Связанные отчаяньем (18+)

Манчон шёл по волчьему поселению — и удивлялся на самого себя. Только что его подташнивало от осознания собственного несчастья: там, в доме, где поначалу было так тепло, ему вдруг стало так тоскливо! А вот сейчас — стоило пройтись немного — силы снова бурлили в крови, и с ними вернулось и любопытство к этой жизни. Его охватывало новое для него и очень странное ощущение: он шёл по совершенно незнакомой ему деревне, где жили враги его племени — волки, кроме того, он представления не имел, где искать тех, кто в случае чего может ему помочь, но внутри у него плескалась странная, невнятная радость и ощущение… свободы! Ему как-то не думалось о том, что сейчас из-за любого угла мог вынырнуть злобный альфа, схватить и потащить в свой шатёр, чтобы надругаться. В морве он был настороже всегда — как только осознал, что он омега, а здесь эта вечно свербящая внутри осторожность затерялась где-то, и он ощущал себя просто невероятно свободным! Он глубоко и вольно дышал, губы сами складывались в привычную улыбочку, а в душе пело и звенело: нигде и никогда больше он не встретит своих ненавистных братьев! Они сдохли! Нет их больше в его жизни, нет! И даже тот ужас, который он так ещё недавно испытывал из-за того, что именно он убил одного из них, лишь чем-то дальним и тёмным маячил откуда-то совсем из глубины и ничему не мешал. Радовало и то, что он больше не был заперт с раздражающими его омегами в одном доме. Что мог вот так — спокойно, делая вид, что чем-то занят или ищет кого, идти по вытоптанным дорожкам между домами волков — и те, кто встречался ему на пути, лишь изредка кидали на него заинтересованные взгляды, а чаще — просто шли мимо, стоило им принюхаться и учуять его аромат. Смешанный аромат омеги, у которого есть альфа. Волк-альфа. Не так чтобы он много, кого увидел, — нет. На самом деле мало кто так же, как он, шёл по деревне в этот час: все были заняты в своих дворах, а откуда-то доносились настойчивые звуки молотов и пил — видимо, там шла большая стройка. Омег своих Манчон тоже почти не видел у первых нескольких домов. А потом свернул наугад и увидел Ли Минхо, который сидел у приоткрытого окна небольшого красивого дома, но смотрел почему-то не в окно, а внутрь. И лицо его показалось Манчону бледным, утомлённым, но… светлым каким-то. Потом Минхо повернулся и широко раскрыл глаза, увидев его. Манчон остановился и несмело ему улыбнулся. Они никогда особо не говорили, знакомы были лишь постольку-поскольку, но сейчас почему-то сердце его забилось неожиданной радостью. А когда Минхо так же мягко улыбнулся ему в ответ и приподнял руку в приветствии, Манчону стало так тепло, словно его одарили чем-то прекрасным. Однако едва он хотел подойти ближе, как Минхо вдруг исчез в доме, словно его ветром сдуло, и Манчон услышал недовольный рык волка: видимо, хозяин Минхо был недоволен, что омега бездельничает и в окошки смотрит, вот и… Манчон тяжело вздохнул и покачал головой, отходя от забора. Минхо было жаль: этот омега на самом деле был самым, наверно, добрым и чистым из них. К тому же он был братом Джисона… При мысли о Джисоне в сердце у Манчона заскребло и заныло, но он вдруг осознал поразительную вещь: за предыдущий день ни разу ему не вспомнилась эта его несчастная запретная любовь. Застигнутый врасплох этой мыслью, он даже остановился в недоумении, прислушиваясь к себе. Нет… Нет, привычная смутная тоска и тяжесть на душе были на месте, но… как будто отошли на второй план. И Манчону вдруг очень сильно захотелось найти именно Джисона. На поляне, где их забирали волки, он не увидел, что стало с дерзким омегой, а вот сейчас почему-то защемило в сердце: тяжко, наверно, придётся Ли Джисону в такой зависимости от альфы. Волки не церемонятся, а Джисон и в морве-то постоянно влипал во что-то… Его словно толкнуло что-то — и он, развернувшись, пошёл наискосок, разыскивая глазами именно тонкую и ладную фигурку своего… Джисона. Пройдя несколько дворов, которые казались пустыми, он вдруг увидел Соёна. Тот медленно и как-то неловко ковырялся в земле небольшими граблями, убирая старую траву. И Манчон уже хотел было окликнуть его, но тут Соён выпрямился и повернулся к нему лицом полностью. Слова застряли у Манчона в горле: на правой скуле омеги тяжко наливался огромный синяк, а губы были искалечены и опухли. — Соён… — хрипло прошептал Манчон. — Что же… Соён увидел его и быстро и неловко прикрыл синяк рукой, и тут же его лицо, и без того обезображенное побоями, искривилось от боли, а рука бессильно повисла. Он бережно стал покачивать её другой рукой, и Манчон понял, что омега избит страшно, что одной оплеухой дело не ограничилось. Не раздумывая, он ринулся было к Соёну, но тут на крыльцо небольшого тёмного домишки, около которого возился несчастный омега, вышел худощавый немолодой альфа с неприятным лицом того, кто злоупотребляет брагой, в мешковатой, неаккуратной какой-то одежде. Он зыркнул на стоявшего у самого забора чужого омегу и резко и гортанно что-то ему крикнул. Манчон отступил на шаг, а альфа уже что-то злобное рычал Соёну. Тот молча подобрал грабельки и, хромая и покачиваясь, пошёл к дому. На крыльце альфа схватил его за руку, и Соён жалобно вскрикнул, но Манчон и пикнуть не успел — они уже скрылись в домике. А дальше… Манчон закрыл уши в ужасе, но жалкие крики, мольбы о пощаде Соёна ещё какое-то время звучали у него в голове, пока он, не глядя больше по сторонам, шёл вперёд, не разбирая дороги. Дошёл до колодца, который внезапно оказался на пересечении нескольких идущих через поселение дорог, и медленно присел около него, всё ещё жмурясь и закрывая уши. — Соён… — невольно и неосознанно шептали его губы. — Что же это… как же… неужели так они тоже… могут… Всё то ощущение свободы и радости, которым он дышал только что, сгорело в его душе, оставив копоть ужаса и разочарования. — Есан, Есан… — хрипло шептал он, закрывая глаза. — Ты обманул нас… так обманул! То есть… не всех, но… как же так… — Э! Омиджини! Голос раздался над ним неожиданно, и он, вздрогнув, сжался в неосознанном ожидании удара. Но его не последовало. Рядом опустилось тепло, и Манчона охватил мягкий и очень приятный аромат костерка на вишенных листьях — такого, как когда-то, в его детстве, зажигал на Первый праздник папа. Манчон невольно всхлипнул и вдохнул глубже этот запах — такой славный, такой… успокаивающий… А потом открыл глаза и уставился в глаза напротив. Это был волк, альфа. Очень красивый, но не такой дерзкой красотой, как, например, вожак Сонхва, а другой. Этого хотелось рассматривать — и улыбаться. Лицо его было не добрым, но добродушным, в глазах сияли хитринки, а ответная улыбка была тёплой и… ободряющей. В ответ на долгий взгляд заворожённого Манчона волк чуть выгнул выразительную бровь и улыбнулся шире. — Омур-рано хэ, омиджини? Тьер-ра? — Волк произнёс это негромко, с такой заботой в голосе, что Манчон ни на миг не усомнился: этот альфа предлагает ему помощь. Ну, или спрашивает, что у него случилось. — Ничего, — сдавленно шепнул Манчон, отводя глаза. И внезапно снова в его ушах раздался крик Соёна, и он невольно закрыл уши руками и сжался, опуская голову. Так кричали омеги в Ночь добычи в поганой морве. Именно так кричал папа, которого насиловал отец. Так… так кричал сам Манчон, когда Тагун драл его в бешенстве от того, что он не захотел сосать добровольно. Слёзы покатились по его щекам, и он закрыл лицо руками, чтобы альфа — этот чудный альфа — не видел его жалкого состояния. Но тот вдруг склонился ниже и мягко, осторожно приобнял за плечи и потянул вверх, ставя на ноги. А когда они выпрямились, тронул своими тёплыми пальцами руки Манчона, которые всё ещё закрывали тому лицо. И омега послушно опустил их, а альфа вдруг снова заговорил. Он пристально смотрел Манчону в глаза, выговаривал слова медленно, чётко, но они всё равно словно расплывались у того в ушах. И тем страннее было, что он всё яснее понимал, что альфа хочет узнать, почему он плачет. А вернее — кто его обидел. Сам ещё не понимая, что делает, он схватил альфу за руку и потянул обратно — туда, откуда пришёл, к дому Соёна. Альфа послушно пошёл за ним, но когда они приблизились к забору, потянул Манчона за рукав и что-то спросил, кивнув на дом. — Д-дэ! — неожиданно для самого себя отозвался Манчон. Кажется, именно так на языке волков звучало «Да». — Здесь! Омегу бьют! Омиджини… ммм… — И он закусил губу в отчаянии, а потом показал, будто бьёт себя по голове и по щеке. Лицо альфы помрачнело, он тяжело вздохнул, вскинул голову и, твёрдо и прямо глядя на Манчона, приказал ему уходить. То есть… Конечно, он сказал это по-волчьи, но Манчон отчего-то его понял. Горько усмехнувшись, он было уже хотел кинуть волку, какая он сволочь, что пообещал — а как только выяснил, что задеты его дружки, так и в кусты, но альфа неожиданно прямо пошёл к калитке, явно намереваясь идти в дом. И тогда Манчон торопливо окликнул его: такое знакомство нельзя было упускать — мало ли, понадобится помощь! Альфа обернулся и удивлённо приподнял брови. — Мстрахеян… Манчон, — неуверенно, внезапно робея, произнёс Манчон и показал на альфу пальцем. — Ян-до? На лице альфы нарисовалось радостное изумление, он мягко и чуть хрипловато засмеялся и кивнул, а потом показал на себя: — Мстра-хе ян… Чон-хо. Манчон тут же коротко поклонился и сжал руки на груди. — Чонхо, пожалуйста! Там… — Он показал на дом. — Там Соён! Омиджини Соён! Спаси его! Альфа снова нахмурился, что-то снова властно приказал ему и, войдя во двор, решительно двинулся к крыльцу. А Манчон быстро развернулся и пошёл обратно. В груди у него было тяжко, там снова теснилась тоска и какая-то туманная, словно от старой раны, боль. Нет… нет. И здесь, в этой деревне, нельзя было вздохнуть свободно. Здесь были такие, как поганый мерзавец, насилующий и бьющий Соёна. Здесь были такие, как те полупьяные альфы, которых они встретили с Гихёком, когда шли от Поляны. И что будет, если сейчас Манчон встретит их — тех альф? Особенно того, с глазами мутными, словно в плесени, и запахом мокрого тлена? Содрогнувшись, он пошёл быстрее, вертя головой и пытаясь понять, куда надо свернуть, чтобы попасть в знакомое место. И неожиданно из-за поворота перед ним вырос большой и красивый дом, который выделялся среди других, как высокий и могучий дуб выделяется среди тонких берёзок — так он был величественен. А когда невольно восхищённый Манчон с любопытством заглянул за забор, он замер: во дворе этого дома, около небольшого, но добротного сарая, возился с метлой и ведром Ли Джисон. И Манчон уже было хотел его радостно окликнуть, но тут Джисон как-то неловко повернулся и, прихрамывая, пошёл к большому ведру с каким-то мусором. Слова замерли на губах Манчона. Лицо Джисона не было обезображено насилием, но он тоже хромал, а значит… Его тоже не оставили целым и невредимым этой ночью… А потом заставили работать, как простого работника, пользуя не только его дырку, но и молодые силы. Твари… Манчон стоял, оглядывая неспешно работающего Джисона горьким взглядом, и мысленно просил у него прощения. «Даже и ты… — думал он. — И ты — сдался им. Покорно гребёшь, носишь мусор, да? Как и я — смирился. Не думал, что это будет так легко с тобой, Сонни… Милый мой, гордый и прекрасный Сонни… — Он закрыл глаза и прикусил губу до боли. — Но я не сдамся. Ни за что. Если только… если он попытается сделать со мной такое… Лучше пусть убьёт». Отвернувшись, он быстро пошёл прочь, свернул по наитию вправо, к показавшимся знакомым похожим домам, и не ошибся: через два двора стоял его дом. Почему-то потянуло его туда с отчаянной силой. Он быстро взбежал на порог, распахнул дверь — и глубоко и жадно вдохнул… Тепло… Всё то же прекрасное, доброе тепло. И запахи — их с Гихёком, смешавшиеся, томные и чуть сладковатые, приятные… «Я не позволю всё разрушить, — подумал Манчон. — Я остаюсь здесь. Не рабом. Не подстилкой. Не жалким омегой морвы. Нет. Я стану здесь хозяином. И ты… — Он сузил глаза, представляя дерзкое и весёлое лицо Гихёка. — Ты мне не помешаешь. Если надо, за свою свободу я буду драться даже с тобой. И ты сдашься, альфа. Потому что мне понравился твой дом. Так что я сделаю его своим. Как и тебя».

***

«Что омега думает — его дело, а что альфа — воля Звёзд», — так иногда говорил Манчону папа. Тихо говорил, печально. И всегда Манчону в этих словах слышалась злая и несправедливая тоска, которая почему-то предназначалась именно омегам, хотя они — по крайней мере, в морве — страдали в этом мире больше всех. И очень хотелось ему найти в жизни место, где бы это было не так. И вот теперь иногда ему казалось, что он нашёл такое место, а иногда… Гихёк пришёл поздно и пьяным. Не так, чтобы совсем ничего не соображал, нет. Но сильно навеселе — так, что запах его утратил так нравящуюся Манчону свежесть и стал давящим, терпким, соль в нём стала ядрёной, отдающей чем-то травянистым. Она мешалась с запахом браги, которым дышал Гихёк, и становилась грубой и слишком терпкой. Но даже не это было самым ужасным. Пьяным, Гихёк стал жёстким, на его лице впервые, наверно, когда он глянул на растерянно теребящего в руках ветошку Манчона, не было ни ласковой хитринки, ни улыбки, ни любопытства. Взгляд этот был прямым, хищным, оценивающим. Он вошёл почти бесшумно, и только скрипнувшая дверь заставила Манчона, задумчиво глядящего перед собой и углублённого в свои мысли, встрепенуться. Гихёк окинул его этим своим новым, неприятным, взглядом и остановился у стола, на котором уже стоял ужин в накрытом деревянной доской котелке. Манчон втянул воздух и всё понял. И тёмные, мутные глаза Гихёка, и его покачивающаяся, тяжёлая походка, и небрежно расстёгнутая у ворота рубаха — будто он рванул её, когда ему стало жарко, — всё это сложилось в голове омеги сразу и в весьма опасную картину. Увы, он прекрасно знал, какими ужасными бывают альфы, если выпьют горячительного. Ни отец, ни братья не злоупотребляли брагой, но Манчон не раз слышал рассказы избитых, а то и жестоко порванных насилием омег, которым с этим не так повезло. Швырнув взглядом по сторонам в поисках пути отступления, Манчон трусливо шагнул в угол и тихо спросил: — Гихёк? Ты… голоден? Садись есть… — И показал на стол, а сам бочком двинулся к столу, на котором лежал испечённый им сегодня в первый раз в этом доме хлеб. Если вот так омега пёк хлеб у них в новом шатре, альфе следовало съесть его и оценить: или наградить, или ударить, если хлеб не удался. Манчон был уверен, что у него получилось вкусно, так что ждал Гихёка без страха, но сейчас всё внутри у него дрожало и звенело от напряжения. Гихёк не смотрел на хлеб и кашу — Гихёк смотрел на него. И взгляд его становился всё тяжелее и жарче, словно что-то внутри альфы поднималось и зажигало его, заставляя чуть кривить губы и хищно трепетать ноздрями. — Н-нэксти… — внезапно прохрипел Гихёк и крякнул. — Хмм… Н-нэксти ямо… Сутторе-стия… Браго! Браго омидже-е! — Голос его внезапно стал низким, злым, он нахмурился и оскалил зубы… А потом заговорил — сбиваясь, хриплым, рычащим голосом, вскидывая руку и почему-то показывая то на окно, то на дверь. Манчон испуганно смотрел на него, даже не пытаясь понять — просто осознавая, что Гихёк в чём-то горько упрекает его, в чём-то винит, требует, чтобы он понял и признал, а он не понимает совершенно, что делает или сделал не так! И когда Гихёк двинулся на него, он поспешно отступил — и упёрся спиной в стену. Вскинув руки, он попытался было не подпустить альфу, но тот просто смял его, схватил крепко, грубо встряхнул и заставил поднять лицо. Глаза Гихёка горели злобой, но не простой, звериной — а человеческой, тоскливой, горькой. Он страдательно приподнимал брови и словно пытался всмотреться в бледное от страха лицо омеги. — Пэрсхат-то кьёмиёми, браго омидже… — хрипло, медленно выговорил он. — Эн-нэксти-я… Омарур-рэ ямо… браго… — И он впился губами заполошно дышащему Манчону в губы. Это было крепко, больно и сладко одновременно. Поцелуй был жёстким и жестоким, Гихёк сосал истово, покусывал, ощутимо царапая клыками, его пальцы больно стискивали Манчону плечи, а колено туго давило на пах, требуя, чтобы омега раздвинул ноги. В ответ Манчон сжимал ткань рубахи на груди Гихёка и ощущал, какой горячей была его кожа под тканью этой рубахи. Властный аромат дурманил голову, наполнял грудь тревогой, не давал продохнуть и осознать, что происходит. Альфа рычал, пытаясь толкнуться языком в рот, но Манчон отчаянно цеплялся за остатки сознания и не пускал. И тогда пальцы Гихёка нащупали его подбородок и нажали так больно, что он дико вскрикнул — и тут же стал задыхаться, чувствуя, как язык альфы просто забивает ему рот. Манчон завозился под налегающим на него тяжёлым телом, стал мучительно медленно пытаться вертеть головой, но пальцы на подбородке давили больно, а останавливать этот удушающий поцелуй, больше похожий на пожирание жертвы, Гихёк, видимо, не желал: ему всё нравилось, он рычал, толкался до звона напряжённым членом Манчону в пах и уже откровенно кусал его губы. Внезапно он отпрянул, совершенно пьяным, жадным взглядом окинул истерзанного омегу и, ухмыльнувшись, пальцем вытер кровь, которая выступила у того на губах. Манчона дёрнуло от того, каким небрежным, даже грубым было это движение, и он оскалился и выкрикнул прямо в пьяно ухмыляющееся лицо волка: — Тварь! Сука! Что ты творишь? За что?! — И… потом он был уверен, что вообще не понимал до конца, что делает: рука взметнулась и зарядила Гихёку жестокую пощёчину. Альфа отступил, ошарашенно глядя на него, а потом его глаза налились кровью, он оскалился и, зарычав громко и яростно, кинулся на Манчона. Мгновенно развернув, он выкрутил ему руки назад и жёстко приложил лицом о стену, вдавился в него и прошипев что-то злобное ловящему звёздочки перед глазами омеге в ухо, дёрнул на себя, развернул так, что на Манчоне лопнули завязки рубашки, и нагнул над столом. Манчон понял, что это конец, что сейчас его снова будут насиловать, что волк порвёт его, унизив своим телом так, что никогда и ни за что он не сможет его простить. «Нет! Только не ты!» — мелькнуло в искрящем сознании, и он с яростным криком стал рваться из-под всё сильнее давящего на него сверху Гихёка, который хотел, чтобы он лёг на стол полностью. — Нет! Нет! Не смей! Сука, сука, сука! Манчон кричал отчаянно, бился всем телом о твёрдое, сильное тело альфы и чувствовал, как тот звереет: его рык превратился в чисто волчье урчание, в бока и плечи впивались почти когти, а зубы так и норовили прикусить омеге холку. Но слишком велик был ужас от того, что всё повторится и здесь, в этом доме, который ему так уже понравился, что Манчон сопротивлялся вдохновенно и орал истошно, как, наверно, не орал никогда: — Пусти! Пусти меня, нет, нет! Н-нет! Последний вопль был пронзительным и высоким, и, кажется, он просто оглушил альфу, который вдруг дрогнул и на миг — всего на миг — ослабил хватку. Этого было достаточно: Манчон рванул из последних сил и сбросил его тело, развернулся, замахнулся и яростно, со всей дури врезал по тому, что пришлось под руку. Гихёк, только получивший по челюсти, отшатнулся, а Манчон взвыл от боли, которая прошла огненной иглой от костяшек пальцев почти до локтя. Но глаза Гихёка, зажёгшиеся диким бешенством, были гораздо страшнее этой боли. И, свету невзвидев, Манчон рванул из закута к двери, по дороге ухватил тёплую накидку, которую Гихёк кинул на лавку в углу, кубарем скатился с порога и, не разбирая дороги, рванул к калитке. Ему казалось, что волк гонится за ним, что тяжкое дыхание его обжигает ему плечо. Он нёсся по пустой дороге между домами, в которых приветливо горели лучинки в окнах, а в лицо бил ветер — ледяной, пронизывающий — но он и не думал останавливаться: дальше, как можно дальше! И лишь когда на него всей своей серой тенью навалилась тишина, когда он понял, что пробежал поселение волков насквозь и нигде не встретил никого, кто бы его остановил, когда он упёрся мутным взглядом в стену леса, выросшую у него на пути — тогда он остановился и тут же рухнул на всё ещё мёрзлую землю. Его накрыло бурей: он завыл, заплакал, застонал в этой тишине, сжался в комок и задёргался от невыносимой судороги, которая пронизывала его от того, что с ним случилось. «Почему, почему, почему, — шептали его губы, пока он глотал густые горькие комья, забивавшие ему горло, — почему всё так? Почему нельзя было… Почему? Неужели всё? Это — всё? Теперь конец? В лес… Уходить в лес? Там… там умереть, как и хотел, как и думал в таком случае? Неужели — всё… неужели — конец…» И внезапно из леса, откуда-то очень издалека, до него донёсся вой… Волчий вой. Тот самый — тоскливый, горестный, страшный… И мысль о том, что в этом лесу, куда он, кажется, собрался убегать, его настигнет этот зверь, что выл всё это время, облила льдом ему всё тело. Он замер, в ужасе прислушиваясь к этому вою, а потом зашевелился, подгоняемый этим ужасом. Встал сначала на четвереньки, потом на ноги и запинаясь, побрёл обратно к поселению. «Куда? Куда идти? — вихрилось в голове. — Кто примет меня сейчас? Кто? Все они — все! — под альфами сейчас стонут. Или лежат, избитые, истерзанные, где-нибудь в сараях — точно не до меня им… Куда же… куда…» Он огляделся и внезапно понял, что выбежал из поселения со стороны тех самых времянок, в которых они жили, пока альфы их не разобрали. Тёмные, пустые дома двумя тенями темнели чуть в отдалении от других, жилых, и сейчас казались ответом на все его самые страшные мысли. «Там, — подумал он и свернул к этим домам. — Там и умру… От холода. — Зуб на зуб у него действительно не попадал, так что он сжался весь, обнял себя, крупно дрожа, но упрямо шёл к домам. — Ладно… Надо дожить до утра. Надо дожить. Держись. Держись, До Манчон. Утром… я всё решу утром». В том доме, откуда он ушёл на Поляну, где его взял Гихёк, было, казалось, всё так же. И на том ложе, где он спал и видел свои страшные сны, даже покрывало осталось. Он нырнул под него прямо в верхнем, накрылся с головой — и лишь тогда тихая тоска овладела его душой и телом полностью. Он тихо завыл, захлюпал носом, жмурясь, и стал шептать, потому что сил держать всё в себе больше не было: — Ветры, ветры, ветры чёрных дорог, почему же так? Я убийца, я убил, так дайте мне сил смириться! Почему позволяете быть таким сильным? Почему не даёте слабости? Почему не могу как все — как Минхо, как Соён, как грёбаный Ли Джисон! — От мысли об омеге, который так тревожил его сердце, стало ещё горше. — Почему даже он? А я — нет? Почему, почему, почему? Зачем всё? Зачем мучить меня? Дайте мне возможность просто умереть? Провалы Вальду? Меня ли ими пугать… Нет, нет… — Он задыхался, мучительно вытягиваясь в судорогах и всё пытаясь продышаться. — Нет! Почему всё так сложно, почему? Почему… Почему не как у всех, почему не могу как Джисон… почему…» Это были бессмысленные и жалкие вопросы в сумрачную, наполненную прозрачным холодом тишину, но Манчону чудилось, что даже эта тишина против него. И он сжимался под своим покрывалом, вжимался в тощий матрац и всё шептал и шептал своё нелепое «Почему» — просто, чтобы выдыхать из себя ту боль, которая нанизывала его сердце, волю и душу и сушила их немилосердно. Но, видимо, зря он жаловался. Через какое-то время он почувствовал, как на него наваливается тяжесть: тело, уставшее от дрожи и боли, согрелось под покрывалом, а вместе с теплом к нему пришёл сон. И, не переставая всхлипывать, Манчон заснул тяжким, тревожным сном.