Сублимация

Когда Винсент видит Роди впервые, в душу он ему западает. Нелепо искренний, как собачка. Неуязвимо честный. Встречая ту, кто с его существованием соприкоснулась, чувства обжигают, как первая попытка прикоснуться к чему-то, сложнее омлета, шрам первой неудачи, – он понимает, что тот сложный. Как собака мокрый, забегающий в ресторан, всегда опаздывающий. Раскачивающий Винса между высокомерной насмешкой и почти уязвимым любопытством. Со своей собственной банкой для чаевых, он даёт понять насколько. – Винс, ты голоден? – Винс непроницаемо смотрит. Слишком простой, чтобы быть понятным. Без шансов на что-то выверенное, интуитивный до омерзения. С колледжа такой: подумал – и сделал. Зачесался язык вперёд мысли – и сказанул. Встречая Манон, обжигающее раздражение он прячет почти сразу. Заворачивая под язык, подкатывая в пресную начинку. Вакуумируя чуть ни до бальзамации в дальнем углу все ещё сознательного. Равнодушно поглядывая до вступления в интерракцию, когда под кожей каждая щепотка раздражения всё-таки покалывает. – Мне курить интереснее. *** Когда Винсент встречает Манон, чувства лезут двоякие. Ее тупое горевание и попытки заесть утрату Винсом понимание до одури активизируют, обрывая напрочь любые тормоза. Глупо, созависимо таскающийся, вытирающий собой пол и подошвы излюбленных туфель. Ущербно волочащийся прямиком в ослепляющее до невидящих глаз прошлое, которое его не ждёт. Винсента рвет сперва фигурально, потом дома – буквально. От нервов, от узнавания. От разделенного чувства утраты, бесконечно давящего одиночества – Манон, как когда он перестал видеть Роди в вузовских коридорах и в какой-то момент понял, что это насовсем, и собственного – которому утрата-то всегда была как с чужого плеча, потому что никогда он ничем и не обладал. От разделенного самоощущения ничтожества, о которое ноги может вытереть даже такая посредственность, как Манон. От гаденькой зависти тому, что даже такую, как Манон, ему не обскакать и не увидеть то, что видела она и от чего так просто отвернулась. От сознания того, что потребность эту в нем никто не разглядит, потому что он умеет только молчать. А когда Роди всё-таки разглядывает каким-то шестым чувством, настороженно поджимая мышцы каждый раз, когда почувствует бесшумный шелест невесомыми ногами по полу, наверное, только из-за постоянно предшествующего Винсу тычка сигаретного смрада, оборачиваясь и неловко посмеиваясь, легче не становится ничуть. Ничего, кроме напряжения, Винсент в который раз не вызывает – та горечь, которой он закусывает алкоголь. Интуиция Роди раздражает, почти сверхъестественная. Винсент думает об этом каждую ночь его первой рабочей недели, просыпаясь с бешено стучащим сердцем на мокрых простынях в холодном поту. Мигрень в виски бьёт ритмичными тиками. В полубреде дня он десяток раз переготавливает за поварами к обеду, подбирая после них привелегию душить Роди и ужинами. В первый же день отжимая эту толику общения у кого бы-то ни было ещё. Винсент улыбается: ешь. Пока живот не зазудит до слабости. Всегда полупьяный. Обещая, что будет пить, пока рука не заслаби́т до звона о пол и красного по ковру. Когда подаёт, произносит что-то, меж чего сквозит именно это. Роди скептически смотрит каждый раз, примерно одинаково чуть тупит взгляд вбок и неловко посмеиваясь, исчезает за дверью, будто ему ещё работать. Наблюдая его голодный вид, обеспокоенное лицо, Винсент хмыкает. Чуть не подмечает: пустая наутро касса к работе располагает не очень. Думает – пусть. И бокал летит в стену. Когда Винсент встречается с Манон, сильнее всего бьёт сознание того, что Роди он знает из обрывков рассказов. Из всхлипов под одеялом под вонь его сигареты, когда Манон после секса соглашается осторожно развернуть в двух словах душу, лишь бы только чуть-облегчить груз. Из отголосков смеха в коридорах больше десятка лет назад и как бы случайных воспоминаниях других людей. Когда Винсент встречается с Манон, его разрывает. Между фактом того, что каждый сантиметр ее тела несёт след интереса Роди, а значит поможет лучше его узнать. Между запахом ее шампуня, который наверняка продолжает ему сниться, и мыслями о том, что же он оставил ей, как изменилась она, пройдя через его руки. Между грёзами о непрямых касаниях и отвращением к тому, что это был не он. В попытках его накормить, Винсент поистине извращается. Он думает почти импульсами. Роди. Ложку? Вилку? Роди. Хоть одну. Если не хочешь, чтобы я тебя переебал этой тарелкой нахуй. Он даже не отслеживает, что говорит. Молодец. Видишь? Вкусно. Ужасно вкусно. Ебанистически усердно можешь хоть вылизывать кастрюлю и половник до утра следующего рабочего дня, пока я на это посмотрю. Но Роди только целяет в рот оформление. Подсасывает лист петрушки, усердно порцируя в рот обломки декоративной очистки огурца, мол, дома съест остальное, не может оставить мясо без гарнира или один гарнир себе на вечер. Мол, сейчас запара и ему никак не до еды, «горло аж слипается от напряга». У Винса тоже. Нервное напряжение копится постоянно и по нарастающей. Катарсисом служит его неконтролируемое расплескивание в непрогнозируемые стороны примерно через раз в попытках кого угодно с ним общаться. От этого Винсу не лучше, а пожалуй только хуже. *** Седьмой день Винса освобождает. Нежданно-негаданно размораживает. Особенно поднимая после того, как в ушах звенит, что он пришел за расчетом. Винсент аж рот открывает и выходит вперёд стола. Роди мнется. Он смотрит секунды две в правый верхний угол, потом на Винса и выдает: – Знаешь… я все думал, как спросить, почему ты любишь лимоны... – и Винс окончательно перестает его понимать. В проспиртованном за неделю мозгу работать перестает буквально все. – Ну, то есть… я предположил, потому, что они щиплют поврежденную слизистую... Да? Эм… Наверное для тебя это похоже на "вкус". Но если бы у меня была такая проблема, я бы… массу набирал. По методичке питался. А ртом бы… целовался, – и Винсент почти обмякает, где стоял. Винс чувствует дыхание Роди своим носом и приоткрывает рот. Роди с ленивым смешком шепчет: только не кусайся, – и проскальзывает ему в рот. Винс чувствует, какой он скользкий и как он ме-едленно оскальзывает все его нёбо. Цепляет обратную сторону зубов. Оглаживает недвижный язык. Как он сам с концами теряет ориентацию и невольно припадает назад к столу, удерживая себя о поверхность одной ладонью, все ещё как-то не думая поднять вторую, полусогнутой осторожно касаясь бедра Роди. Как Роди все равно плавно следует за ним и открытой ладонью удерживающе прислоняется к лопатке Винса. И как между пластами кожи сквозь тонкий китель циркулирует тепло. Винс сводит губы к нижней губе Роди, будто отвечая на поцелуй, но потом всё-таки кусает его язык, сдавливая зубами до крови и только потом отпуская, на что Роди сперва со стоном мычит, потом с пошлым причмокиванием отстраняется. Винс покатывает на языке остаток Роди, закатывая глаза к потолку и втирая его языком в нёбо. Остывающую влажность. Абсолютно безвкусную. – Хах... И как? – на что Винсент, переваливаясь спиной через стол, вслепую вытягивает откуда-то из ящика бутылку, вытягивает откупоренную ранее пробку, небрежно откладывая на стол, и, подергивая Роди к себе за низ рубашки, ставит бутылку горлом к его рту, второй рукой поддерживая охваченный пальцами подбородок и шею, чтобы чувствовать, как он пьет. Когда по пальцам начинает течь, он цыкает, спешно растирая вино по шее, чтобы оно не докатилось до рубашки, потом присасывается к бутылке сам, опустошая оставшееся длинным глотком. После кладет Роди на губы палец, мол, молчи. Отстраняет руки и наконец туго завязывает в пару движений его галстук, который раздражал ещё с первого дня. Потом снова переваливается за стол, чуть шарит, и с новой бутылкой достает штопор, вытягивает пробку, снова присасывается к бутылке, потом снова опрокидывает ее в горло Роди, который уже ловит жидкость более усердно. Он бутылки сосет с Роди до болящей головы. Потому что влажное ничего усилить хочется. Потому что обработать произошедшее иначе он не в состоянии. Когда сползают на ковер, изображение уже заторможенное, и Винс смотрит в потолок. Интересно, Роди до сих пор вкус перекатывает? Думая о вкусе, Винсент вспоминает – отсутствующий. Значит... повода узнать о Манон Роди не представится никогда. На седьмой день ресторан не работает. На седьмой день головная боль отступает. На седьмой день Роди наконец-то соглашается отужинать с его подачи. Винсент готовит блюдо-сублимацию. Сублимирует туда лимонно-скрипящее раздражение, перечно-щиплющую зависть и чуть-чуть айвово-терпкой винно-вяжущей помешанности. Десерт выходит истинно ужасный. Понимая принципы комбинаций, отходя от методичек, чтобы продолжить их по сути своей, Винс в кой-это веке отпускает контроль, выдыхая устало-выплюнутым шедевром. Роди смотрит на тарелку с лёгким ужасом, но на этот раз с удивлением для себя соглашается попробовать, прямо в ресторане. Он загребает в ложку айвово-лимонную массу, зацепляя побольше винно-перечной заправки, и отправляет в рот. Из глаз чуть слезы не капают от избытка ощущений во рту. Зато на этот раз он наконец говорит Винсу "вкусно". Оно впервые эгоцентризмом не приправлено.