Никто

«На месте того, кто в драной цирковой одежде покинул Воробьёвы горы под именем Коровьева-Фагота, теперь скакал, тихо звеня золотою цепью повода, тёмно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом. Он упёрся подбородком в грудь, он не глядел на луну, он не интересовался землёю под собою. Он думал о чём-то своём, летя рядом с Воландом.» ©

Очередной бал - очередные гости. Поток гостей, вялой речкой текущий по периметру роскошных залов, отдавал уже чем-то родным и привычным. Коровьев практически забыл, каково слышать что-то, кроме многоголосого гула празднества. Точно так же, как забыл и настоящее своё имя: это было столь же несущественно, сколь несущественны бывают следы на паркетном полу от неидеально начищенных туфель. "Синьор Макиавелли. К вашим услугам. Я ваш величайший поклонник! Начеркаете автограф - для друга?" Запихивая в карман обмусоленный блокнот, Фагот с почтением трясет в рукопожатии чуть влажноватую руку. Его всегда впечатляла способность к грамотному управлению. "Вильгельм-Бастард Завоеватель, mon grand déférence... Располагайтесь, прошу!.. Чувствуйте себя как дома." Жестокий монарх только мажет по нему безынтересным взглядом, прежде чем отвернуться прочь от скопления чужих душ. Этот выглядел жутковато, но он привык. И не таких чествовали - ироничный смешок. "Герр Роммель. Наше вам уважение. Прошу милостиво, утолите извечную жажду - напитки вон там, возле пульпитума." Немецкий генерал приветствует его кивком и размеренным шагом проходит мимо к стойке с хорошо выдержанной выпивкой. Бывший регент при "заморском господине", правда, так и не понял, по какому поводу того определили к ним в ведомство; может быть, он прикидывает, служение нацистскому режиму обязывало билет в один конец вне зависимости от личных заслуг и убеждений. Не то чтобы Фагот мог когда-нибудь с этим спорить. Всё равно это было не в его компетенции. Набрав полную грудь воздуха, он разворачивается лицом к присутствующим. Кланяется в подобострастном (чуть преувеличенном) поклоне: —Великая честь для скромных слуг приветствовать сегодня столь почётных особ на нашем тóржестве. Благодарим покорнейше! Благодарим за посещение изысканнейшего во всех отношениях мероприятия! Руки раскинуты широко-широко в стороны. На губах - ухмылка. —Все, все, все в восхищении! Мы в восхищении! Королева в восхищении!.. Он кричит ещё что-то, он заливается хохотом и театрально рукоплескает вместе с доброй дюжиной зевак позади, не обращая внимание на смысл вылетающих изо рта слов. Нарочито нелепые кривляния привычны. Мышцы лица сводит судорогой - перед тем, как он берёт контроль и снова певчим соловьем разливается перед толпой внимающих посетителей. Где-то в сотне лиц мелькают тёмные лацканы южанина Кастро прямиком с тёплых берегов Кубы; Фагот делает мысленную пометку всенепременно поздороваться. Но позже. Всё позже. Пока у него есть куда более важные задачи. Щеголеватый переводчик как никогда доволен, что на этот раз на горизонте не предвидится ни одной глупой мертвячки с мелочными стенаниями о платке в покоях; шутка была донельзя хорошей, но на данный момент только отвлекала бы. Обворожительный как никогда, он пробирается сквозь массу тел к выходу. Лавируя и спотыкаясь о чьи-то фалды, рассыпаясь на ходу комплиментами и слащаво-приторными извинениями - как и подобает истинному франту. Начальство на этот раз разрешило сменить строгий фрак на нечто более фривольное: чему правая рука мессира тоже был невероятно рад. И выполнил приказ со всей ответственностью, скрупулёзно подходя к выбору каждого принта на тошнотворно-пестренькой футболке. Костюм в мятых по последнему писку моды складках с ней смотрелся как нельзя кстати, по его мнению. Завершали образ пара утянутых где только можно джинсов с такими же броскими туфлями; Коровьев действительно крайне ответственно подошёл к выбору гардероба. Как мог, конечно. Не все понимали его вычурный вкус, но не сказать, чтобы мнение плебеев хоть когда-нибудь его волновало... И речь даже не о мёртвых, единожды в год выползавших из прогорклых своих могил на светское увеселение. —Какой дурак носит потасканную футболку под пиджаком? Да ещё такой отвратной расцветки, — Азазелло в своём скучнейшем смокинге презрительно фыркает; само очарование, — В таком виде даже малолетние шкеты не ходят. Полная безвкусица. —Тебе никогда не понять высокой моды, друг мой! Ты оскорбляешь моё чувство прекрасного... Фагот насмешливо напевает, проплывая к выходу на крышу мегаполисной высотки. При любых других обстоятельствах он был бы не прочь перекинуться парой-другой колкостей - но сейчас спор с личным убийцей Ада был последним, чему хотелось посвятить вечер. Невидимый и неслышимый (он умел быть неприметным - когда хотел), он выскальзывает на крышу через чёрный ход. А после, оказавшись-таки наедине с ночной прохладой, замирает в двух шагах от самого края. До отбытия домой осталось каких-то несколько часов. Он не уверен, что хочет возвращаться назад. Так же, как не уверен и в том, что хочет тут оставаться. Люди крайне редко утомляли. По большей части. Люди всегда обыкновенно развлекали приятнейшей во всех смыслах болтовнёй, веселили и кружили танцем в безумном вихре восторга... Но в этот раз даже высокопоставленные гости вызывали лишь раздражение и ноющее чувство пустоты где-то в груди. Фагот предполагает, что знает, в чём дело. И ему это не нравится. Потому что надрывная, резкая мелодия откуда-то с балконов лоджий (зазвучавшая как раз перед тем, как он вышел) вызывала головокружение, а смысл слов - непреодолимое желание сморщиться. Так кисло и так горько, насколько это вообще возможно. Он слушает и не может даже закрыть ладонями уши; руки отказываются подчиняться.

Жизнь и смерть во мне

объявили мне:

"Жизнь — игра, у тебя нет масти,

Смерть к тебе не питает страсти.

Жизнь тебя проиграла стуже..."

Отрывистый вздох.

"...и смерти ты не нужен."

Похороненные где-то глубоко воспоминания гноем вытекают наружу. Он не хочет. Но вспоминает. Пурпурные одеяния всполохом развевает по ветру, едва он пускает лошадь галопом в карьер. Сотоварищи Ордена не отстают ни на шаг - душой компании не принято разбрасываться запросто так. С лёгкой руки он продолжает начатый ранее монолог. —Что есть тьма и что есть свет? — он сверкает зубастой ухмылкой; конь тянет поводья вниз, — На самом деле всё до смешного просто, господа!.. Нет, правда же... Все так же просто, как освежевать стреляного фазана - так, помнится, говаривала моя сестрица, да упокоятся её мощи во святая святых. Он молчит немного, дожидаясь, пока лица товарищей в когорте будут обращены только ему в лицо. С выпяченной грудью, с нарочито гордой осанкой он обводит собравшихся насмешливым взглядом. Ему всегда нравилось внимание. —Не знаете?.. Я спрошу вас еще раз! В чем же разница между тьмой и светом - поведай же нам, о великий учитель... Открой истину, приспусти завесу тайны с сосуда Грааля... — тут он театрально хмурит брови; в глазах - издёвка, —...и поведал он им правду, сладкую, словно то же вино, и похабную, будто сотня блудниц в борделе. Сказал он им так: первое толкнёт вас в грязь, потому что может и хочет. И будет совершенно в своём, не побоюсь этого слова, праве. Секундная пауза - нагнетание саспенса. На выдохе он заканчивает: —Второе... Второе покривит светлым ликом и забросает сверху землёй, ибо так заведено на небесах: кто оступился, того с глаз долой. Никто не смеет усомниться в праведности Его слова. Натянув поводья туже, он не без удовольствия слушает громкий смех. Всегда приятно бывает наблюдать, как его небрежно оброненная на ходу ирония снискала одобрение. Упоение собственным остроумием велико настолько, что даже не замечает пристальный взгляд с самого дальнего конца захмелевшей шеренги. Взгляд, которой прожигал насквозь душу и стирал с лица земли целые города, будь на то воля его хозяина. Тогда ему было неведомо, что этот же взгляд будет преследовать его всё оставшееся существование. И этот же взгляд навсегда сотрёт с лица ухмылку, издевательской пародией на смех заменившей остатки того, что называлось обыкновенно жизнью. Когда он моргает, дыханье снова приходит в норму, чуть сбитое от странно пробежавшей по телу судороги. Ладони непроизвольно сжимаются. Музыка из новомодных колонок внутри все рвёт ночную прохладу - а он стоит там в одном хливеньком пиджачке и не может пошевелиться.

Жизнь и смерть во мне

объявили мне:

"Будешь жить, не кидая тени -

обладая горячим телом."

Спокойное, воистину дьявольское любопытство в отражении чужих зрачков будто снова жжёт изнутри разум.

"Обжигая холодным взглядом...

Станешь ядом."

Фагот прикрывает глаза. И легонько усмехается. Шутка и впрямь вышла хорошей; жаль только, не его. Фраза "хорошо смеётся тот, кто смеётся последним", никогда ещё не играла такими ярковато-гнилыми красками на поверхности уязвлённого эго. Фагот не обманывал себя тщетными иллюзиями, вовсе нет - бессмертное существование не несет в себе ни капли от того дара, о чём молят обычно культисты в робах, пихая взамен чью-то непорочную девственность. Это, по мнению самого Коровьева, вообще было крайне мерзко и пóшло; не в такой степени, как его собственный печальный экспириенс - но всё же. Это наказание. Наказание за бесконечное пренебрежение и равнодушие ко всей чёртовой (прости-Сатана) жизни. За то, что покорный слуга неба вдруг вздумал, что может беспрепятственно богохульствовать против всего самого чистого, что только было в отвратительно-неидеальном мире - мире, где ему нет и не будет места хоть за сотню людских циклов. Фагот сжимает упрямо челюсть. ...пускай даже от собственных слов он отказываться не собирался. Даже если это влекло за собой не самые благоприятные последствия. Он никогда не был пращелыгой, готовым пойти на попятную, стоит запахнуть жареным... Только вот приносило это качество скорее вред, чем пользу. Когда обрекало его на бессмертные страдания, например. В тот самый миг, как он сдуру решил отвесить каламбур о сильнейших мира сего, вздыхает регент. Тогда ему казалось, что это хорошая идея. Открыть им всем глаза в попытке доказать правду. Продемонстрировать, чего на самом деле стоят все их пустые слова и вера в святое избавление. Ему был не страшен ни их глупый Суд, ни проклятия в спину... Уже тогда перспектива вечных мук не беспокоила его ни капли. А сейчас - тем более. Страшнее Великого Суда может быть только медленная гниль в одиночной камере сожалений. Регент вздрагивает, бегает костлявыми своими пальцами по складкам пиджака; ёжась будто от незримых порывов ветра. Он вообще никому и никогда бы в этом не признался - но был всё же рад, что конец жестокого прокуратора Иудеи оказался чуть получше его собственного; его и при жизни не особо-то терзал порок сострадательности (Фагот никогда не считал себя благочестивцем), но несправедливость кары поражала даже его беспокойный ум. Иногда его посещали сильные сомнения в заслуженности подобного действа. Коровьев вздыхает. Заслужил ли сам он того, что стало с его несчастной душой в итоге - вопрос риторический. Он предпочитает оставить своё мнение по этому поводу при себе. Жизнь научила, что иногда лучше промолчать. Когда-то давно он уже нарушил эту заповедь, хмыкает регент. И результат ему не то чтобы сильно понравился. Тогда он поплатился единственным, что ещё держало прóклятую с рождения душу на плаву. Свободой. И теперь вынужден вечно служить Дьяволу, без сна и отдыха - в надежде, что когда-нибудь тот смилостивится и перестанет держать его подле себя в качестве личной цирковой обезьянки. Взгляд падает на звезды далеко-далеко наверху. Рассыпавшись по периметру диска, они словно подрагивают под его пристальным вниманием - а после вновь принимают застывший навечно вид. Он хмурит в напряжении лоб. Фагот, правда, уже не уверен, что того хочет. Он привык к такой жизни. И со временем даже проникся прелестью бескомпромиссного юмора, c примесью восхитительнейших ноток садизма потешавшего самолюбие. Точно так же, как проникся и к мессиру, которому верой и правдой поклялся служить до скончания веков. Безмолвие самых сухих ветров оттиском отпечаталось о каменное выражение. На лице - ни тени улыбки. Затерянный навсегда в песках времени, взгляд бездонно-пустых глаз устремлён на тысячи огней вечноживого города. Молчаливый рыцарь жёстко смотрит перед собой. Это не отменяло того факта, что иногда воспоминания о давным-давно ушедшей жизни грызли изнутри душу. Грызли настойчиво и рьяно, пропалывая, как тот же сорняк, и без того почти увядшие остатки надежды. Бессменно мрачный воин за маской шута - что может быть смешней, хмыкает опальный паладин. Разве только его неудачная шутка о дуализме, обрёкшая на вечные муки его и всё его жалкое существование. У мессира определенно было не самое плохое чувство юмора. В любых других обстоятельствах он бы, впрочем, предпочёл понаблюдать бы за этим со стороны... Может быть, он его бы и ненавидел даже - пламенной, жгучей ненавистью - если б ещё большую неприязнь не испытывал к другому. Тому, что позволил этому случиться. Тот, кто известен в миру под именем Фагота-Коровьева, не жалуется, но всё равно ему немножечко обидно; ему не нужен был Рай - а покоя он не дождётся. Ни в жизни, ни в посмертии: за тысячелетия скитаний он уже как-то к этому пообвык. И сильно сомневался, что даже гибель избавит его от невыносимой пустоты во взгляде. Не всё ли одно, как теперь коротать дни в стремлении развеять как можно больше тяжелых дум?.. Да. "Его" он ненавидит куда больше, чем всё зло в мире вместе взятое, перемолотое и сшитое воедино кровавой своей нитью. Его воля - плюнул бы в лицо при личной встрече. Может статься, такая возможность ему ещё представится. Из двух зол он предпочтёт то, что веселее. Поэтому он кланяется с почтением, вьётся вокруг господина ужом и зубоскалит в попытках мелочным своим фиглярством утолить жажду горечи. Вполне удачно, он должен признать. Верность Князю Тьмы была той единственной константой, что низвергнутый рыцарь пронёс с собой сквозь эпохи миров и мёртвых цивилизаций. И эту же константу он с таким трепетом хранил и лелеял у себя в груди, пурпурным одеянием на пепле баюкая погубленную давным-давно уязвленность. Иногда, впрочем, меланхолия всё же прорывалась сквозь слои сумятицы вопреки его желаниям. И тогда единственное, что ему оставалось - отойти в сторонку и сделать вид, будто его здесь нет, вздыхает Коровьев. Не самая ужасная участь. Могло быть и хуже. Наверное. —Наконец-то, слава геенне огненной... Мог бы спрятаться в более людном месте, чтоб мне не пришлось тебя искать по всем крышам! Протяжный мяв доносится откуда-то с выступа. —Право, должны же быть зачатки совести... Или хотя бы заботы о моем бедном!.. - бедном, нежнейшем, хрупком здоровье, — оглушительный треск ломаемых по пути пластов шифера, — Неужто нарочно решил усложнить старому товарищу жизнь, а? Я оскорблён, так оскорблён!.. Прищурив от яркого света веки, он поднимает с легким замешательством голову. И тут же склоняет её набок, когда подскочивший Бегемот встряхивает от вина пышные усы и с размаху плюхается рядом: —Но так и быть, я сегодня добрый. По такому случаю держи совет, дружище: никогда не садись за игральный стол с парочкой убийц. Этот проклятый прохиндей вместе с Абадонной снова посмел обвинить меня в жульничестве, — возмущённый фырк, — Дикость, знаю. Меня! В жульничестве! Дожили... —Хм. Фагот задумчиво подпирает подбородок ладонью. У него нет стопроцентной уверенности - но в голову закрадывается мысль, будто речь идёт об одном-единственном их коллеге. Того, что с таким апломбом не далее как полчаса назад поноси́л его великолепный наряд. Очаровательно. В конце концов, они всегда друг друга не переваривали; хотя, казалось бы, лучший сатанинский убийца и лучший сатанинский шут должны бы прийти к консенсусу - ухмыляется Фагот. Про себя, правда, поскольку сбить равнодушное выражение с поверхности лица не так-то просто. В который раз за вечер погруженный в раздумья, он лишь краем уха улавливает эхо чужого щебетания. —...нет, ты слышишь? Можешь себе только представить?! Они опять пытались запихнуть меня в каталажку! Будто бы в прошлое наше путешествие было неясно, что чревовещательный кот - существо древнейшее и неприкосновенное... Как можно не знать, что кошка находится вне представлений об их мелочном уголовном праве?.. Ничему жизнь людей не учит... Бегемот вдруг замолкает, внимательно всматриваясь в его лицо. Скептический и (вроде бы) обиженный. —Меня терзают смутные сомнения, что мою замечательную речь отчего-то совсем не слушают. Коровьев наконец отрывается от созерцания звёзд. —Тебе кажется, — короткая усмешка, — Не слушать тебя - все равно, что игнорировать сигнальные сирены, друг мой. Ты чрезвычайно высокого мнения о моей способности к абстрагированию. По ехидно топорщащимся усам он понимает, что его доводам не слишком-то поверили. Совершенно, впрочем, напрасно. Из всей их демонической свиты он один умел полностью захватить себе всё внимание. Даже Азазелло - и тот отвергнутый всеми святыми душегуб, служащий лишь орудием рекета у своего господина, не мог так завлечь его своим бесстыдством, ухмыляется про себя Коровьев. Ему нравился старый товарищ, однако откровенно бандитские манеры оставляли желать лучшего. Бегемот между тем, кажется, решил всё же спустить на тормозах его оплошность. Разве что хвостом небрежно помахал. —Не бери в голову, старина. Я потом всё равно вышел проветриться и показать одной милой даме парочку фокусов с ножиками, — он облизывается, розовым языком ероша шерсть, — она, правда, потом почему-то убежала с омерзительно громкими воплями... С чего бы это, а? Неужто из-за ножиков?.. Коровьев усмехается. Скашивает глаза на стекло в пушистых пальцах: —Есть пара догадок. Ты давно где-нибудь видел кота со стаканом водки в лапах? —А почему бы коту и не держать стопку чего погорячее в лапах?.. Коту уже и расслабиться нельзя? Кот что, уже не человек?! Громадный зверь перед его лицом возмущенно дыбит загривок. Урчание где-то в глубине глотки приобретает какие-то свои, обиженные аккорды. —И вообще - я, может, приобщаюсь к высокой культуре искушенных музой умов. К всевышним планам, так сказать... —А смысл? Все творческие у нас. Там с искусством туговато. Спускайся вниз и приобщайся хоть до посинения, — Коровьев приподнимает скептически бровь. Глядит с секунду на товарища - и морщит вдруг нос, комично, будто вспомнив о чём-то до ужаса курьёзном. А потом совершенно внезапнейшим образом ухмыляется. —Как не придём - богомерзкие разгильдяи так и норовят нализаться. Стыдоба, — с этими словами (и чувством выполненного долга) регент опрокидывает в себя невесть откуда взятую стопку коньяку. Напиток приятно горячит горло. —Единогласно! Толстый зверь рядышком заливисто хохочет, лезет к нему на колени с кошачьими своими ласками. Коготки скребут тонкую кожу на шее - приятно. Фагот дует нелепо щёки, изо всех сил пытаясь сдержать смех от щекотки. А мокрый нос, ярко-розовая кнопка на морде, упирается ему куда-то в темечко. —Обернись, всем на свете прошу. Твоя пушистая мягкость, конечно... — неловкий смешок, —...впечатляет. Но я бы предпочёл более гуманоидный облик. Короткая пауза. Тогда регент решает поспешно уточнить: —Ничего личного, друг. Бегемот фыркает, на миг даже сбросив с упитанной шкуры налёт паясничества: —Да какое уж там личное! Ты всегда был приверженцем классики. А вот некоторым гражданам, между прочим, нравится антропоморфная фауна. В двадцать первом столетии с этим стало куда проще, знаешь... Коровьев хмыкает. Он вспомнил, как приятель демонстрировал ему как-то на экране дисплея новомодного гаджета чьи-то зарисовки. Бегемот тогда с истинным восторгом пихал ему под нос картинки со странными человекоподобными зверями (или звероподобными людьми?..) - пока Фагот не уточнил озадаченно, с какой-такой хитрой целью рептилиям рисуют на груди молочные железы; да ещё таких внушительных размеров. После этого ему в ответ лишь закатили глаза. И пихнули в бок. Утолить любопытство подробней он тогда так и не успел, успев заметить лишь, как кот тычет пушисто-острым когтем на кнопку подписки наверху баннера. "Фолловер", кажется - так тот назвал эту штуку. Регент не уверен, хоть и всегда старался обычно следить за человеческими трендами. Его старинный товарищ тем временем уже успел внять просьбам; не прошло и минуты, как вместо несоразмерно крупного котофея на жёрдочке перил разместился юноша. Мягкие волосы треплют порывы ветра, заставляя фигуру дрожать и корчиться от холода, а самого Фагота - смотреть неотрывно на это зрелище. Красиво. Паж-демонёнок при хозяине зябко ведёт угловатыми плечами. Стаскивает с его плеч аляпистый пиджак - бесцеремонно, будто дама с любовника - и оборачивает вдвое вокруг собственной тощей тушки. А после вновь продвигается вплотную. —Не грусти. А то укушу, — ему в ухо мурлычут. Негромко, но оттого с гораздо большей интимностью момента. Вёрткий язык лижет быстро-быстро ушную раковину - и дыханье, горячее, как кусок телятины на углях, обжигает плоть до самого её основания. Обернувшийся юношей оборотень прикусывает нежное местечко у мочки. Совсем чуть-чуть; поддразнить. Не поранить. Не то чтобы он вообще чисто физически мог сделать это с ним, но Фаготу все равно льстит такая забота. Не успевает он открыть в очередной колкости рот, как ворот цветастой футболки стискивают в коготках. Секунду спустя стылый ветер тут же пробирается под молочно-бледную кожу - пиджак ему так и не вернули. Коровьев, впрочем, готов простить такое нахальство. Во всяком случае, тогда, когда к губам вдруг резко прижались чужие: тёплые и по-необычайному мягкие. Которые нежно, слишком чувственно для такого непостоянного существа вгрызались ему в душу - так нежно, чтобы забрать этой лаской тревоги, оставив после себя терпкое послевкусие крови от прокушенной кожи. Задыхающийся Фагот облизывается аки тот же кот, стремясь сохранить это чувство на губах как можно дольше. Отстранившись с неохотой, он глядит прямо в вертикальные зрачки: —Спасибо. Короткий фырк. Горящие жёлтым глаза кокетством стреляют в его сторону. —Не за что. Мне не нравится видеть тебя подавленным. С хохотом оттолкнув его от себя, Бегемот гнёт колесом спину. Юноша хорохорится, приосанивается перед ним на все сто, он рычит и ведёт хищно шеей. Забавно. Закидывает длинные костлявые ноги ему на колени, после чего оглушительно чихает: Коровьева всегда удивляло, как у демонического отродья прямиком из глубин Ада может быть аллергия на весеннее цветение. О некоторых вещах, по его мнению, лучше не задумываться. Каких-то пару минут спустя терпение последнего, наконец, переполняет и без того не самую объемную чашу. Почёсывая по привычке за ухом, тот вскидывает требовательно бровь: —Всё? Налюбовался? Тогда я назад. Когда круглосуточно носишь упругую шкурку, как-то возникает привыкание, если кто вдруг не знал... Мгновение - и на месте человека снова развалился толстым своим пузом огромный чёрный котище. Хвост лениво помахивает в стороны, то оборачиваясь кольцом вокруг лап, то топорщась во всю свою невообразимую длину. Глаза пучит в немом волнении, а лохматые уши потешно отгоняют от себя несуществующих мух. Кряхтение паясничающего Бегемота сопоставимо разве что с тарахтением трактора на полях - и Фагот фыркает, развеселённый. Потому что не может не понять, что вся разворачивающаяся перед носом буффонада устроена намеренно. От него... И для него. Печальный рыцарь впервые за вечер по-настоящему улыбается. И взмахивает призывно ладонью. —Пойдём развлечемся, мой не-так-чтобы-добрый друг. До меня дошли слухи о благотворительном собрании в поддержку страдающих наркозависимостью. Вот где настоящее раздолье... Стоило бы внести нотку хаоса в чистейшие сады альтруизма, ты так не считаешь? Лукавое поддразнивание почти романтично. Он знает, что предложение оценят. Ожидания его нисколько не обманывают. —Слова боевого товарища, что я знаю! — кот воодушевлённо вскрикивает. Подскакивает на две лапы, на миг даже забывая о гипотетических мухах, — Веди, мой верный Сусанин! Покажем им, что значит настоящая благотворительность! Он смеётся, хохочет кровожадно во весь ряд зубов - а в отражении хищных глаз мелькает глумливое веселье. Его напарник почти наверняка может сказать, что тот уже воочию представляет перегрызенные друг другом глотки меценатов вскоре после их маленького рейда. Вдохновившись, Фагот улыбается ещё шире. И поднимается с места: возбуждённый и преисполненный диким энтузиазмом. Он будет играть на своей сцене Дьяволу с удовольствием. До тех пор, пока жив тот, кто способен вытащить его из пучины отчаяния. Пусть он никогда не заключал со злом никаких сделок... Однако выбор давным-давно сделали за него. И он не то чтобы сильно этому противится.