Урок

Уставшие сухие руки дрожащими пальцами уже в который по счету раз устанавливают деталь, пока в голове голограммами прокручиваются сотни схем и раскадровок. Очередная ошибка вновь оттянет время, заставит раздражаться и сдерживаться, лишь бы не разъебать весь макет до самого основания. На лбу даже выступает испарина, дыхание замирает и лишь какие-то жалкие остатки надежды заставляют продолжать. Легкий скрип двери и тихие шаги практически незаметны, да и вовсе ему не до этого. По крайней мере до тех пор, пока увесистая папка с документами не обрушивается на край стола, по противному усмехаясь своей наклейкой “Судебное дело”, покрытой скотчем. – Эти дебилы все равно тебя не поймут, – Ген ставит на освободившееся место горячую кружку. Все как обычно: две ложки кофе, соль, одна сахара. Так, совсем немного, скорее для того, чтобы просто подпитать организм недостающей глюкозой. – Я, конечно, понимаю твое рвение доказать всем, что они не правы, но траты на еще один гроб в бюджете не предусматривались. Асагири осекается. В последнее время ему все сложнее подбирать слова и думать о чем говорит – напряжение не обходит его стороной. Он тоже устал. Ответом остается тишина, но окружающая атмосфера лишь ухудшается. Каждый миллиметр тела ощущает непомерную ненависть ко всему живому, которая волнами исходит от сидящего за рабочим столом Сенку. Он горбится и кажется, что это не только от уставших за столько часов спинных мышц, ноющих от боли, но и от желания закрыться. Нет. От желания сжаться, заставить все клетки организма находиться плотнее друг к другу, создавая непробиваемые баррикады, лишь бы изнутри не вырвался коктейль агрессии и чувства собственной никчемности. Прочищает горло, будто только что вспомнил о том, как долго молчал, позволяя себе лишь изредка выругаться куда-то под нос благим матом, а Ген наблюдает уже привычную картину: чужие пальцы обхватывают керамическую поверхность кружки с нулевой вероятностью не обжечься. Перед ним предстает разделение личности и внешней телесной оболочки. Только вот чувствительные слизистые так легко не обманешь даже в подобном состоянии, потому с резким шиком Ишигами одергивается от напитка, толком даже не успев сделать глоток. – Сука, да сколько можно? Баррикады пускают трещины. – Ровно,сука, столько, сколько ты будешь как умалишенный продолжать сидеть над этой херней, лишь бы доказать каким-то мудакам, что твой дорогой отец погиб из-за технической неисправности и хуевого ТО оборудования. В отличие от Сенку, Ген сохраняет отвратительное спокойствие и хладнокровие в звучании всех произнесенных слов, не смотря на излишнюю фамильярность и междометия. О какой вообще фамильярности может идти речь между двумя мужчинами, которые делят кровать и одеяло пополам уже как пару лет. Правда месяца три спальное место одного из них – стул, за исключением моментов, когда удавалось за шкирку перетащить сопротивляющееся тело с жесткого сиденья на достаточно мягкий матрас. Но и прокатывало подобное действие всего ничего – можно пересчитать на пяти пальцах. Кропотливые труды во мгновение разлетаются мелкими деталями в радиусе нескольких метров. Стул практически опрокидывается, жалко пошатываясь на ножках, а расстояние между двумя резко сокращается настолько, что можно почувствовать чужое дыхание на собственной коже. – Еще немного и всю эту “херню” ты будешь собирать сам. – Тычет пальцем в грудь напротив. Асагири тыльной стороной ладони отбивает руку Сенку от себя и тут же сжимает чужую шею: – На себя посмотри в конце концов. Ты буквально больной. Где твоя выдющаяся рациональность? – отравляет каждым словом, но отвлекается на мгновение, проводя большим пальцем по выпирающей от повышенного давления вене. Слишком давно у них не было никакого адекватного тактильного контакта. Только жалкое перебрасывание фраз из разных углов помещения. Чаще всего в растворяющуюся пустоту. Ишигами замирает. Со стороны могло бы даже показаться, что какая-то часть, сумевшая спастись от влияния трагедии, откликнулась, а в стеклянных глазах проскользнул немой вопрос к самому себе. Секунда. Ткань кофты натягивается, зажатая в крепкую хватку. Гену показалось. Две. Спина и затылок встречаются со стеной позади, отдавая тупой болью. Ген ошибся. Асагири оплетает пальцами кисти рук, которые никак не отпускают его, оставаясь каменными и холодными. Если не знать и не видеть, то можно даже не подумать на то, что их обладателем является живой человек. Сенку перетряхивает – адреналина и злости внутри слишком много. Мир вокруг плывет, сердце гулом отдается в ушах. Кажется, что еще немного, и зубная эмаль треснет от давления челюсти. Он не может объяснить. Эмоции слишком эфемерны и изменчивы. Чувства с дикой скоростью сменяются, будто все нейроны словили окончательный перегруз и единственное, чего они хотят – это перезапустить систему. Снести до заводских настроек и обновить винду, причем, желательно, пару раз и до максимально старой, но надежной версии. Частично потерявший над собой контроль Ишигами наконец-то устанавливает зрительный контакт с Геном, не прослеживая в его глазах ни одной эмоции. Этот чертила даже сейчас не может окончательно раскрыть себя и прячется за многотонной информацией о людской психике. – Вырубай свою психологию, мне нахуй не нужен сейчас этот сраный робот внутри тебя, – чуть больше приподнимает Гена за грудки, а тот лишь расплывается в гадкой ухмылке. – Да у тебя совсем крыша поехала, – Ген отпускает чужие руки, показывая желание отстраниться и чуть одергивая плечо, чтобы его отпустили. По крайней мере на данный момент так будет правильнее. – Я тебе сейчас в принципе не особо нужен. – Да пошел ты. Не искренне. Голос Сенку дрогнул, явно дав в моменте пробиться учащенному до критической точки пульсу, после чего тело вернулось в начальную позицию и грузно опустилось на стул. Ну, он и пошел. К моменту, когда все-таки хватило сил поднять взгляд – Асагири уже не было рядом. *** Еще несколько дней Сенку умудрялся безвылазно сидеть за очередным макетом, но внимание рассеивалось, зрение расплывалось, а земля практически уходила из-под ног – по паре часов сна в сутки на протяжении практически недели явно давали о себе знать. Он уже не особо различал, почему не оставляет такое бестолковое дело и, более того, даже не обращал внимания, что каждый раз собирает детали по одной и той же схеме, разбирая вновь. Еще немного и, возможно, он правда сам сыграет в ящик. Вот в очередной раз жилистые руки подбирают нужную деталь из кучи остальных: там уже давно нет никакой системы и порядка. Ровно также, как и внутри самого Сенку. Основной свет выключен, но настольная лампа работает днем и ночью, в каком-то жалком молчаливом ожидании, когда перегорит вольфрамовая нить. Ишигами лениво встает и движется на кухню, улавливая боковым зрением давно привычные места обитания Гена: читальное кресло; отдельная комната для работы; кухня. Особенно кухня. *** — О, Сенку. Присаживайся, давай выпьем чаю. Пальцы лезут прямо в слипающиеся глаза, чтобы потереть и разлепить их. Несколько практически безвылазных с рабочего-домашнего места суток явно давали о себе знать. – Урок усвоил? – Иди нахуй. – Я тоже скучал.