Танцы на стёклах

«Думаю, что жизнь нам дана для того, чтобы разобраться, что можно делать, а чего нельзя».

Анри Шарьер

      Два шага вперёд – и голова уверенно вздымается вверх, являя острый подбородок с точёной линией челюсти. Пот стекает от кромки собранных в нелепый хвостик на самой макушке волос, оседая на ресницах; грудь немного жжёт от частого дыхания, тело после шести часов откровенно ватное, но ощущения лёгкости, свободы, парения над чёрствой землёй, когда за талию, обхватив крепкими руками, поднимают вверх, не сравнится ни с чем.       Чувствовать партнёра, что держит нежно, но крепко и уверенно, и делает вместе с ним несколько шагов в сторону, чтобы отпустить. Ощущать всё ещё его руку на своей талии, под широкой, влажной от пота футболке. Слышать терпкий от усилия аромат амбры и понимать, что вот она – надежда, ведь танцуют они именно о ней.       Лёгкое касание руки к вспотевшей ладони – и теперь танцоры разбредаются в идеальный полукруг по всему залу, пока хореограф сканирует всю фигуру придирчивым взглядом. Завершение всей этой крошечной постановки не менее важно. Правильно выразить каждую эмоцию на лице, искусно провести рукой по телу от низа живота до шеи, чуть придушить самого себя, являя взору зрителя свою безысходность, вылившуюся из обречённой надежды. Не всё всегда заканчивается пресловутым хэппи эндом. Финалы бывают плохие. Откровенно дерьмовые, когда остаётся лишь два варианта: вскрыться или повеситься. И отыграть их необходимо так же филигранно, как и весь «сюжет» до.       Тэхён сжимает свою шею пальцами так, словно он себя в финале этой крошечной танцевальной драмы ненавидит, и обессиленно валится на пол, прикрывая глаза, как и каждый из пятнадцати танцоров, ставя окончательную точку в этом спектакле. Музыкальная композиция его любимой группы Bad Omens завершается на минорной ноте, а в зале виснет тишина.       Спектакль окончен, гаснет свет.       — Я сейчас заплачу, — подводит свой итог Чон Хосок – тот самый хореограф – и спрыгивает с музыкальной колонки у входа в танцевальный зал. — У меня даже колени дрожат от чувственности ваших движений!       И добиться такой похвалы от лидера – истинное удовлетворение. Тэхён расплывается в улыбке, но глаз так и не открывает: лежит, грузно дышит, уложив руку на часто вздымающуюся грудь, и лишь прислушивается к собственным ощущениям. Да, действительно: чувственность его собственных у него самого вызывают мурашки по всему телу. Как и всё, что связано с танцами, от которых он без ума с самого детства.       — Мы правда так хороши? — раздаётся голос Мин Юнги где-то справа от Тэхёна.       — Я бы даже сказал, очень, мой бублик, — явно с улыбкой произносит Хосок, и Тэхён прямо сейчас готов поспорить на тысячу баксов, что тот недовольно хмурится, потому что слышит:       — Сколько раз я просил тебя так меня не называть!       Но никто уже давно даже не обращает на это ласковое прозвище внимание. Привыкли, что отношения этих двоих иногда напоминают то ли самую шикарную и слезливую голливудскую драму, то ли слащавую французскую историю о чистой и искренней любви. Впрочем, Тэхёну этого было особо никогда не понять. Он и не пытался.       — Когда мы едем в Лас-Вегас всё-таки? — интересуется неподалёку Ким Намджун, и Тэхён слышит копошение, подмечая, что альфа, кажется, самым первым из всех поднимается на ноги, чтобы попить воды.       — Вчера созванивался с менеджером, дату фестиваля перенесли на тринадцатое число, — вздыхает Хосок. Они все около месяца были в неведении, пока организаторы меняли даты, как перчатки, а от того нервничали и бесились, боясь не успеть поставить три номера и отточить их до идеального состояния. — Так что… где-то десятого. Нужно будет заселиться в отель, пройти регистрацию, провести репетицию на их площадке… Думаю, два с половиной дня нам определённо хватит.       — А можно будет мне с Тэхёном один номер на двоих? — совсем рядом ехидный голос Чон Чонгука бьёт по ушным перепонкам.       Тэхён закатывает глаза под закрытыми веками и отвечает колкостью в ответ:       — Не боишься, что Вивьен тебе яйца оторвёт за такие предложения?       — Он и не узнает, — с усмешкой отвечает Чонгук.       — А я вот оторву, — уже не так заинтересованно хмыкает Тэхён и тоже открывает глаза, присаживаясь на холодном ламинате.       Футболка со спины неприятно липнет, остатки нелепого хвостика на макушке растрепались, поэтому он распускает волосы и зарывается в них пальцами, просто чтобы прочесать слипшиеся от пота пряди, и оборачивается через плечо, вглядываясь в безмятежное лицо альфы, всё ещё лежащего на полу.       — Спорить не устали? — смеётся из угла с кулером Намджун. — Я всё ещё жду, когда же вы друг друга поубиваете.       — Я садиться из-за этого придурка не собираюсь, — фыркает Тэхён.       Он встаёт на ноги, оттягивая футболку за подол, чтобы она перестала липнуть к телу, и, пройдя мимо Чонгука, пинает его ногой в бедро, улавливая слухом очередную усмешку.       — Господи, вы не привыкли, что ли? — улыбается Юнги. — Это же их привычное состояние. Я уже даже не удивляюсь.       — Ну… мало ли когда-то этот день настанет, — снова смеётся Намджун.       — Хватит уже, — прерывает все прения Хосок, вставая в центре зала. Многие сразу же обращают на него внимание, открывая глаза и присаживаясь, а кто-то так и продолжает лежать, но вдумчиво слушает, когда он продолжает: — Не первый год работаем, а всё как дети. Нет, Чонгук, никаких совместных заселений. Только омеги с омегами, альфы с альфами. Пора бы уже перестать маяться такой дурью, — беззлобно повторяет он, как малому непослушному дитя. Он тоже давно привык к таким перепалкам Чонгука с Тэхёном, что находятся в хороших отношениях, но иногда находят поводы друг друга поддеть или нарочно вывести на эмоции. — В общем, чтобы к десятому числу все были на чемоданах и в боевом настрое. Ближайшие два дня по барам не шляться, не заболевать, не беременеть, не… короче, чтобы все были абсолютно готовы рвать Вегас на фестивале. Потому что на нём будут многие представители различных танцевальных конкурсов, а чтобы нам продвинуться дальше по нашей карьерной лестнице, нам нужно выложиться на все сто и привлечь их внимание к нашему коллективу. Всё уяснили? — строго спрашивает альфа, оглядывая каждого и получая измотанное «да» или молчаливые, но согласные кивки. — Отлично. Тогда ближайшие два дня я вас больше не потревожу и не буду нагружать. Вы сегодня справились просто прекрасно, поэтому даю вам пару дней на передышку перед важным выступлением. Ну и… приглашаю сегодня в клуб за свой счёт, — выдержав театральную паузу, предлагает он. Почти все сразу же оживляются, радостно улюлюкая, на что Хосок морщится: — Но только сегодня! Завтра чтобы ни капли в рот…       — Ни сантиметра в жопу? — ехидничает Юнги, получая смешки от танцоров в ответ.       Хосок на фразу своего омеги только хмыкает, подзывая его к себе.       — Мы с тобой об этом дома поговорим.       — Фу, а ещё что-то про нас говорят, — морщится Чонгук, качая головой.       Тэхён вновь закатывает глаза, опираясь поясницей на подоконник, и смотрит пристально на альфу, безразлично подмечая:       — Помой рот с мылом, пожалуйста. Может, поймаешь химическое отравление.       Впрочем, совершенно ничего нового.       Чонгук подмигивает омеге, направляясь в сторону кулера, и жадно выпивает пару стаканчиков, особо не вливаясь в диалог всех тех, кто подошёл к Хосоку что-то разузнать. Тэхён с наигранно ласковой улыбкой показывает ему средний палец и молча покидает танцевальный зал, чтобы направиться в душ, а после наконец-то приехать домой и заказать себе что-то на ужин, потому что есть он хочет невероятно сильно.       В этот коллектив он попал около четырёх лет назад, когда выпустился из танцевальной академии в пригороде Лос-Анджелеса, и совершенно о своём выборе он не пожалел. Будучи чистокровным танцором из-за своего папы, что отдал на это дело практически всю свою жизнь, у Тэхёна уже в пятилетнем возрасте не было совершенно никаких сомнений, кем же он станет в недалёком будущем. Ещё в детстве, наблюдая, как папа танцует в просторном танцевальном зале у них дома, он пытался повторить какие-то движения, дёргал руками и ногами, крутился из стороны в сторону, мечтая стать таким же грациозным и нежным, как его родитель, что только поддерживал и поощрял в своём ребёнке такой интерес к искусству. И в семь лет Тэхён вместе с началом учёбы в школе стал заниматься и танцами профессионально.       Сначала его учил именно папа, а потом для него открылись двери танцевальной школы. В танцах Тэхён видел свою отраду. Свой способ самовыражения, свою панацею от душевных ран и всех невзгод. В тринадцать лет он любил в гордом одиночестве закрываться в зале и до самой последней капли сил танцевать и танцевать, оттачивая своё мастерство, пластичность и грацию. Он любил смотреть на своё тело и видел в нём пластилин, из которого он лепил различные фигуры, наслаждаясь теми эмоциями, что дарили ему музыка и лёгкий полумрак за закрытыми дверьми.       Он любил подолгу лежать на полу, утирая капли пота и слёз, что иногда из глаз текли совершенно неконтролируемо, и это приносило такое небывалое наслаждение, что учёба в танцевальной академии стала самым важным приоритетом в жизни. Другие профессии отметались в зачатке, и когда он переступил порог стеклянных дверей дворца искусства, то понял, что никогда уже обратного пути для него не будет.       Он старался быть лучшим. И старается по сей день, потому что тот взгляд, каким одарил его Чон Хосок, подарив возможность продолжать заниматься любимым делом официально, забыть было просто невозможно.       Его выбрали из сотен претендентов на свободное место.       К этому альфе он прикипел сразу же, увидев в нём своего наставника, и теперь, хорошо дружа и общаясь, Тэхён старался своё место в этом коллективе не потерять, даже не смотря на Чон Чонгука, от которого у него иногда дёргается глаз и встают волосы дыбом, пусть с ним у Тэхёна и правда тёплые дружеские отношения, а все пререкательства и неуместные шутки – всего лишь способ сохранять напряжение, которое разогревает в нём азарт и страсть к жизни, без которых существовать ему было бы просто бессмысленно.       Из душевой кабины Тэхён выходит обновлённым и будто заново родившимся. Он не смотрит, который час. Даже не задумывается об этом, молча вытираясь полотенцем насухо и надевая свой излюбленный спортивный костюм с широким худи, в котором он готов был жить круглые сутки, триста шестьдесят пять дней в году, и неспешно спускается по винтовой лестнице вниз, на парковку, откуда идёт прямая дорога к автобусной остановке. Своей машины у Тэхёна нет, пусть и на права он сдал в восемнадцать, но ему гораздо комфортнее было добираться до квартиры-студии в одном из спальных районов Лос-Анджелеса именно на автобусах или метро, поэтому и о личном транспорте он сильно не беспокоился.       И в соображениях собственной безопасности.       Ближе к вечеру Лос-Анджелес расцветает неоновыми огнями – за эту атмосферу извечно кипящей жизни Тэхён и любит шумный город ангелов – и блики различных, порой огромных вывесок попадают даже сквозь небольшие окна внутрь парковочного комплекса, но насладиться он ими в тишине и собственных мыслях не успевает. С дальнего сектора раздаётся эхо сигнализации, и омега инстинктивно оборачивается на этот писклявый звук, закатывая глаза.       — Ну давай, покорчись мне тут, — голос Чонгука так же эхом отлетает от бетонных стен.       Альфа машет ему рукой, опираясь бедром на крыло своего чёрного мерседеса, и лукаво улыбается, когда Тэхён направляется в его сторону, скрестив руки на груди.       — Ты всё ещё тут? — интересуется он, останавливаясь напротив Чона.       — Разговаривал с Хосоком, — кивает альфа. — Тебя подвезти?       И в простом предложении совершенно нет ни капли издёвки. Они всё же хорошие друзья и совершенно ничего друг против друга не имеют, а Тэхён прикидывает в голове, что он вполне может сэкономить минут сорок на дороге, поэтому спокойно кивает и садится в машину на пассажирское, совершенно не стесняясь: настраивает под себя сиденье, приоткрывает окно, доставая из кармана худи электронную сигарету, и вытягивает ноги, упираясь подошвой кроссовок в панель снизу.       — Наглости тебе не занимать, — по-доброму хмыкает альфа, заводя машину.       — Тебе не привыкать, — Тэхён пожимает плечами, делая затяжку и накрывая часть салона густым паром со вкусом ягод.       — И то верно. О чём это я…       С парковки они выезжают в тишине. На самом деле молчать с Чонгуком ему нравится куда больше, чем разговаривать. Тэхён не сильно старается привыкать к альфам, да и к людям в целом – ему это чуждо и кажется чем-то болезненным, но с Чонгуком ему просто комфортно, и в редкие моменты, когда они не распыляют вокруг себя ароматы сарказма, скепсиса и токсичности по отношению друг к другу, он ощущает рядом с этим альфой подобие умиротворения и покоя.       Возможно, когда-то в детстве он и мечтал о подобном. Сейчас – он довольствуется малым, рассматривая алеющее в закате небо Лос-Анджелеса и изредка затягиваясь своей любимой «дудкой», как говорит сам Чон.       — Когда ты бросишь эту приторную гадость? — спустя двадцать минут морщится Чонгук, стоит очередному густому облаку пара вылететь изо рта омеги.       Тэхён только усмехается, качая головой, и, отложив электронку в небольшую выемку на панели, поворачивает голову в сторону альфы.       — А ты свою? — задаёт он встречный вопрос, и оба прекрасно понимают, о чём речь.       О ком.       Когда только Тэхён появился на пороге их танцевального зала, каждый второй ему без устали твердил, что с Чонгуком ему ловить нечего. И, во-первых, Тэхён с самого начала не понимал, почему все поголовно решили, что ему есть дело до какого-то там Чонгука и до того, что он должен будет что-то с ним там «ловить», а во-вторых, Вивьен Вествуд был той ещё чёртовой занудой и манерной выскочкой.       — Ты же знаешь, что там всё сложно, — вздыхает Чонгук, подпирая подбородок одной рукой,       И «сложно» — мягко сказано.       С омегой Чонгука Тэхён познакомился спустя полгода нахождения в коллективе. И сказать, что впечатления от абсолютно случайной встречи были не самыми приятными – не сказать ничего. Тэхён не любил лезть в чужие отношения, ему до них просто не было дела, но в тот вечер он думал, что либо умрёт от наманикюренных ногтей светловолосого парня, либо добровольно наденет на себя смирительную рубаху и уедет на принудительное лечение, потому что такого апофеоза ревности и истеричности вынести он был не в силах.       Это был всего лишь майский вечер, в который Тэхён попросил Чонгука помочь ему в не самой простой связке, потому что все уже ушли, а в зале оставались только они вдвоём, а по ощущениям – поход в самый шумный и визгливый цирк. Тогда Вивьен ворвался в танцевальный зал с открытой агрессией, самым ненавистным выражением лица и желанием убить омегу, покусившегося на его. А Тэхён лишь моргал глазами и пытался выловить хоть секундную паузу в бесконечном потоке обвинений и нецензурной брани, чтобы попытаться объяснить взбешённому парню, что никаких видов он на Чон Чонгука не имеет и что они всего лишь танцевали, а не занимались чем-то неподобающим.       Но кто же стал его слушать?       Только Чонгук, пообещавший, что подобного больше не случится, и долго извиняющийся за подобные выходки своего парня, с которым они встречались на тот момент два года.       С тех пор они и начали просто дружить, когда Чонгук сам признал, что Вивьен просто немного неадекватный и не умеет вести себя сдержанно, не разобравшись в ситуации.       — Чонгук, — Тэхён вздыхает в ответ, — «сложно» – это когда у вас всё вроде бы хорошо, но есть некоторые недопонимания, из-за которых ваши отношения начинают постепенно рушиться. А у вас всё откровенно хуёво, — не стесняясь выражений, хмыкает омега, вновь отворачиваясь к окну, за которым мелькают вывески ресторанов и баров.       — Может, ты и прав…       — Без может, — кивает сам себе омега. — Что у вас произошло на этот раз?       — С чего ты взял, что что-то произошло? — хмурится Чонгук.       И как бы он сейчас всеми силами ни старался отыгрывать роль человека, у которого в его достаточно проблемных отношениях всё просто прекрасно, Тэхён видит совершенно обратное. Возможно, на этом они и сошлись три с половиной года назад. На полном взаимопонимании друг друга.       — Ты за меня придурка не держи, — хмыкает он. — Давай. Пока я готов побыть твоим личным, заметь, бесплатным психологом.       Вообще, Тэхён – тот тип людей, которые любят именно слушать, а не говорить. Он мог бы заполнять собой пространство, мог бы быть шумным, весёлым, болтать без умолку о чём попало, но чаще всего он просто молчит, слушает, анализирует и делает выводы. Как и сейчас, когда Чонгук вздыхает, сжимая в ладони руль, и совершенно не жалуется:       — Два дня назад Вивьен закатил мне скандал, что я уделяю ему слишком мало времени. Видите ли, последний месяц я веду себя с ним как чужой: рано ухожу из дома, возвращаюсь поздно. Не отвечаю по одному зову на все его звонки и смс. Не вожу на свидания и не дарю цветов.       — А ты объяснял ему, что у тебя на носу важные «гастроли»? И у тебя попросту могут быть свои собственные заботы? — вновь смотрит на альфу Тэхён, подмечая его поникшее выражение лица, поджатые губы и уставший взгляд.       Они не вылазят из зала как раз где-то около месяца. И Тэхён, наблюдая за каждым, действительно видит, что Чонгук– один из тех, кто отдаётся своему делу больше всех остальных. В этом они тоже с ним удачно сходятся: в мнении, что танцы – маленькая жизнь, которую стоит проживать достойно до тех пор, пока из-за каких-то нелепых обстоятельств она не оборвётся.       — Думаешь, меня кто-то слушает? — грустно усмехается Чон, сворачивая на магистраль.       — Напомни, по какой причине вы всё ещё вместе? — наигранно заинтересованно вскидывает бровь Тэхён.       Абсолютно каждый раз, как он выступает в роли психолога для альфы, он искренне не понимает, почему же эти нездоровые отношения, тянущие обоих на дно, всё ещё не закончены. Сколько абсурда он выслушал за три года?       — Отец хочет, чтобы я на нём женился.       И если бы Тэхён мог, он бы правда сдержался, но он заливисто смеётся, запрокидывая голову, и только сдавленно выдыхает:       — Бог ты мой…       Смешнее шутки в своей жизни он не слышал. Он даже укладывает ладонь на плечо скуксившемуся на такую реакцию Чонгуку и пару раз по нему хлопает в знак немой поддержки, потому что… а что он ещё должен на подобное ответить? Посочувствовать?       — Смешно, да? — недовольно бурчит альфа, пока Тэхён, отсмеявшись, переводит дыхание и успокаивается.       — Чонгук, сколько тебе лет, в конце концов? Ты можешь сам себе выбрать нормального омегу, а не, прости меня, эту заносчивую истеричку без чувства такта, понимания и понятия личного пространства.       И это именно тот психологический портрет Вивьена, который Тэхён смог составить по всем рассказам альфы об этом эгоистичном парне. Благо, личная встреча у них была всего лишь одна – та самая, случайная, но уже от воспоминаний о ней бегут мурашки по коже и стынет кровь в жилах.       Он никогда не понимал подобной модели поведения. То ли сам в себе взрастил это грамотное определение нормальных взаимоотношений между альфой и омегой, то ли папа его воспитывал совсем иначе: не сильно баловал, не позволял истерить на ровном месте, не давал наставлений быть для своего избранника ржавой скрипучей клеткой. А от описания поведения Вивьена Тэхён только корчился или сочувственно хлопал Чонгука по плечу и старался хоть как-то сохранить его нервную систему в порядке.       Так, как умел. И как любил.       — У отца Вивьена своя фирма по производству дорогой качественной мебели, которая сейчас разлетается по всему миру в больших объёмах. И моему отцу было бы крайне выгодно заключить с ним долгосрочный контракт на выгодных условиях для плодотворного сотрудничества.       — И при чём тут свадьба? — всё ещё не понимает Тэхён, рассматривая профиль альфы.       — Гарант.       — Мы в средневековье, что ли? — от удивления на лице Тэхёна даже брови ползут наверх. Он, конечно, знал, что отец Чонгука – помешанный на своём бизнесе человек, но никогда и не задумывался, что до такой степени, чтобы заставить своего сына жениться на омеге ради каких-то плодотворных деловых сотрудничеств. Может, он просто был так же далёк от этого мира, но глупым или недальновидным себя не считал, а потому и не мог сейчас в полной мере проанализировать всё услышанное. — Пусть он заключает контракты с кем пожелает, но почему в его бизнес-пирамидах должен участвовать ты?       Чонгук снова тяжело вздыхает, качая головой.       — Потому что я – преемник. Он яро желает, чтобы к тридцати я наконец-то оставил свои «танцульки» где-то в прошлом и стал полноправным владельцем и управляющим его компанией. А для светского общества, журналистов и прочей мишуры наш брак с Вивьеном как нажива для всех его партнёров и других акул бизнеса. Это пищевая цепочка, которой тебе не понять, — последнее Чонгук озвучивает без привычного сарказма, насмешки или принижения умственных способностей Тэхёна, потому что – да, ему не понять.       Тэхён не обижается, когда снова тянется за своей электронкой, затягиваясь, и пару минут обдумывает услышанное, переваривая. У него в семье бизнесменов не было, потому что вся его жизнь – искусство. Танцы. С самого рождения и по сей день. С самого первого взгляда на своего танцующего папу и до самого последнего. В своей жизни он и не видит себя кем-то другим, где-то за пределами сцены. Для Тэхёна танцевальный зал – родной дом. Музыка – единственная муза. Овации – кислород. Он не знал другого и знать не желает, но сейчас, наблюдая за тем, как Чонгук кусает в раздумьях губы, как стучит пальцами по рулю, унимая бушующие внутри эмоции, и как каждый раз, когда он хмурится, меж бровей залегает глубокая складка, он видит, что и Чонгуку такой расклад его будущей «взрослой» жизни совершенно не нравится.       Танцы для дышащего ими человека – маленькая жизнь. И, как известно: танцор погибает дважды. Первый – когда перестаёт танцевать. И даже представлять, что испытывает от всех этих мыслей альфа, страшно. Неприятно. Больно.       Он спрашивает вполголоса:       — Почему ты не имеешь права на свою жизнь?.. — и тут же задаёт следующий вопрос, вдруг резко понимая, что этот – вообще-то несусветная глупость: — Почему ты не в праве выбрать себе кого-то, кто будет пусть и не совсем по статусу, но по душе?       Он обожает издеваться над Чонгуком. Находить поводы его задеть, смеяться над выходками Вивьена и играть у альфы на нервах, поддерживая больше с иронией, нежели с искренними переживаниями, но всё же человечность в нём присутствует, и сейчас он смотрит на Чона с настоящим сожалением.       Всё же что-то о подобных устоях в светском обществе он знает.       — Потому что это правила игры, — несмотря на своё подавленное этой темой настроение, Чонгук безразлично пожимает плечами. — И пока у меня есть ещё где-то четыре года до планируемой свадьбы, я хочу просто танцевать и ни о чём другом не думать.       — И прожить жизнь с законченной избалованной истеричкой, не ценящей тебя, твои чувства и твоё личное пространство, просто потому, что так выгоднее для бизнеса и для общества?       — Увы, — снова безразлично.       — Какая же дикость… — мотает головой Тэхён.       Ему этого и правда не понять – Чонгук абсолютно прав.       Быть может, будь у него в семье тоже что-то подобное, он бы относился к этому куда спокойнее. Быть может, даже предложил бы Чонгуку свою кандидатуру в качестве фиктивного мужа, просто чтобы хоть как-то облегчить его страдания, потому что ему-то с этого глупого союза совершенно ничего не будет. Для него бы совершенно ничего не изменилось, но сделать что-либо он не может, а потому снова просто замолкает и устремляет взгляд на алое небо Лос-Анджелеса, задумываясь уже о своём.       Побыть психологом для него не такая уж непосильная задача, особенно когда стараешься не слишком задумываться о чувствах других.       Тэхён, в принципе, старается всегда задумываться исключительно о себе, и это в какой-то степени успокаивает его и помогает расслабиться, поэтому, когда они почти подъезжают к девятиэтажке, в которой располагается его съёмная квартира-студия, он уже не переживает о чувствах Чонгука, не думает о том, как тому может быть плохо из-за всех этих жизненных обстоятельств и что он испытывает, каждый раз оказываясь наедине с Вивьеном, трепящим его нервы.       — Слушай, — заставляет на себя обратить внимание альфа, стоит только въехать во двор, — почему ты вообще такой идеальный?       И если этот внезапный вопрос не ввёл Тэхёна в ступор, то, как минимум, озадачил, поэтому он в недоумении вскидывает бровь и поворачивается к Чонгуку лицом, ожидая какого-то продолжения.       — Это ты к чему вообще? — всё же не удерживается от вопроса омега.       В глазах Чонгука он пытается уловить хоть какой-то намёк на очередной дружеский стёб, на что-то, что не выбивалось бы из привычного стиля общения, но на него смотрят серьёзно. Чонгук, подперев голову одной рукой, смотрит на него в ответ и будто признаётся в чём-то ужасном, когда говорит:       — Повезёт твоему будущему мужу, — а на вскинутую Тэхёном бровь поясняет: — Ты буквально олицетворение идеального партнёра. Не выносишь мозг, прекрасно всё понимаешь, поддерживаешь, когда это необходимо. У тебя шикарное чувство юмора, и ты неотразим в…       — Стоп, стоп, стоп, — прежде чем альфа договорит, Тэхён его перебивает. И игриво морщится, замечая, как Чон открывает рот, чтобы что-то сказать вновь. — Нет, Чонгук. Даже вот не начинай.       Этот разговор зашёл уже куда-то не туда. Но Чонгук лишь пожимает плечами:       — Я и не начинаю. Я рассуждаю.       — Вслух?       — Никто не запрещал.       — Я запрещаю, — цокает Тэхён, но из машины он выходить не спешит, пусть они уже и стоят у подъезда. — Я тебя предупреждал: шутки шутим, а дальше не заходим.       Потому что Тэхёну это просто не нужно. Никто не нужен.       — Да я же чисто теоритически, боже, — вдруг смеётся альфа. — Просто я действительно поражаюсь тому, как ты с твоим взглядом на жизнь и на отношения всё ещё один. Я бы схватил тебя в охапку и бежал, не оглядываясь. Или это ты всех поголовно отшиваешь?       Отшивает ли всех Тэхён? Да. Секс на одну ночь? Пожалуйста. Секс на какой-то определённый промежуток времени? Нет проблем. Притвориться, подыграть, брак по расчёту без обязательств, просто для вида. Подобных предложений не поступало, но почему бы и нет, если это совершенно ничего не будет означать и останется исключительно «деловым партнёрством». Отношения? Нет.       Тэхён ценит свою свободу. Ценит свою жизнь. Своё время.       — Мне это просто неинтересно, — спокойно отвечает он. — Не люблю себя чем-то обязывать. Да и не в моём характере быть паинькой-лапочкой для кого-то, сам же знаешь.       — Поэтому я и говорю: повезёт тому, кто сможет тебя окольцевать, — снова смеётся Чонгук. — Такую бестию попробуй поймай.       — Очень остроумно, Чон Чонгук, — откровенно поясничает Тэхён, но опять же: ничуть не обижается. Знает, проходили. — Ладно, я домой. Спасибо, что подвёз.       Тэхён открывает пассажирскую дверь, уже ступая одной ногой на прогретый ярким солнцем асфальт, но Чонгук бросает ему в спину:       — Идёшь сегодня в клуб?       Ах, точно. Хосок же пригласил. Тэхён об этом уже напрочь забыл.       — Не знаю, — хмыкает омега, выходя из машины. Он опирается рукой на глянцевую крышу мерседеса и заглядывает в салон. — Планировал вообще-то провести вечер в компании тупой комедии и вина, но, может, и приду. Так что… не унывай! Увидимся.       Он закрывает за собой дверь и краем уха слышит, как рычит мотор отъезжающего мерседеса.       Впрочем, в их взаимоотношениях всё по-прежнему стабильно.

***

      Собираться в клуб Тэхён хотел не слишком сильно. Ему и правда по душе было бы провести этот вечер в гордом одиночестве, как он привык, выпить вина и поднять себе настроение бредовой комедией, каких он пересмотрел уже бесчисленное множество, но Юнги в муках выбора стал кидать ему варианты аутфитов. Хосок заранее просил присмотреть за Чонгуком, хотя Тэхён не особо понимает, когда это он нанимался ему нянькой, и сидеть дома уже не казалось такой привлекательной идеей.       В клубе он был последний раз слишком давно – кажется, больше полугода назад, – и повеселиться сегодняшней ночью было бы вполне неплохо. Тем более он уже и не вспомнит, когда последний раз наряжался. В повседневной жизни Тэхён предпочитает или спортивные костюмы, или джинсы и футболку, не любит сильно краситься и укладывать волосы, но предвкушение от ощущения того, что на него этим вечером будут обращены многие взгляды, раззадоривает и поднимает настроение.       Тэхён всё же выпивает немного вина, пока собирается под любимый плейлист: укладывает пушистые после душа волосы так, чтобы из причёски не торчало ни одного волоска; наносит достаточно яркий макияж, добавляя на веки провокационные блёстки и смазывая губы вишнёвым тинтом; заранее оставляет на кровати узкие кожаные брюки и полупрозрачную бежевую блузу, образ которых идеально дополнят золотые серьги-кольца и цепочка с кулоном в виде разбитого сердца, – а после вызывает такси и выходит у клуба, запахнув кожаную, в пару штанам, куртку. На улице ближе к ночи становится крайне прохладно.       Но стоит только войти в клуб, как становится чрезмерно жарко. «Алабама» славится своей атмосферой, качественным алкоголем и тематическими вечеринками, что проводятся каждые выходные. И будь он здесь в субботу или воскресенье – обязательно бы поинтересовался, в честь чего устроен вечер, но на дворе очередная среда, а народу в «Алабаме» почти до отвала.       Тэхён протискивается сразу к барной стойке сквозь уже разогретые потные тела. Блики стробоскопов слепят глаза, громкая музыка бьёт по ушам, дышать от скопления ароматов тяжело, но это только пока. Пока в Тэхёне ещё недостаточно алкоголя и пока он не разогрет жаркими танцами и невинным флиртом с кем-либо.       И почему-то он уже заранее знает, чем закончится эта ночь.       За клубничным дайкири он пишет Юнги, спрашивая, где их в этой суматохе можно найти, и когда поднимает взгляд на балконы второго этажа, сразу замечает свою компанию. Тэхён, не раздумывая, поднимается наверх и уже с порога балконов улыбается, слыша издали перепалку Юнги и Хосока.       — Ну и отвали от меня тогда, — фырчит Юнги, отворачиваясь от своего альфы.       — Я ничего такого тебе не сказал! — Хосок двигается к нему ближе, но Юнги отсаживается дальше, двигаясь ближе к Намджуну, который о чём-то активно разговаривает с Чонгуком и Льюисом – одним из танцоров их коллектива. — Мне просто не нравится, что тот парень на тебя глазеет минут сорок, а ты ему кокетливо улыбаешься!       — А мне что, ему в лицо надо плюнуть, когда он ничего плохого вообще-то мне не сделал?! — снова поворачивается к Хосоку Мин.       — А надо, чтобы сделал? — Хосок в удивлении вскидывает брови.       — Если бы он подошёл познакомиться, тогда бы я его послал! А ты мне не доверяешь и считаешь, что я могу тебе потенциально изменить!       Тэхён останавливается напротив столика, теперь отчётливо видя, как у Юнги почти слезятся глаза, а у Хосока ходит челюсть из стороны в сторону, что говорит о его злости, и он, как истинный благодетель, решает вмешаться, пока перепалка не превратилась в грандиозный скандал с испорченным по итогу вечером.       — Милые бранятся – только тешатся? — обозначает своё присутствие омега.       На него сразу обращаются все взгляды за их столиком, и первым на ноги вскакивает Чонгук, становясь сбоку.       — Слава богу, — облегчённо выдыхает он, — я сейчас с ними сойду с ума.       Тэхён на альфу даже не смотрит. Проигнорировав его слова, он подходит к диванчику, занимая место, с которого встал Чонгук, и обращается напрямую к Хосоку:       — Остуди пыл, — просит он. — Юнги тебе ни разу не давал поводов на ревность, ты же сам знаешь, — с видом самого престижного семейного психолога поучает омега. — Грубить посторонним до тех пор, пока они не сделали того, что нарушает личные границы – моветон. Он просто вежливо улыбается на оказанное внимание, но он здесь, с тобой. И если бы тот хрен подошёл для каких-то своих целей, Юнги бы его послал. У меня нет сомнений. Так что сейчас мы выпиваем, выдыхаем и миримся. А потом вы целуетесь, пока мы все отворачиваемся, и жизнь продолжается.       Окончив речь, Тэхён откидывается на спинку диванчика, закидывая ногу на ногу, и складывает руки на груди, наблюдая за тем, как быстро с лица Хосока стекает вся злость, а во взгляде рождается вина. И пока он тянет руку к плечу своего омеги, Тэхён обращает внимание на Намджуна, улыбаясь уголком губ:       — Что бы вы без меня делали, да?       — Единственный здравый голос в этом безумии, — хмыкает Намджун, кивая.       — Что подтверждает мои слова, — вклинивается Чонгук. — Ты идеальный омега.       — Ой, вот только давайте без своего убогого флирта, — морщится Намджун, подзывая рукой официанта. — Я ещё от них не отойду никак, — и кивает в сторону обнимающихся Юнги и Хосока, что, кажется, быстро забыли свои обиды.       Тэхён усмехается и позволяет вечеру принести ему только положительное.       Спустя два часа градус его веселья становится заметно выше, как и градус алкоголя в крови. Коктейли, которые выпил, Тэхён даже не считал. Самое главное – его не тошнило, перед глазами не плыло, спать не тянуло, а значит, всё было под контролем. Кроме тела, что так и просилось на танцпол. Вдоволь наговорившись и насмеявшись, он поднимается с диванчика и, потянувшись, бросает короткое «я танцевать».       Как будто каждый день танцев в зале ему мало. Но то, чем он занимается в зале – работа, а сейчас он будто ощущает свободу. Иную, особую. Его так и манят огни стробоскопов, тела, что вьются из стороны в сторону, когда он протискивается между ними почти в самый центр танцпола. И внимание, что приковано только к нему.       Тэхён красивый, он это прекрасно знает, а взгляды альф, между которых он игриво лавирует, распаляют изнутри. Ему нравится ощущать себя живым и полностью открытым миру, поэтому, как только в клубе начинается какой-то малоизвестный ему, но ритмичный трек, Тэхён прикрывает глаза и отдаётся этому ритму, как в последний раз.       Будь его воля, он бы занял на танцполе куда больше места. Показал бы всё, что умеет, но приходится ютиться между двумя изрядно пьяными омегами и альфой, что заключают его в круг, и плавно выводить бёдрами восьмёрку, подняв руки вверх.       Пусть и со стороны может показаться, что Тэхён танцует пресловуто, будто он и правда не умеет, но он и не пытается выделываться. Он чувствует. Сердцем, что бьётся в такт музыке; душой, что пронизывается ритмом насквозь; каждой клеточкой тела, на котором от духоты начинают собираться капли пота.       Плавность и грация. Невинный флирт каждым движением и искусная соблазнительность.       Тэхёна в один миг пробирает до костей, потому что он чу-вству-ет. Один-единственный взгляд прикован исключительно к нему. Ему даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, чей именно сейчас прожигает его внутренности. Привычно голодный, жадный, тёмный, он вынуждает Тэхёна шумно сглотнуть и усмехнуться, опуская одну ладонь себе на шею, и, вскинув голову вверх, провести по ней кончиками пальцев.       Мурашки по телу ощущаются колючей проволокой. Слюна во рту копится неприлично быстро. Внизу живота рождается знакомое напряжение.       Да, его определённо хотят. Скорее всего, сожрать. А может, довести до исступления умелыми и необузданными ласками.       Дотанцовывает Тэхён в забытии. Под конец он даже не слышит музыку, только гул собственного сердца в ушах, что набатом бьёт и по голове, и по груди. Он точно так же, лавируя между телами, что начинают переключаться под ритм следующего трека, скрывается за дверьми туалета и отчаянно проклинает то, что в «Алабаме» он состоит из кабинок, а не из одной комнаты с одним унитазом и умывальником.       Но находится он в нём сейчас один. Голубовато-фиолетовая подсветка успокаивает разбушевавшуюся в теле кровь, и Тэхён упирается обеими руками в выступ раковины, шумно вздыхая. Ему не просто жарко или душно. Он задыхается. Включает ледяную воду, просто смачивая в ней руки и шею, потому что макияж на лице портить крайне не хочется, пусть он уже и немного поплыл от пота во время танца, но доводить до уродства было бы совсем опрометчиво.       Он прекрасно знает, чем закончится сегодняшняя ночь. И когда в туалет входит тот, кто точно не омега, сердце снова начинает биться в тысячу раз быстрее. Ему бы позавидовали самые высокотехнологичные поршни.       — Как грустно, что ты игнорируешь меня весь вечер, — звучит над ухом низкий шёпот.       Тэхён вскидывает голову, ловя в отражении зеркала тот самый взгляд, от которого он практически сбежал, и слегка безумно улыбается, облизывая губы.       — А что, надо было весь вечер в твоих ногах просидеть? — язвит он, прожигая глазами в ответ.       — Можно было на коленях, — по-прежнему обжигающим шёпотом. — Ты сегодня так сексуально выглядишь… Я уже и забыл, как ты смотришься без своих безразмерных толстовок.       Крепкие руки оплетаются вокруг талии, как змея. Стискивают кожу сквозь одежду, чужой нос плутает от мочки уха до щеки, тело за спиной кажется до ужаса напряжённым, крепким. У Тэхёна начинает кружиться голова от смеси усилившихся ароматов, но он старается держать себя в руках, сжимая края раковины до белых костяшек. Хоть как-то себя отрезвляет, чтобы не поплыть именно сейчас.       — Никакого секса в задрипанном туалете клуба, Чонгук, — предупреждает он, рассыпаясь под губами альфы, что оставляют влажные следы по любезно предоставленной шее.       Никаких поцелуев, никаких оральных ласк, никаких извращений. Всего три условия.       Всего лишь секс.       — Тогда к тебе или ко мне? — часто задаваемый вопрос снова звучит с хриплым выдохом, точно в острое плечо.       — Ко мне, — без раздумий отвечает Тэхён.       — Я вызываю такси, — оставляя лёгкий укус на изгибе плеча, шепчет Чонгук.       Он от омеги отрывается с большим трудом. Тэхён в горячих руках и под томительными ласкающими поцелуями в одну из его эрогенных зон уже ощущает, как становится влажно в узких кожаных брюках, но громко выдыхает, когда альфа покидает уборную так же неожиданно, как в ней и появился. И всё-таки умывает холодной водой и лицо, чтобы немного сбросить наваждение.       На макияж ему уже плевать. Главное – доехать до дома.       Квартира встречает тишиной и лёгкой прохладой, что гуляет по коридору из-за приоткрытого в гостиной окна, но уже за порогом Тэхёну невыносимо жарко.       Он гортанно стонет, когда Чонгук прижимает его к стене прихожей, не удосужившись хотя бы разуться, и сам стягивает с альфы кожаную чёрную куртку, пока его шею вылизывают от самого её основания. Руки безбожно трясутся от сильного возбуждения, и Чонгук ему всё же помогает расправиться с верхней одеждой, оставаясь в одной белой футболке.       — Вивьен не против, что ты не ночуешь сегодня не дома? — искрится сарказмом Тэхён, когда и его оставляют в одной полупрозрачной блузе, а на ягодицы ложатся цепкие пальцы, что сжимают их без зазрения совести.       Чонгук, отрываясь от вылизывания запаховой железы, смотрит на него совершенно диким, пьяным взглядом.       Будто на самом деле думает о том, чтобы сожрать его до самой последней крошки.       — Ты не вовремя задаёшь этот вопрос, — он почти рычит.       А Тэхён от такого тона только забавляется. Упивается чужими эмоциями, что сейчас сильно схожи с его собственными, и снова подставляет шею под голодные поцелуи, от которых плывёт перед глазами и по спине бегут острые иглы, вынуждая выгнуться в спине и ближе прильнуть к горячей, крепкой груди.       — Ну… — стонет он в перерывах между словами, — мне же… надо знать… готовиться к покушению на убийство или… о, чёрт! — вскрик вырывается из горла с задушенным хрипом, когда Чонгук больно кусает его за кадык, тут же зализывая мелкую ранку. — Или… я пока могу пожить?       И если бы не вся эта ситуация, не он, прижатый к стене и стонущий от каждого действия альфы, это звучало бы с очередной язвинкой.       Потому что Тэхён не считает происходящее чем-то ужасным. Он абсолютно свободен, ему нет до чужих чувств совершенно никакого дела, а вот моральная составляющая исключительно на совести Чонгука, что наконец-то стягивает с себя кроссовки и, подхватив Тэхёна под ягодицы, по изученному маршруту направляется в сторону спальни.       — Он на неделю уехал к родителям, — хрипит Чонгук ему точно на ухо. — И меня это мало волнует, если честно.       Что ж, значит, можно жить спокойно.       Впрочем, Тэхёна это тоже не волнует.       Он удобнее устраивается на коленях альфы, когда Чонгук вместе с ним на руках усаживается на край кровати, и принимается стягивать с него футболку, чтобы наконец-то дотронуться до голой кожи. Провести по ней ногтями, оставив белые полосы; задеть соски и сорвать с губ альфы хриплый низкий стон; тоже уткнуться носом во влажную от пота шею и надышаться амброй вдоволь. Сладковатый земляной аромат с примесью мускуса и моря забивается в лёгкие и оседает чуть пудровым привкусом на кончике языка, от чего во рту скапливается слюна, и Тэхён её шумно сглатывает, елозя на чужих бёдрах.       Он ощущает собственное возбуждение слишком остро. В кожаных тесных штанах болезненно стоит член, бельё прилипает к телу из-за обильной смазки, блуза сливается со спиной в одно целое, и Чонгук почти рвёт на ней пуговицы, когда пытается стянуть через голову.       — Полегче, — шипит Тэхён, помогая себя раздеть.       Он понимает всё нетерпение, сам начинает активнее двигать тазом на чужих бёдрах, имитируя беспорядочные толчки, но всё равно бьёт альфу по рукам, вызывая тем самым гулкий смех.       — Я слишком тебя хочу, прости, — без доли сожаления шепчет Чонгук, сжимая теперь уже обнажённую талию в своих руках.       Пересчитывает пальцами рёбра, поднимается к соскам, накрывая их подушечками, чтобы подразнить, помассировать. Тэхён на подобные манипуляции выгибается в пояснице, вновь несдержанно толкаясь бёдрами вперёд, и громко стонет, когда член упирается в ощутимо стоящий член Чонгука.       Хочется заскулить и перестать испытывать это томительное неудобство, но доводить себя до крайней точки возбуждения он любит до скрежета зубов, а потому и слезать с чужих колен не спешит. Только тянется рукой к чужой ширинке и расстёгивает, чтобы коснуться горячего члена альфы под резинкой белья и от наслаждения закатить глаза, пока Чонгук вылизывает его соски, покусывая и посасывая.       — Я сейчас кончу, если ты не остановишься, — предупреждает он, перехватывая кисть Тэхёна, что движется слишком активно, нарочно кружа возле чувствительной головки.       — Тогда меньше слов, больше дела, — вопреки своим же желаниям просит он.       Чонгук опрокидывает его спиной на кровать в одно ловкое движение. Вновь припадая губами к груди, он принимается расстёгивать молнию на брюках омеги и с силой стягивает неудобную кожу с ног Тэхёна, чтобы после припасть губами к бёдрам и с лёгкими покусываниями понаоставлять на них алых пятен.       Пометить территорию. Разукрасить медовый оттенок фиолетовыми красками.       Тэхён злобно фырчит, несмотря на всё удовольствие:       — Сколько раз говорить тебе..!       — Я же не на шее оставляю, — усмехается Чонгук, подцепляя пальцами резинку белья и обнажая красный от возбуждения член омеги. — А мне очень нравится видеть на тебе свои следы. Ощущать на тебе свой запах, — почти мурлычет альфа.       И в чём-то Тэхён не спорит. Аромат пачули с амброй сочетается великолепно. Прелые листья с нотками дыма достались омеге от папы, и это единственное, что спустя года напоминает о нём, поэтому он и сейчас позволяет Чонгуку это маленькую вольность: оставлять на себе засосы там, где их не видно; кусать до крови, чтобы хоть где-то на нём остался его аромат, пока у них выходные.       Если бы завтра им было необходимо показаться на глаза друзьям, Тэхён бы его убил, но сейчас он только стонет от того, что Чонгук размазывает по ягодицам его смазку и легко проникает внутрь на одну фалангу, принимаясь растягивать под себя.       Сколько у них ничего не было? Две недели? Три?       Тэхён уже и не помнит, но он, не снимаясь с уже двух пальцев альфы, что проникают по самое основание, переворачивается со спины на живот и прогибается в пояснице, подставляясь под язык, что ведёт влажную дорожку от поясницы до загривка.       Невыносимо душно.       На каждое движение внутри себя Тэхён реагирует слишком остро, а когда пальцы альфы попадают по простате, он взвизгивает и роняет голову на взбитое одеяло, разводя колени в стороны.       Открывается ещё сильнее, молчаливо просит продолжать, подвиливает задницей. Он никогда себя не стеснялся. Ни своих желаний, ни своего тела.       Чонгук его боготворит, о чём и шепчет прямо сейчас на ухо, игриво прикусывая мочку:       — Мне кажется, я кончу только от одного вида. Я могу даже тебя не трахать, — откровенно и пошло. До дрожи в коленях и очередного надрывного стона. — Мне хватает только того, как ты скулишь на моих пальцах. Строптивый, язвительный, самый сексуальный и красивый…       — Чонгук… — на сжатом выдохе.       Что Тэхён хочет сказать, он не знает сам. Да и не имеет значения. Он уже еле терпит: член приятно трётся о постельное бельё, звуки хлюпающей в нём смазки, которой слишком много, вынуждают возбуждаться ещё больше; лёгкие от частого дыхания горят.       — Презервативы, — находит в себе силы прошептать Тэхён, подставляясь под три узловатых пальца.       Он просто дольше не выдержит. Жгучие спазмы внизу живота уже дают о себе знать, всё тело покрыто испариной, и когда Чонгук всё же оставляет пытки пальцами, Тэхён позволяет себе выдохнуть и немного успокоиться. Он снова переворачивается на спину, из-под полуприкрытых век наблюдая за тем, как Чонгук зубами разрывает упаковку презерватива и раскатывает его по своему члену, и лукаво улыбается, разводя колени шире. Водит рукой по своей груди, второй лаская член, прикусывает нижнюю губу, ожидая, когда Чонгук снова окажется между его ног, и тихо стонет, когда член заполняет его сразу наполовину.       Чувство наполненности снова кружит голову, хочется остроты, азарта, страсти. Он шепчет Чонгуку в самые губы, что находятся напротив его собственных:       — Попробуешь меня поцеловать, я отгрызу тебе язык.       Чонгук только смеётся, резко толкаясь вперёд, по самое основание, и шепчет в ответ:       — Обожаю тебя.       И трахает как обычно: быстро и жадно.       Тэхён скользит по одеялу, цепляясь пальцами за него, поскуливает от каждого глубокого толчка, когда головка члена бьёт точно по простате и по телу проходит разряд тока.       Чонгук сжимает его талию в своих руках, порыкивая омеге на ухо, и Тэхён кончает первым только от этих звуков, падая потной грудью на смятое одеяло. Альфа вбивается в него ещё пару минут, прежде чем кончить следом, а затем валится на Тэхёна сверху и невесомо гладит его по взлохмаченным волосам, оставляя поцелуи на красных щеках и кончике носа.       Но только не касаясь приоткрытых искусанных губ.