Танцы на стёклах

«— У вас больной вид.

— Отравление.

— Чем?

— Реальностью.»

Карлос Руис Сафон

2012 год, Центральная городская больница, США, Лос-Анджелес       Больница. Слишком узкий, тесный, кошмарно белый и тусклый коридор. Мерзкий треск люминесцентных ламп, отливающих режущим глаза ярким противным светом. Безэмоциональные выражения лиц снующих туда-сюда врачей. Холодный ветер из открытого настежь окна, пробирающий до последнего позвонка.       Больница. Больница. Больницабольницабольница. Тэхёна тошнит. То ли от того, что он практически ничего не ел, проведя половину дня в школе, а половину – в танцевальном зале академии, куда он мог ходить после занятий благодаря папе. То ли от того, что полчаса назад он захлёбывался в своих слезах, и его почти выворачивало наизнанку от режущей боли в солнечном сплетении. То ли это просто нервы и ощущение неизбежного конца.       Каждый месяц. Каждую неделю. Он стабильно здесь и каждый раз не знает, чем всё закончится. Дышать тяжело. Всё тело будто облито свинцом. Глаза болят. Пульсирует в висках. Пальцы на руках не слушаются – трясутся, и горячий чай в картонном стаканчике грозится вот-вот оказаться на пахнущей хлоркой противно белой плитке.       Ему уже не страшно до одури. Страшно до смерти. И пошевелиться нет сил. Только слегка покачиваться из стороны в сторону, чтобы не сойти с ума. Хотя, если прямо сейчас его повяжут в смирительную рубаху и уведут в палату, обшитую поролоном, он возражать не станет. Ему бы успокоительных. Сильных транквилизаторов, чтобы не чувствовать ничего. Стать каменным изваянием, и, может, тогда действительно станет легче.       Других способов уже не существует.       Он смирился.       И смириться с этим в тринадцать лет – катастрофа.       Он не звонил Заку. Не писал Чимину. Только выронил телефон из рук, разбив экран вдребезги, когда слишком сухой и хриплый голос врача сообщил о том, что его папа госпитализирован с тахикардией в приступе панической атаки. Тэхён с ними не знаком, ни разу подобного не испытывал, но отчего-то сейчас, сидя в этом тусклом узком коридоре напротив отделения реанимации, ему кажется, будто стены постепенно съезжаются. Давят ему на лёгкие, мешая дышать. Вот-вот сломают ему грудную клетку. Даже если пространство ничуть не меняется.       Мимо проходит медбрат, кивая ему в знак приветствия, и Тэхён нервно хмыкает. Конечно, его здесь знают, и совершенно не важно, что пациент – не он.       Он слышит шаги. И сердце сжимается, переставая качать кровь. Заранее леденеют руки. Леденеют ноги. И тяжело даже сглотнуть вязкую слюну. Тень альфы вырастает над ним грозовой тучей, и Тэхёну страшно поднять глаза. Страшно до смерти, но он всё же сглатывает, смотрит на хмурое лицо мужчины, позвонившему ему около часа назад, и поджимает губы.       Казалось, выплакал он всё, что мог, а уголки глаз снова щиплет.       — Тэхён, — его голос будто сталь, — ты звонил кому-либо из взрослых? — Тэхён боится сказать и слова. Расплачется. Мотает головой. — Твой номер стоял у мистера Кима на экстренном вызове, мы успели лишь позвонить тебе, прежде чем он отключился. Телефон, я имею в виду, — Тэхён кивает. — Сможешь пригласить кого-то из взрослых?       Вопрос у него один: «Зачем?».       Дрожащим голосом Тэхён всё же отвечает:       — Мой телефон... разбился, — он гулко сглатывает. Не плакать. Не. Плакать. Держать себя в руках. — Что... Что-то серьёзное?       Он всё ещё ребёнок, да, но уже достаточно осознающий, понимающий и переживший столько, сколько наверняка не пережил ни один из его одноклассников. Ему можно сказать. Можно же...?       — Ты помнишь номер... мистера... Зака? — альфа чешет щетину на подбородке. — Сможешь набрать ему со стационарного телефона?       Вопрос всё же остаётся тем же: «Зачем?».       Тэхён знает номер Зака наизусть. Знает номер Чимина, который может приехать вместе с родителями. Но он вновь мотает головой:       — Нет, — горло сдавливает и так больно где-то прямо в гортани, что сводит нижнюю челюсть. Не плакать. Он должен держать себя в руках. — Что... Что случилось? Вы можете мне сказать?       Он не истерит. Не кричит. Не просится куда-то за закрытые двери, откуда явился мужчина. Не спорит и не ведёт себя неподобающе. Он терпит и рушит свою нервную систему. Только бы ему дали хоть какой-либо внятный ответ.       — Тэхён, нам необходимо присутствие взрослого...       — Я достаточно взрослый, чтобы вы рассказали мне, что происходит с моим папой! — А голос всё же срывается на крик. Тэхён резко поджимает губы. Жмурится до бликов перед глазами и гораздо тише шепчет: — Простите.       Альфа грузно выдыхает, смотря на него снизу верх, а после присаживается рядом на скрипучую скамейку, поворачиваясь лицом:       — Тэхён... — его имя звучит тихо и как будто даже ласково: — Я понимаю, что ты должен знать, но ты несовершеннолетний, и...       — Но я его единственный родственник. Единственный сын, вы не можете меня игнорировать...       — Ты знал, что твой папа болен синдромом Гентингтона?       Вопрос выходит неожиданным. Тэхён болезненно хмурится. От страха и перенапряжения тошнит и невыносимо болит голова. Он мало что понимает. Какой синдром? Что это значит?       — Нет, — он слабо качает головой. — А... что это такое? — он ведь совсем не врач. Всего лишь ребёнок, у которого трясутся пальцы рук и сердце стучит где-то в горле. — Что... Это можно вылечить?       Всё же можно. Нет, Тэхён знает, что есть болячки, от которых нет лекарств, но чтобы подобное происходило с его единственным родным человеком? Такого ведь не может быть. Не может ведь..?       От повиснувшей тишины трещат по швам стены реанимационного больничного крыла. Внутри тринадцатилетнего Тэхёна тоже рушится то хрупкое, что держалось из последних сил. Для неокрепшей детской психики это катализатор – затянувшееся молчание врача, его по-настоящему грустно поджатые губы и совершенно сочувствующий взгляд.       Тэхён не понимает этой жуткой паузы.       — Что... Что с моим папой? — голос предательски дрожит, и еле сдерживаемые слёзы стекают по щекам, обжигая кожу. — Вы... Вы его вылечили?       Он себе тихо-тихо шепчет: «Только не кричи». А хочется натурально завыть.       Мужчина поднимает на него взгляд уставших глаз и говорит в полголоса:       — Оно не лечится, малыш, — по-отечески нежно. Альфа протягивает свою большую ладонь к его дрожащим на коленях и накрывает рукой. Тепло. Только совсем не успокаивает. — Если бы мистер Ким принимал все лекарства, что ему прописывали, то он бы прожил на десяток лет дольше, а то и больше. Его состояние бы ухудшалось, это неизбежно, но жизнь бы всё ещё была с ним, и...       — Я... Я не понимаю, — Тэхён блеет. Слёзы одна за одной оседают солью на искусанных губах.       — Тэхён, — мужчина обращается к нему полушёпотом, словно боится разрушить что-то хрустальное. Например, детский внутренний мир. — Мне жаль.       — Что..?       — Твоего папы больше нет.       Удар. Под дых. Будь Тэхён лет на пять младше, он бы глупо моргал глазками и долго осознавал. Возможно, настаивал бы на своём, но ему тринадцать. Он понимает всё, что прозвучало в эту секунду. Знает значение этого гнусного «больше нет», озвученного в контексте места, где он находится. И знает, чувствует, насколько больно становится внутри. Оно режется, пульсирует, острыми осколками вонзается в маленькое сердце. Мужчина без слов прижимает его к своей груди, обхватывая руками поперёк ходящей ходуном спины с острыми лопатками. А он кричит ему в плечо. Громко и надрывно.       — Вы... Вы лжёте! — отрицание. Дальше должен быть гнев. Но выходит лишь истерика и истошный крик с коротким, но наполненным ненавистью ко всему живому и неживому: — Нет!       — Тэхён, мне правда жаль. Я ничем не мог ему помочь.       — Ложь!       Тэхён дрожит, дёргается в крепких руках, что продолжают прижимать его к своей груди. Выбраться, убежать, скрыться от посторонних глаз.       Он ведь остался совсем один. Теперь навсегда. До последнего своего вздоха.       — Тэхён.       — Отпустите меня!       — Тэхён.       — Я хочу к папе! Опустите!       — Тэхён.       — Пожалуйста! Вы мне лжёте!       — Бусинка...       Боль. Тупая. Пульсирующая. Тэхён задыхается. Наощупь хватается за горячие обнажённые плечи.       — Бусинка, посмотри на меня.       Тихий голос. Такой до трепета знакомый. Ласковый. Тёплый. Тэхён распахивает веки, шмыгая носом. Он плачет? Осознание приходит не сразу. Перед глазами стоит больничный коридор, в голове набатом одна и та же фраза, словно заевшая пластинка:       Больше нет. Большенет. Большенет. Большенет.       Страх. Безысходность. Ненависть. Презрение. Желание уйти следом.       — Тэхён, — голос зовёт снова. — Посмотри на меня. Пожалуйста, — с шипящими нотами.       Тэхён резко дёргается в сторону, уходя от цепких рук, что отпускать его совершенно не собираются. Он глубоко вдыхает, ощущая, как горят лёгкие и кружится голова, когда наконец-то распознаёт рядом Чонгука, что смотрит на него встревоженно и напугано, а после рывком притягивает альфу ближе к себе и почти ныряет в кольцо и так крепко держащих его рук. Утыкается носом в изгиб плеча и дышит жадно и быстро.       Он ведь и правда словно задыхался. Не хватало кислорода и мягкого аромата амбры, что окутывает собой вдоль и поперёк, стараясь успокоить.       Чонгук аккуратно гладит его по часто вздымающимся лопаткам, слабо покачиваясь из стороны в сторону, и тихо шепчет:       — Тихо-тихо, я рядом, — оставляя невесомый поцелуй в ворохе всклокоченных волос. — Всё хорошо, слышишь? — Тэхён слышит, а в себя приходит с трудом. Тепло от груди напротив согревает, утихомиривает дрожь, но только не слёзы, что продолжают горечью прошлого оседать на и без того израненной душе и расцарапанных плечах альфы. Тэхён сквозь туман видит кровавые полосы и ненавидит себя ещё больше. — Эй, бусинка, я с тобой, а это всего лишь кошмар.       И правда, кошмар. Да только если бы он был всего лишь глупой выдумкой воспалённого воображения... Так бы не трясло. И не было бы так отчаянно страшно.       — Я...       — Тихо, — Чонгук даже не даёт говорить. Не сейчас. — Я всё понимаю, — и не просит оправдываться или рассказывать что-то сейчас. — Мы можем поговорить об этом утром, хорошо?       Тэхён лишь судорожно кивает. Вряд ли бы он действительно смог выдавить из себя хоть один внятный звук.       Чонгук ложится обратно на постель, меняя их положение из сидячего, и тянет Тэхёна за собой. Укладывает его голову к себе на грудь, крепко обнимая за дрожащие плечи одной рукой, а второй ласково перебирая пряди волос. И всё, что имеет значение сейчас – мерное сердцебиение, что у Тэхёна под ухом ощущается слишком родным и правильным.       Может, он и не остался совершенно один..?       Проходит около десяти минут, прежде чем наконец-то отступает дрожь, когда Тэхён всё же согревается, дышит уже гораздо спокойнее и почти проваливается снова в сон. Он лениво перебирает губами, когда говорит еле слышно:       — Пожалуйста, останься со мной. Прошу.       Уязвимо и впервые по-настоящему искренне. Прижимаясь всем телом к тому, что будто одна непробиваемая стена: закрывает собой и обещает быть щитом от всех напастей.       Чонгук тихо хмыкает, целуя его в лоб, и отвечает так же еле слышно:       — Я уже с тобой. До тех пор, пока ты позволишь.       Только... насколько Тэхён может себе это позволить..?

***

      Просыпаться больно.       Первое, что ощущает Тэхён тогда, когда разум медленно выплывает из оков сна – пульсацию в висках. Открывать глаза тяжело, но он и не пытается. Жмурится с сомкнутыми веками, сглатывает вязкую слюну, понимая, как пересохло в горле, и вытягивает ноги, словно налитые свинцом. Впрочем, как и всё тело.       Он вчера пил? Сколько? Какого чёрта настолько всё окаменело?       Второе – жар. Тэхён чувствует, как капля пота стекает по виску, насколько липкой и влажной кажется кожа, и почти мокрая насквозь чёлка щекочет лоб. Неужто заболел? Как и где он умудрился простыть, когда погода не щадит жарким солнцем, а на сквозняке он точно не сидел?       Мысли в воспалённой голове беспрестанно гудят, и становится без того ещё хуже. Глаза Тэхён открывает с большим трудом – под веки будто насыпали песка – и гулко сглатывает, чувствуя, как режет горло. От того, что смертельно хочется пить; и от того, что он видит перед собой обстановку точно не своей спальни, а характерное причмокивание во сне – не его собственное. И рука, что крепко оплетает талию, определённо давит. Физически. И морально. Чтобы понять, кто находится рядом с ним, не нужно быть великим гением – достаточно лишь прислушаться к мягкому, словно ласкающему аромату амбры и снова закрыть глаза, поджав губы.       Главная цель в эту самую минуту – не заплакать и не начать истерично смеяться, потому что последнее, что яркими красками врывается в воспоминания Тэхёна: он дома, с бокалом вина, только вышедший из душа. Далее – одна сплошная тьма, что поедает, угнетает и не даёт вздохнуть полной грудью. Провал в памяти впервые настолько огромный. Впервые настолько пугающий. И впервые Тэхёну страшно настолько, что впору в эту самую секунду покончить со своей никчёмной жизнью, лишь бы более никогда не испытывать этого ужасающего чувства. Сводит лёгкие, сводит глотку, начинается тремор. Тэхён поднимает одну ладонь на уровне глаз и пристально смотрит на то, как пальцы напоминают хрупкие листья на ветру. Это из-за этого животного ужаса? Или же симптомы? Он сжимает руку в кулак и шумно выдыхает.       Он, вероятно, дома у Чонгука. Как он сюда попал? Для чего? Что вчера произошло? Что он говорил и как себя вёл? Сказал ли что-то лишнее или без «прелюдий» нырнул с головой в омут под названием секс, как было всегда?       Стоило бы сходить в душ, потому что от того, насколько инородным, грязным и липким ощущается собственное тело, начинает подташнивать, но Тэхён откладывает это занятие на потом. Абсолютно. Всё. На. Потом. Он, не дыша, аккуратно подцепляет руку Чонгука, снимая её со своей талии, ждёт около минуты, проверяя реакцию альфы, а после еле слышно встаёт с постели и глазами выискивает свою одежду, не замечая её в спальне. Только кожаные ремни, что лежат у подножья, а стискивают самую душу. Точно. Он покупал портупею, чтобы удивить.       Удивил? Или нет?       Горькая усмешка касается уголков губ. Сейчас он удивляет только самого себя тем, что буквально сбегает, как в дешёвых бульварных романах. Приходится зажать рот ладонью, чтобы не засмеяться в голос, и на цыпочках выйти в гостиную, встречающую его разбросанными по полу вещами, беспорядком на журнальном столике, смятым пледом на диване и желчью, вставшей грубым комом в горле.       Взгляд снова падает на собственные трясущиеся руки. Как он докатился до подобного? Когда в миг осознание всей ситуации бьёт по голове с размаху и вынуждает чувствовать столько всего сразу? Сожаление, боль, вину, ненависть к самому себе и ко всему, что окружает. Всё это так ему не присуще, всё это кажется нереальным, но Тэхён здесь. Сейчас. И сбегает. От Чонгука, от себя, от по-настоящему важного.       Чтобы собрать себя во что-то более менее походящее на живое существо, уходит несколько минут. Долгие, мучительные несколько минут, в течение которых Тэхён прислушивается к каждому шороху, а после становится напротив входной двери и смотрит на неё истуканом, желая вернуться назад, в тёплую постель. И совершенно не потому, что хочется спать, а из приоткрытой форточки сквозит утренней прохладой. Там что-то близкое сердцу, что-то сокровенное и то, что должно стать убежищем, нерушимой стеной, безопасной пристанью... Тэхён медлит всего минуту, а после, зажмурившись, открывает дверь. И распахивает глаза, стоит услышать едкий смешок:       — Вот так встреча...       Мягкий, но с тем же язвительный голос Вивьена Вествуда, откуда-то выросшего на пороге так не вовремя, для Тэхёна словно пощёчина. Он невольно отшатывается назад, когда понимает, что это точно не издёвки его воображения, не проказы болезни, а после берёт себя в руки и складывает их на груди, являя невозмутимость.       Тэхён не боится Вивьена. Не боится того, как тот спокойно переступает порог квартиры Чонгука и чуть сдвигает его назад, и уж точно не боится тех мыслей, что могли в эту самую секунду родиться в голове омеги, изучающего точно помятое лицо Тэхёна слишком пристально придирчивым взглядом голубых глаз. Справедливости ради, Вивьен Вествуд действительно красивый, и Тэхён понимает, что Чонгук мог найти во внешности этого парня.       И совершенно не понимает, что Чонгук нашёл в нём.       Все разговоры слишком громкие. И каждое действие тоже.       И Тэхён их панически боится. Он боится именно себя. И того, что сделает Чонгуку невыносимо больно.       Его мир стал одной константой поразительно быстро. И поразительно быстро он рушится в эту самую секунду.       — Не думал тебя здесь встретить, — спустя пару минут молчания говорит Вивьен, вскинув бровь. Тэхён его благодарит за то, что говорит он достаточно тихо. Специально? — Уже уходишь, да?       — Приглашаешь на чай? — Тэхён невольно бросает взгляд на экран телефона, зажатого в руке. Без четверти одиннадцать.       — У Чонгука дома не бывает чая, — скучающе тянет Вивьен, скидывая с ног кристально белые кроссовки. — Кофе найдётся. Какой предпочитаешь: латте, американо, капучино, эспрессо? Если он, конечно, не убил кофемашину за год.       Тэхён глупо моргает. Что? Какой, к чёрту, кофе?       Вникать в суть происходящего этого до ужаса глупого диалога и его смысла совершенно некогда. Как удалось выяснить совсем недавно – время быстротечно. И совершенно не щадит даже самых стойких.       — Послушай, — Тэхён переходит сразу к сути и успевает прикусить кончик языка до того, как с него в спешке сорвалось бы пресловутое «это не то, о чём ты подумал». — Можешь сейчас додумать всё, что тебе пожелается, — поэтому озвучивает он именно это. Ему плевать, правда. На Вивьена. Но там, через гостиную, за дверью спальни всё ещё спит Чонгук. Чонгук, который, оказывается, значит для Тэхёна слишком много, и он может поставить на кон всё, но только не его. Тэхён и так поступает очень опрометчиво, он не думает, не пытается успокоиться, не даёт себе шанса, поэтому впервые за много лет оправдывается и даже не перед тем человеком, перед которым стоит, но ради того, который не заслуживает боли просто потому что: — Между нами ничего не было. Никогда, — Тэхён тараторит – на счету каждая секунда. И плевать, что ложь с его губ срывается, как самая прекрасная песня: — Чонгук тебя любит, Вивьен. — А Вивьен вскидывает бровь в недоумении, будто не понимает, о чём Тэхён тут распинается с пеной у рта. — Я для него всего лишь лучший друг, и не более. Поэтому выдохни, — хотя выдохнуть тут нужно именно Тэхёну. В своём нескончаемом лживом монологе он даже ни разу не перевёл дыхания. Слово за словом, быстро, но чётко. Успеть – единственная сейчас задача. — Не буду вам мешать. Увидимся.       Тэхён не ждёт ответа, не хочет засорять и без того переполненную тревогой и отчаянием голову ещё и чужим недовольством, скандалом и обвинениями в свою сторону. Он всё ещё прекрасно помнит – за что, наверное, не слишком благодарит прогрессирующую деменцию, потому что лучше бы он забыл именно тот день – первую встречу с Вивьеном, его красное лицо, разъярённый взгляд и причину, по которой встречаться с этим омегой он не желал более никогда. И вот она – сука-судьба, будто специально. Ему же мало, надо ещё больше, ещё хуже, ещё больнее. Куда уж там... Он вылетает за порог, словно опаздывает. Слышит мельком голос Вивьена, его озадаченное: «ты больной?», и горько усмехается, спускаясь на парковку.       Он больной. И далеко не фигурально.

***

      Он ненавидит себя, ненавидит обстоятельства, ненавидит свои чувства, свою жизнь и свою родословную. Тэхён ненавидит весь белый свет, когда ждёт такси, когда приезжает к дому и слоняется по супермаркету безликой тенью с тремя бутылками вина в корзине. Вместо сладких электронных сигарет – едкий табак, от которого жжёт лёгкие намного сильнее; а в душевой кабине клубится густой пар от кипятка, что обжигает кожу уже час.       Так должно быть легче. Должно стать проще. А не становится.       Тэхён уходит в себя на большую часть дня. И в вино, от которого на конце второй бутылки начинает тошнить. Голова идёт кругом, кожа щёк горит от слёз, перед глазами иногда плывёт. Симптоматика или просто опьянение? Тэхён не задумывается. Единственный вопрос, застрявший в горле как тот самый тошнотворный ком, который хочется выплевать из себя куда-нибудь подальше: «За что?».       За что всё это происходит именно с ним? За что он расплачивается, если, даже не смотря на свой не самый приятный характер, никогда не делал никому чего-то поистине плохого? За что он полюбил тогда, когда этого не должно было произойти?       За что он не должен жить?       Взгляд поднимается с острых обнажённых колен на окно погружённой во мрак гостиной, а за ним – уже чёрное небо, усыпанное звёздами. Сколько часов он сидит вот так: на полу возле журнального столика, в одном нижнем белье и встаёт лишь по нужде? У бедра покоится заполненная окурками пепельница, под потолком – дымное марево, в голове нескончаемая патока обвинений и оправданий, внутри – беспросветная пустота. И что из этого набора страшнее – непонятно.       Тэхён не знает, что делать. Не знает, кому звонить и писать. Не знает, к кому просто обратиться, лишь бы не сходить с ума в одиночестве. Всю жизнь отталкивал от себя любого, кто хотел стать другом, чтобы не тяготить себя излишними привязанностями и не приносить людям проблем из-за своего диагноза? Молодец. Выдать бы себе грамоту за отвагу и слабоумие. И Тэхёну бы позвонить Чимину, а иначе и правда больше некому, но что-то останавливает. Словно Тэхён надоел. Словно он лишь портит всем жизнь. Отравляет существование каждому, кто просто пытался быть рядом с ним. Молодец.       Одиночество давит на горло вместе с отчаянием, и коктейль из этих эмоций заслоняет абсолютно всё, что Тэхён испытывал позитивного за свою жизнь.       Взгляд невольно цепляется за лежащий рядом с пепельницей телефон, где на экране всплывает новое уведомление о входящем смс, и хочется рвать на себе волосы. За излишний драматизм тоже бы вырвать себе волосы. Но если бы Тэхён играл главную роль в самой глупой драматичной картине бездарного сценариста, ему бы дали «Оскар» без зазрения совести. Вот только он далеко не актёр, далеко не играет роль, а находится в самой настоящей несправедливой реальности и ненавидит. Ненавидит. Ненавидит. Ненавидит!       Пятьдесят три пропущенных от Чонгука. И двадцать восемь сообщений.       Тэхён не читал ни одного. Потому что страшно.       Страшно, страшно, страшно! Страх сковывает и вынуждает глотать воздух жадно и быстро. Страшно понимать, что ты испытываешь к человеку, с которым вас никогда и ничего не должно было связывать. Страшно не помнить того, что было прошлой ночью, потому что Тэхён отчего-то не уверен, что всё было так, как обычно. И это липкое предчувствие чего-то такого сидит и грызёт изнутри, вынуждая снова прикурить и откупорить третью бутылку вина.       Вырвет на пол? Всё равно. Если только от себя самого.       Тэхён много лет убеждал себя в том, что он сильный, независимый и не нуждается в третьих лицах, которые стали бы для него бесполезной обузой. А сейчас, когда перед ним исключительно мрак, отчаяние, струящийся к потолку дым от новой сигареты и одиночество, подпитанное страхом, он понимает, что всего лишь трус.       Тэхён не хотел принимать в своё окружение людей не потому, что считал обузой их, а потому, что понимал, что обузой станет он. Что любить такого, как он – верх идиотизма и изощрённая форма мазохизма. Что быть ему другом – значит расхлёбывать его проблемы. Он перекладывал ответственность на других и совершенно не хотел брать её на себя. Жить одним днём? Игнорировать совесть и моральные принципы?       И чего же ты добился?       Тэхён понимает, что и в этот раз он совершает, возможно, ошибку, но он тянется к почти разряженному в ноль телефону и набирает номер человека, который когда-то обещал помочь и поддержать, потому что они друзья.       Друзья.       Они ведь тебе не нужны, да, Тэхён?       — Первый час ночи, ты в своём уме? — сонный голос Юнги на том конце провода забавляет.       Только Тэхён не смеётся. Он определённо не в своём уме, и чем больше он это понимает, тем больше становится страшно.       — Я...       Он правда пытается что-то сказать, но слова так и застревают в глотке, оставаясь только сдавленным хрипом. Я... что? Облажался? Не могу больше с этим бороться? Не понимаю, что делать?       Тэхён не знает, что сказать, как объяснить ситуацию, как попросить чёртовой помощи. Он не может сказать ничего, глупо открывая и закрывая рот, уставившись в одну точку на полу, словно она даст ему ответ и волшебный подзатыльник, подтолкнув к какому-либо решению.       — Тэхён? — а Юнги на том конце провода словно просыпается. Его голос звучит бодрее, но гораздо взволнованнее, потому что Тэхён шмыгает носом, не в силах удержать новый прилив накрывающей истерики, и, он уверен, выглядит настолько жалко, что впору сбросить трубку и остаться в этом своём виде наедине. — Что случилось? Ты в порядке? — Тэхён явно не. Был бы он в порядке, было бы всё, как раньше, его бы не ломало так сильно. У него не тряслись бы губы, руки, ноги, что тоже сводит болезненно судорогой. Он бы не всхлипывал, сидя на холодном полу в гостиной в окружении пустых бутылок из-под вина и окурков сигарет, решив, что они помогут куда лучше, нежели любимые электронные. Тэхён не в порядке. Ему бы соорудить себе петлю и не портить никому жизнь своим существованием. Только и всего. — Ты что... — а Юнги словно не верит тому, что слышит. Спрашивает вполголоса: — ... плачешь?       Когда Тэхён показывал свои слёзы? Нет. Кому Тэхён позволял видеть себя в таком разбитом состоянии? Разве что Чимину? Но Чимин – это что-то родное, близкое сердцу и душе. Чимин – человек, спасавший его множество раз. А Юнги? Коллега?       Брось, Тэхён, ты же знаешь, что это твой друг. Неужто и правда ты не нуждаешься в них? Признайся.       Тэхён, слава богу, помнит, что когда-то обещал Юнги позвонить, если что-то произойдёт, о чём хотелось бы поговорить. И пусть у него не открывается рот и не поворачивается язык, словно его и вовсе отрезали, лишив любой возможности говорить, он набирает в лёгкие воздуха, отрезвляя себя укусом за внутреннюю сторону щеки, и просит:       — Ты можешь приехать ко мне?       Свистящими нотами, хриплым от слёз голосом.       Ты не хочешь быть одиноким, Тэхён. Ты не можешь так.       Не может. Не хочет. Играть роль было приятно, но декорации театра рухнули в одночасье. Кулисы сожжены дотла. Тэхён – настоящий трус. И он вовремя признал и это.       — Боже, ты плачешь! — а Юнги всё ещё не верит. Звучит ещё более встревоженно, шуршит чем-то на заднем плане. — Что случилось, Тэхён? Тебе плохо?       Тэхёну не плохо. Ему отвратительно. И он мог бы позвонить Чимину, как своему главному спасательному кругу, тому, кто знает всё от и до, кому не страшно снова поплакаться в жилетку, а сейчас необходимо совсем иное. Другой взгляд, другое мышление. Тэхён в немыслимом отчаянии. Собственный голос в ушах – скрипучая дверь:       — Я... Я всё расскажу, — он готов к этому. Даже если кажется, что он на самом деле не готов совершенно ни к чему. — Обещаю, Юнги, — очередной всхлип заставляет почти задохнуться. — Просто... приезжай, пожалуйста. Прямо сейчас. Иначе я сойду с ума.       Впрочем, Тэхён уже. Ему и не надо было много, чтобы потерять рассудок. Всего-то принять в себе то, что так давно сидело внутри, запертое под семью замками. Свои душу и сердце. Может, случись это раньше, всё было бы совсем иначе.       — Хосока брать с собой?       — Нет, нет, — к такому Тэхён ещё не готов. С Хосоком ему придётся разговаривать отдельно. Хизару ещё никто не отменял, и этот вопрос решить тоже было крайней необходимостью. Но потом. Сейчас он не способен ни на что. — Только ты. Адрес я сейчас пришлю.       — Я скоро буду, — тараторит Юнги в ответ, снова чем-то слишком громко шурша. Скорее всего, одеждой. — Ты меня очень пугаешь.       Тэхён пугает сам себя. Его пугает всё, что происходит. И то, что когда он сбрасывает звонок, собираясь отложить телефон обратно на пол, краем глаза всё-таки успевает прочитать последние три смс от Чонгука. jk, 23:38 не думай, что ты уйдёшь от этого разговора jk, 23:46 нам пора обсудить всё, что происходит между нами, потому что это давно вышло за те рамки, что мы установили jk, 23:54 и мои чувства к тебе гораздо сильнее, чем просто дружеские       Тэхён горько усмехается и хватается за третью бутылку вина. Лучше уже точно не будет, а хуже – не такой уж и плохой вариант.

***

      Юнги приезжает меньше чем через полчаса, что Тэхёна даже немного удивляет, и когда он открывает дверь, хватаясь за дверной косяк, лишь бы не упасть головой о порог и не зашнурованные кроссовки Мина, Юнги подхватывает его под руки, поражённо охая.       — Боже, да ты в дерьмо.       Констатация факта не утешительна, но Тэхён за полчаса и правда успел опустошить половину третьей бутылки вина, а потому он лишь пожимает плечами – потому что оправдания он и не искал, и он и правда по состоянию «в дерьмо», – и доходит с Юнги до гостиной, вежливо предлагая присесть ему на пол.       Юнги открывшуюся глазу картину рассматривает с ужасом, тревогой и раскрытым ртом.       — Тэхён, что здесь происходит..?       Наверное, то, чего он боялся больше всего.       Тэхён не отвечает. Он молча горько усмехается, осознавая, насколько отвратительно выглядит и он сам, и то, что его окружает, и проходит мимо растерянного Юнги к небольшому комоду возле дивана.       — Эй! — Юнги окликает его, не в силах сдвинуться с места. По его скромному мнению, это что-то выходящее из ряда вон. — Может, ты что-то скажешь?       Тэхён не хочет говорить, пока не будет уверен, что его поймут. Он рыщет в самом верхнем ящике, выкидывая из него на пол все ненужные бумаги в поисках того, что ему необходимо.       — Тэхён! Я сейчас поседею на двадцать лет раньше! Что... что с тобой?       Потому что Тэхён не был таким никогда на памяти Мин Юнги. Порядка двенадцати лет. Кто говорил, что истории свойственно повторяться? Покажите этого человека Тэхёну, и он лично вырвет ему сердце.       Тэхён находит. Он закрывает ящик, наплевав на груду бумаг, что остались валяться под ногами, и подходит к Юнги. Без слов вручает ему достаточно увесистую книжку и садится снова на пол. Стоять нет сил.       Юнги со скептицизмом вертит в руках «презент», рассматривая со всех сторон.       — Что это? — хмурится Мин. Читает: — Имя: Тэхён Ким. Пол: омега. Группа крови: вторая положительная. Дата рожде... Это что... твоя медицинская карта?! — он неверяще хлопает глазами.       Тэхён кивает. Да. Это именно она. Прошитая вдоль и поперёк сотнями врачей. Истории болезни. Назначения. Заключения психологов, психиатров. Скольких он обошёл?       — Это чтобы ты не подумал, что я издеваюсь, шучу или прикалываюсь, — хрипло говорит Тэхён, вытягивая ноги. Он поднимает взгляд на Юнги, поджимая губы, и вздыхает. — Потому что в то, что я расскажу, поверить будет сложно. Это, — рука указывает на медицинскую карту, — как доказательство.       — Я не понимаю нихрена, — хмурится Юнги. Он всё же садится напротив Тэхёна, скрещивая под собой ноги, и медленно листает и правда достаточно толстый переплёт чужой истории.       — Открой последнюю страницу, — просит Тэхён. Юнги хмурится ещё больше, но открывает. Бегает глазами по строчкам вверх-вниз, слева направо. — Синдром Гентингтона. — Тэхён молчал так долго... И диагноз из своих же уст звучит ещё страшнее, нежели из уст всех тех врачей, поголовно ставивших одно и то же. Тэхён до последнего надеялся, что ему всего лишь попадались некомпетентные идиоты. До какой-то поры. — Видишь? Последние строки.       — И что это значит? — Юнги видит эти слова. Среди тонны того, что ему непонятно, в анамнезах, каких-то цифрах и описаниях, которые сложно прочесть. — Я же не врач.       — Хочешь, загугли. Если не веришь.       Поверить в такое и правда сложно. Тэхён же говорил, предупреждал. Поэтому отрыл свою карту. Ему нужно, чтобы ему поверили. Иначе всё будет напрасно. Иначе он сам перестанет верить в реальность, которой живёт, потому что она уже кажется искажённой из-за провалов в памяти.       Что было на самом деле? Что он мог себе надумать?       — Я... Я верю, — тем не менее шепчет Юнги. Он закрывает карту и откладывает её в сторону. — Но... объясни, это...       — Это смертельно, Юнги, — Тэхён даже не выжидает паузы. Не собирается с силами, не ищет подходящих слов. Если ждать, он не сможет произнести. Поэтому так резко и безапелляционно. — И это именно та причина, по которой я всю сознательную жизнь бегу от людей. Чтобы не причинять им боли.       И не делать больно самому себе.       Только уже поздно.       Он никогда нигде не задерживался. Ни с кем не крутил серьёзных романов. Избегал всего, что касается дружбы, позволив себе впустить в своё пространство только Чимина, с которым он был знаком практически всю жизнь.       Тэхён не эгоист. Не бесчеловечный и не бессердечный.       Он трус. И этим сказано абсолютно всё.       Юнги мотает головой.       — Но так же не может быть...       — Почему? — нервно усмехается Тэхён. Он тянется к полупустой бутылке вина, что стоит возле его бедра, и делает пару больших глотков, уже даже не ощущая, как алкоголь жжёт всё изнутри. Просто не замечает. — Как видишь, — он разводит руками. — Ты как-то сказал мне, когда мы были в Лас-Вегасе, что я что-то от тебя скрываю. И ты был прав, — припоминает Тэхён. Хоть это не стёрто из его головы. Пока что. — Только я скрываю не от тебя, а от всех вас. И это именно оно. То, что я болен. Серьёзно. У меня нарушение когнитивных способностей, из-за чего я стал лажать на репетициях. Расстройство мышления, и поэтому я веду себя иногда слишком странно. И провалы в памяти, Юнги. Большие провалы. Я не помню практически весь вчерашний день и ночь. И я это не контролирую. У меня просто исчезает из головы всё то, что я хотел бы сохранить любой ценой, понимаешь? И всё только из-за того, что в моей семье такая наследственность.       Может, ему просто не повезло?       — О боже, — Юнги тихо вздыхает. — И почему ты так долго молчал, Тэхён?! Это можно вылечить? Как с этим бороться? Нужны деньги? Мы соберём! У Чонгука отец же бизнесмен, он может помочь хоть чем-то...       — Юнги! — Тэхёну приходится чуть прикрикнуть. Вопросов слишком много (как всегда), и ему бы на каждый дать ответ, но он только понуро опускает голову и прикрывает глаза. Чонгук. Одно имя вызывает у него приступ панической атаки, и с этим не побороться уже никак. — Об этом знает всего два человека: Чимин и теперь ты. Я... я боюсь говорить кому-либо ещё. — И что куда важнее: — И только не Чонгуку.       Он просто не может. Он пытался. Он хотел. Настраивал себя. А сейчас, сидя в гостиной на полу, в самом своём худшем состоянии за последнее десятилетие... не может.       У него не повернётся язык. Не хватит смелости. Придумает тысячу причин, почему их отношения не могут иметь места, но не сможет признаться. Только не сейчас и только не так.       Глаза снова начинают слезиться. И это он уже тоже не контролирует.       «Чонгук» – спусковой крючок.       Юнги молчит несколько минут. Тэхён так и сидит, не подняв головы, пока с ресниц на паркет падают слёзы. Беззвучно, но предательски. Слушает лишь тяжёлое дыхание Мина, который словно что-то понимает, а потом вздрагивает от тихого хриплого голоса.       — Ты его любишь?       Можно сказать – вопрос в лоб. Прямая формулировка. И ответ такой же. Пусть и без слов, потому что Тэхён поднимает голову, смотрит красными от слёз глазами в глаза Юнги и всхлипывает.       — Знаешь, — поэтому Юнги говорит снова, пока у Тэхёна не получается произнести ни единого слова, — я догадывался. Вы слишком близки. Да, ваш стиль общения всегда говорил о том, что вы два засранца, не поделившие горшок в яслях, — хмыкает он, — но что-то мне словно подсказывало, что между вами что-то есть. Как минимум химия. Как максимум... чувства. Может, вы этого и не замечали между собой, но... твои слова о том, что между вами с Чонгуком никогда ничего не было и не будет... я верил, что будет. Это было очевидно.       Очевидно... Тэхёну не очевидно совершенно ничего. Может, и лжец из него плохой, раз Юнги понял всё то, что должно было остаться сокрытым до конца их дней?       Впрочем, раз он идёт ва-банк, то и оставшиеся тайны он раскроет скрепя сердце:       — Мы занимаемся сексом по дружбе уже полтора года. Даже больше.       Собственный голос – шелест листьев. Тэхён его не узнаёт. В нём вся боль и вся тяжесть. Всё то отчаяние, что копилось годами. Но только вот в глаза Юнги он смотрит уверенно и видит, как у Мина раскрывается рот. То ли от недоумения, то ли от шока.       — Охренеть... — выдыхает он спустя пару секунд, невольно подползая ближе к Тэхёну. — Да ты гонишь... — И если бы... Тэхён отрицательно мотает головой. Нет, не гонит. — То есть... Погоди... Каждый раз, как вы с Чонгуком исчезали куда-то вместе... И тот раз в Лас-Вегасе...       — Да, Юнги, — а какой смысл врать уж теперь? — Мы исчезали не просто так. Чонгук изменял Вивьену со мной. Больше, мать его, полутора лет. И посмотри, во что это вылилось...       В его желание исчезнуть с лица земли. В его секундное замешательство во время встречи с Вивьеном этим утром. В его чёртову любовь, из-за которой теперь разрушено всё, что он пытался выстраивать столько лет.       — Мать твою... Я предполагал, что между вами что-то может быть, но не то, что вы трахаетесь! Ещё и так давно!       Красноречиво.       Тэхён тоже так может:       — И теперь... — он вздыхает, перебирая пальцами полупустую пачку сигарет, которую нащупал пальцами между ног, — теперь я люблю его, Юнги. Наверное, я бы даже сказал, что это первый альфа, в которого я влюбился бесповоротно, раз и навсегда. Потому что я просто не могу себя представить рядом с кем-либо, кто не Чонгук, понимаешь? И... — и снова слёзы. Казалось, за этот вечер Тэхён выплакал уже всё, что копилось внутри так много лет. А нет. — И поэтому я не могу ему рассказать, что со мной на самом деле. Потому что это можно вылечить, но... одно неверное движение и я труп. И это не метафора. Не шутка. Я действительно могу умереть. Но я согласен на этот шаг только...       — ...ради него? — догадывается Юнги.       И оказывается снова совершенно прав. Тэхён думал об этом несколько дней. Сегодня он почти сломал себе голову в прямом смысле, желая приложиться ей об угол стола, лишь бы только унять эту навязчивую мысль в своём воспалённом сознании.       Он отказывался это делать ради себя.       Отказывался ради Чимина.       Но не смог отказаться ради Чон Чонгука.       — Я не смогу без него, — шёпотом признаётся Тэхён. — Я уже не хочу без него, Юнги. И если... Если у меня будет шанс на нормальную жизнь, я...       Юнги молча подаётся вперёд и притягивает Тэхёна к себе. Тэхён не успевает договорить, но Юнги понимает его без слов. Всё и правда слишком очевидно. Настолько, насколько было уже давно. Тэхён позволяет себе размякнуть в чужих руках. Обнять в ответ и выплакать всё то, что осталось.       Юнги в своих руках его качает, словно маленькое дитя, и шепчет в макушку всклокоченных волос:       — Хочешь, я останусь с тобой? Я сейчас позвоню Хосоку и скажу, что завтра мы приедем вместе. Я же правильно понимаю, что Хизара проходит мимо тебя?       Тэхён гнусаво выдыхает:       — Да. Она через полтора месяца, а у меня нет такого количества времени. Либо сейчас, либо уже никогда и никакого шанса.       — Он тебя поддержит, — обещает Юнги. — Я поддержу. Я обещаю, что буду рядом. Ты же мой лучший друг, Тэхён.       А Тэхёну хочется снова расшибить себе голову об угол стола.       Он не заслужил всех этих людей. Но он благодарит Юнги за всё. Обнимает его крепко во сне, прижимая к себе, и звонит утром Чимину.       С одной-единственной просьбой: спасти его жизнь.