Падшая звезда

Виктор Цой всегда любил протестовать против общепринятых норм. Он ложил огромный корейский болт на законы СССР, особенно опережал своих советских сограждан в плане сексуальной раскрепощенности. Некоторые его повадки шокировали большинство людей. Устроить оргию в съемной квартире? Запросто. Золотой дождь, тройничок с парнями? Интим в туалетной кабинке с африканским студентом по обмену на территории МГУ? Он всё мог. Имел странные фетиши и хвастался друзьям своими похабными похождениями. Однажды он зашёл слишком далеко в плане разврата. Музыкант осознал, что его действительно частично привлекает женский пол после кризиса ориентации, но не все женщины в целом. А только несформированные юные нимфетки-кореяночки, которые не имеют ни отвисших доек, ни целлюлита на пятой точке. На одном из концертов он дал автограф фанатке – 14-летней Тане из неблагополучной семьи, которая убежала из дома, после чего начала ездить по концертам в СССР. Виктор разговорился с ней после концерта, завел разговор, и в итоге решил вступить с ней в отношения. Конечно, она не кореяночка, но вполне годна для экспериментов. Каждый день пара виделась возле детдома, куда попала Таня, Цой водил её в кино, угощал пломбиром, дарил ей ту самую недостающую отцовскую любовь и даже посвятил песню "Восьмиклассница". Однажды они предались запрещённым утехам в съемной квартире Цоя, но малолетка с целью отсудить у богатенького дядьки ещё больше денег, донесла на него в участок милиции. Она зашла туда в слезах, и боясь осуждения от стражей порядка за свой разгульный образ жизни, оклеветала несчастного певца, рассказав о том, как он подождал её в темном переулке по дороге с кино, вырубил и затащил в квартиру на первом этаже, где надругался. Ни связи, ни репутация легендарного исполнителя, ни деньги не спасли Цоя от ареста и судебных разбирательств, и он получил 8 лет заключения на зоне. В первый день пребывания в тюрьме, он был в подавленном состоянии и больше всего боялся агрессии со стороны сокамерников. Ведь на весь СССР прозвучала дискредитирующая его песня – "Восьмиклассница", где было показано его развратную натуру любителя маленьких девочек. Вот и пришло время "залетать на хату" — Ну, Цой, проходи, располагайся, — глухо бросил охранник, закрывая за ним тяжёлую железную дверь. Виктор огляделся. Камера была небольшой, с облупленными стенами, двумя скрипучими нарыми и мутным окном под потолком. На нарах сидели трое мужчин. Они молча смотрели на него. — Это ещё кто? — пробасил один, высокий, с вытатуированными на пальцах буквами. — Музыкант, — хрипло ответил другой, смуглый, с прищуренными глазами. — Какой ещё музыкант? — недоверчиво протянул третий, самый молодой, с бритым черепом. — Цой. Наступила тишина. Затем высокий вдруг ухмыльнулся: — Так это ж который «Перемен» поёт! Смуглый поднял бровь: — Не врёшь? — А ну-ка, если настоящий, скажи, о чём песня «Восьмиклассница»? Виктор устало присел на нары и провёл рукой по волосам. — О моей первой настоящей любви — тихо сказал он. Тюремщики переглянулись. Молодой задумчиво кивнул. — Точно. Высокий протянул Виктору папиросу. — Ну что, Цой, раз ты теперь с нами, поживём — увидим. Виктор взял папиросу, затянулся и, глядя в потолок, задремал. Цой спал, а трое остальных заключённых начали совещание о том, в какую тюремную касту определить нового сокамерника. – За что он хоть сидит? – переспросил юный зек с погонялом "Алик" Старшие зеки даже не успели ответить, как коротковолновое радио на стене заговорило: "Московское время - 8 часов утра, передаём утренний выпуск последних известий." Диктор зачитал несколько обыденных новостей, как вдруг объявил одну из нашумевших в последнее время: "Три дня назад суд вынес приговор экс-музыканту Виктору Цою в скандальном деле за растление 14-летней ученицы детского дома-интерната №34 г. Москвы. Он признан виновным, и приговорен к 8 годам заключения по статье 136 УК СССР" И вот, в камере царит гробовая тишина, пока Алик не выпаливает: "Вот чепушила, у меня сестра такого возраста как та девчонка, за которую посадили Цоя! Не по-пацански он поступил, как крыса последняя! – Не кипятись – ответил Смуглый. Вот будет совместный завтрак за столом с 37 камерой, где сидит наш блатной, и посоветуемся, что с ним делать. *** Алик и Смуглый отправились на поклон к вору в законе по имени Гарик Батя, который принял свой личный приговор в адрес Цоя – отпетушить и опустить. Но зеки должны были сделать это не самостоятельно, а отдать бедного Виктора в качестве жертвы своему авторитету. "На свободе я всегда мечтал, что Цой споёт для меня на сцене, но сейчас я сделаю его своей личной шлюхой. Ночью заплачу вертухаям веществами и сигаретами, чтобы он пропустил меня в вашу камеру и я мог заполучить очко этой певички" *** Ночь, 01:00. Цой мирно спал на нарах после недолгой адаптации на месте заключения. Железная дверь тихо скрипнула. В проёме возник высокий силуэт. Вошёл человек с хищным прищуром и тяжёлым взглядом. Виктор понял – перед ним кто-то важный. — Цой? – голос был низкий, глухой, будто каток по гравию. Виктор не ответил сразу. Только сел, откинув волосы со лба. — Зависит от того, кто спрашивает. Человек усмехнулся и шагнул ближе. — Знаешь, кто я? — Догадываюсь. — Тогда знаешь, зачем пришёл. Виктор молчал. — Ты тут новенький, но песни твои слышал каждый. Говорят, ты про жизнь поёшь. Так вот, жизнь тут другая, понял? — Жизнь везде одна, — спокойно ответил Виктор. Человек присел напротив, закурил. — Слышал, ты не прогибаешься. Это хорошо… Но тут свои правила. Если хочешь жить тихо — нужны союзники. — Союзники не покупаются, — Цой посмотрел ему прямо в глаза. Авторитет усмехнулся. — Это ты правильно сказал. Ну что, музыкант, давай посмотрим, как ты впишешься в эту песню. – Я знаю, за что ты здесь сидишь, – криминальный авторитет похабно улыбнулся. А ты сам знаешь, что тебя здесь ожидает? У Виктора ушло сердца в пятки, он не мой сделать вдох и присел на нары, затаив ужас на лице. – Боишься меня, патлатенький? Правильно делаешь. Я даю тебе одно условие: или ты на протяжении суток пишешь блатную песню, посвященную мне, вору в законе Гарику с погонялом "Батя", или на следующую ночь тебя ждёт суровое наказание по законам зоны. Он бросил окурок на пол, растёр каблуком и вышел. Виктор остался сидеть в темноте, прислушиваясь к скрипу двери, за которой продолжалась жизнь по ту сторону решётки. *** На следующую ночь Виктор дописывал последний куплет заказанной песни, когда дверь камеры резко открылась. — Цой, выходи, — бросил охранник. — Подожди, ещё слово… — начал было автор песни, но его грубо подняли и вывели в коридор. На столе осталась незаконченная помятая тетрадь. Авторитет подошёл, взял её в руки и прочитал последние строчки: "И тени сгущаются снова, Но где-то за стенами свет. Я знаю – свобода есть слово, А слово важнее, чем смерть…" Он усмехнулся и, покачав головой, аккуратно закрыл тетрадь. – Ты не справился, грязный графоман. А значит, тебя будет ждать обещанное наказание. Гарик пригласительныи жестом позвал его в свою камеру, которая находилась в конце коридора, пустил на свои нары и закрыл за собой дверь. – Что же, будем веселиться. Он подозвал к себе сокамерника по кликухе "Старый", более мелкого по рангу вора в законе, заставил достать из мешкана стене дешевое женское платье из ограбленного борделя, и два бантика, которые можно было заплести в волосы Цоя. – Переодевайся, Сука! Теперь твоё имя на этой хате – Вика. Завтра в обед пройдет обряд твоего посвящение в петухи, тебя торжественно макнут головой в парашу на глаза у троих твоих сокамерников и набьют позорною петушиную наколку! Несчастный дрожащими руками переоделся на глазах у двух амбалов с золотыми зубами, которые могли легко его избить за любое слово. Он чувствовал себя никчёмным порочным терпилой, который не способен дать отпор своим новым повелителям. — Пой для меня любовный романс! Не обязательно свой, можно любой по памяти, – приказал Гарик. Цой спел для него "Очи черные", называя его своим возлюбленным хозяином и паханом. — Хорошая прошмандовка, а теперь подползи ко мне. Я расстегнул свои импортные штанишки, окунул хуй в чифирь, ты должен облизать его до блеска. Эта извращённая забава длилась около 25-ти минут: Гарик окунал свое хозяйство в крепкий тюремный чифирь, и давал рок-звезде с новым именем "Вика" облизывать его. Он волшебно сосал, так как уже имел опыт и изучал практики минета из гламурных женских журналов на свободе. Пока его рот был занят причиндалами, сзади пристроился ещё один зек – Старый, с небольшой деревянной шваброй, наконечник которой был смазан вазелином. Он задрал юбку сосущего петуха и вставил ему в анальный проход деревяшку. Мышцы очка нашей звезды так сжали швабру, как будто сейчас перекусят её, но Старый продолжал его всаживать самодельное устройство для фистинга. Он давился фалоссом и не мог кричать, но деревяшка настолько будоражаще стимулировала простату, что у него вскоре уже не было желания сопротивляться, и он даже кайфовал от того, что его ебут как последнюю течную суку в платье. Вдруг что-то пошло не по плану, и из шоколадного очка жертвы Гарика и Старого полилась струя поноса, ведь тюремная баланда оказалась несовместимой с пищеварительной системой разнеженного певца, а анальные забавы ускорили акт дефекации. БАХ! В камере раздался зловещий, влажный звук. За ним последовал глухой шлепок. Понос хлынул из дырочки, заливая пол камеры. Кореец стоял в луже собственных отходов, чувствуя себя униженным и отвратительным. Зеки попытались убрать беспорядок, но это было бесполезно. Комната была слишком маленькая, и понос распространился по всему периметру. Коричневые брызги летели на стены, пол, потолок, фекальный зловонный фонтан распространялся по камере, швабра как будто оказалась пробкой в бутылке, которая спровоцировала такой выброс дерьма внутри заключённого – Фу, как теперь его ебать? – возмущался Старый. Но Гарик не растерялся, надел на нос прищепку для белья, и продолжил тарабанить Цоя в рот. Не выдержав, он густо кончил белой вязкой спермой с хламидиями, и напоследок нассал своей жертве в рот. Все волосы рок-звезды были мокрые от мочи, как щетина поросёнка после купания в луже, оба вора в законе, получив долгожданную развяку, вышли в коридор закурить, даже забыв закрыть камеру со своей жертвой. Цой возмутился, что ему не дали кончить, поставил швабру ручкой вверх на пол, прочно зафиксировал его на полу супер-клеем "Момент", который лежал в его куртке, и который он раньше занюхивал, чтобы получить токсикоманский кайф. Когда швабра была приклеена к полу, он сел на неё задницей, как на трон, засунул глубоко в пещерку, и начал двигаться поднимая булки вверх-вниз. Охранники, проводящие ежедневный обход камер с инспекцией, увидели в камере №37 душераздирающую картину: Толстожопый Цой добровольно скачет на приклеенной к полу швабре, наплевав на все законы притяжения, весь в экскрементах, сперме, моче, и облепленный мухами. Да, неловко получилось.