Обмен личностями

Чонину шестнадцать, и он хочет быть, как Чан. Крутым и ответственным. Чтобы многозначительно молчать или говорить только весомое. Чтобы зыркать иногда строго, вызывая у всех мурашки. Чтобы к нему обращались, когда нужно что-то решить. Чтобы работать за троих, но скромничать, будто ничего не сделал. Но получается только проспать тренировку и, запнувшись у порога, упасть на паркет в танцевальном зале. Получается посмотреть грозно на лезущего обниматься Хенджина, только он в ответ не затыкается, отстраняясь, а ржет в голос и липнет сильнее, щипая за щеки. Получается только психовать от того, как устал и голоден, когда в вокальном классе срывается голос. В пятый раз за последние полчаса. Чонину семнадцать, и он хочет быть, как Чанбин. Крутым и уверенным в себе. Чтобы, не боясь, заходить в кабинет к администрации. Чтобы, если вдруг сказал глупость, легко посмеяться над собой, не испытывая неловкости. Чтобы к нему приходили, как к большому дереву, обнимали и делились сокровенным. А Чонин тогда похлопает мембера по плечу и тому станет легче. Но получается только в очередной раз испугаться до усрачки комендантши, которая наорала на него и не дала в общежитие лишнее одеяло.  Получается только покраснеть до самых бровей, когда, в ответ на неудачную шутку, восемь пар глаз смотрят на него в недоумении.  Получается только сидеть рядом с ревущим Ханом и неловко улыбаться, не зная, что делать.  Получается только чересчур сильно похлопать его по плечу и получить в ответ: «ты чо, больно же». Чонину восемнадцать и он хочет быть, как Хан. Крутым и талантливым. Чтобы писать песни так же легко, как есть заварной рамен. Чтобы испытывать миллион эмоций в секунду, чувствовать этот мир на кончиках пальцев. Чтобы обаять всех своей харизмой на съемках, играя на камеру. Но получается только промучиться несколько пустых часов у блокнота с ручкой. Получается лишь согласно кивнуть: «ну да, грустный», над  «самым грустным в мире фильмом», что посоветовал Хан. Получается на кончиках пальцев ощущать только мозоли от игры на гитаре. Получается увидеть посты стей в твиттере об их последней съемке: «А что у Чонина с лицом? Он подмигнул или это нервный тик?». * Чонину двадцать два, и он не хочет быть как Хенджин, Феликс или как Сынмин. Он уже давно не хочет быть, как кто-либо. Потому что заранее знает, что из этого ничего не получится. Он идет в комнату, где спит Минхо, и легонько расталкивает его. — М? — сонный, старший приподнимает голову, — что такое, Йенни? — Можешь со мной выпить пива? — просит Чонин, заранее надеясь на отрицательный ответ: завтра съемка, а они с Минхо сильно отекают после ночных возлияний. Тот коротко кивает, натягивает трусы под одеялом и, уже в них, берет со стула домашнюю одежду. На пожарной лестнице между двумя последними этажами, вероятность, что их тут кто-то увидит — нулевая. Из света: тусклая лампочка под потолком и тонкая полоска от заглядывающей в окно луны. Она косой светлой молнией падает на темную стену. Они молча пьют пиво, которое, вообще-то, покупал себе Сынмин. Не их любимое, но стырить у Сынмина — святое. — Ты так вырос, — говорит вдруг Минхо негромко. Чонин не до конца понимает, комплимент это или обвинение. Но тон старшего добрый. — Да? — рассеянно спрашивает он. Минхо кивает. — Мне было всегда интересно, в какого человека ты вырастешь, — он делает глоток из банки и улыбается так, будто не учил Чонина хореографии в предебюте, а нянчил его на руках младенцем. — И в кого в итоге я вырос? — спрашивает Чонин робко, но с интересом. Старший многозначительно хмыкает, подпирает подбородок рукой и некоторое время молча думает. Чонин не мешает. — В себя, — отвечает Минхо.