегка неуклюже флиртует.
А Хёнджин все так же в это безгранично влюблен.
