И пока смерть не сплотит нас

We are most alive when we’re in love.

Нил пробирается мимо теней, что скользят вокруг сплошным потоком. Он старается не задевать их, но иногда толпа густая настолько, что Нил просто проходит сквозь чужие тела, и холод пробирает до самых костей. Нил и сам такое же безликое пятно: он видит это по своим посеревшим рукам, и, хоть здесь нет солнца — ни света, ни лучика, — точно знает, что дело не в бледной коже. Нет. Просто Нил тоже тень. Он не знает, как давно здесь находится. Он не знает, что значит «здесь» — среди огромного ничего, серого и пустого, и вокруг только бесконечные цветы под ногами, желтые, дурманящие тонким мускусным ароматом, и черные, низкие тополя, будто сожженные неведомым пламенем и оставленные так, обгорелыми остовами, напоминающими о некогда существовавшей жизни. Нил кого-то здесь ищет. Он не знает кого, но ищет, отчаянно заглядывает в лица тысяч проплывающих мимо теней. Ему нужно найти. Может, он узнает, когда увидит. Надеется на это. Раз за разом в бесконечности этого мира Нил вглядывается в отголоски чужих душ, полустертые пустые лица — ничего четкого, лишь смазанные черты, некогда бывшие человеческими. Его неясный запал давно сменился безысходностью, но неведомая цель взывает к гулко бьющемуся сердцу, словно является единственной причиной, почему Нил еще не потерял себя окончательно и не стал одним из бесцветных лоскутов сознания, бродящих по полям. Он безжалостно топчет цветы под ногами — ступни остальных просто проходят сквозь стебли, не причиняя им никакого вреда, — пока ныряет против толпы, мажет взглядом по проносящимся лицам. И впервые за долгое время ловит взгляд. Нил едва успевает выхватить глазами чужое лицо, почти четкое, если сравнивать с остальными, и угасшая было надежда заставляет ускориться пульс. — Это ты? — единственный вопрос, который Нил успевает задать. А после толпа разносит их в разные стороны.

***

С этих пор Нил ищет его намеренно. Он не успевает разглядеть чуть смазанные черты лица парня, только запоминает невысокий рост и светлые волосы. Теперь, когда он хотя бы примерно знает, что искать в толпах серых теней, становится и проще, и сложнее. Проще, потому что впервые за долгое время Нил чувствует себя живым, и отчаяние сжимает ребра уже не так крепко. Сложнее, потому что он все еще не помнит ничего из прежней жизни, и страх, что он никогда больше не сможет увидеть этого парня, заставляет его гнаться за каждой тенью. Желтые асфодели под ногами пахнут сильнее. Он не знает, сколько проходит времени, да и времени как такового здесь нет. Может, в рамках человеческого мира проходит пара дней, может — вечностей. Нил находит его снова — узнает именно по росту и цвету волос, когда юноша стоит у хрупкого дерева граната, — единственного среди асфоделей и тополей. Нил подходит к нему с гулко стучащим сердцем и не верит до конца, что действительно встретится с кем-то взглядом. За все время здесь он не видел больше ничьих глаз. Ошибиться слишком боязно, и Нил осторожно замирает неподалеку. Кажется, у него больше нет сил на нескончаемые поиски… кого-то. Кого бы то ни было. Он вдыхает решительность вместе с тяжелым воздухом Подземного мира и выдыхает неуверенное: — Привет. Парень оборачивается. И они действительно встречаются взглядами.

***

Они сидят под черным тополем, и все вокруг серое и желтое. Нил с тоской глядит на слоняющиеся тени. У них нет ни цели, ни смысла. Просто сгустки темноты. Нил не уверен, чувствует ли он жалость, глядя на это забвение, или же зависть. Он не хотел бы быть одним из них, потерянным и лишившимся всего, что делает его собой. Но, если бы он был таким же, то ни о чем бы не думал, ничего бы не знал. Может, так было бы лучше? Его сознание — дар и проклятие. — Ты не завидуешь им? — спрашивает он в конце концов. Это все еще странно — говорить. Будто его голосовые связки больше не предназначены для длинных разговоров, и каждый раз, раскрывая рот, Нил чувствует, словно нарушает некогда данный обет молчания. Эндрю ничего не отвечает, и Нил отрывается от созерцания хоровода душ. Эндрю смотрит наверх, туда, где должно быть небо. Вместо него — каменистый свод пещеры высоко над их головами. Заточение, несмотря на мнимую бесконечность асфоделевых полей. Есть ли что-то за их пределами? Было ли когда-то? Нилу кажется, что да, но вряд ли он об этом узнает. Наконец Эндрю переводит на него взгляд. Это тоже не перестало казаться странным. Да и имеет ли право Нил привыкать к тому, что теперь он не один? Не слишком ли это самонадеянно — считать, что они вдвоем особенные? Единственные мыслящие существа. Может, это всего лишь очередной виток неведомого наказания и совсем скоро не останется и этого эха разума. Может, Нил и Эндрю здесь совсем недолго и просто не успели растерять осколки себя. — Чему тут завидовать? — спрашивает Эндрю в ответ. — Они пустые. Просто ходят и иногда кричат. — Зато они не понимают, насколько все плохо, — замечает Нил. — Ты не можешь этого знать. Да и у меня остался хотя бы я сам. У них нет даже этого. Что может быть хуже? Нилу, на самом деле, есть что сказать. Сколько осталось у самого Эндрю? Он признался, что помнит только свое имя и больше ничего. Не является ли понимание, что они навсегда потеряли абсолютно все, еще большим наказанием, чем полное забвение? Не хуже ли осознавать, что они застряли здесь, в серой пелене, без смысла и целей? Остальные, по крайней мере, не чувствуют всепоглощающего одиночества. Нилу есть, что сказать. Но он молчит.

***

Они всегда встречаются именно там — у тонкого и невысокого дерева граната. Нила поражает, что оно все еще не погибло здесь — без воды и солнца, упрямое и стойкое. Это даже жизнеутверждающе. Нил пропускает сквозь пальцы плотные темные листья. Как легко вырвать эту жизнь. Всего одно движение руки. Нил ждет. Рано или поздно, но Эндрю придет к нему. Они это не обсуждали, но Нил просто знает, что это так. Только теперь, когда Нил больше не один, он понимает, насколько сложно и страшно было раньше. Он не помнит ничего из прежней жизни. Не знает, почему искал Эндрю, даже не уверен, что искал действительно его. Были ли они знакомы раньше? Кем приходились друг другу? Как погибли? Где они сейчас? И имеет ли это теперь значение? Не сказать, что они с Эндрю как-то разделяют переживания или много говорят, но это как минимум проще — знать, что рядом есть еще один человек. Нил хватается за эти встречи, за минуты или часы, проведенные вместе, за возможность не тонуть в собственных разрушительных мыслях. — Как ты думаешь, зачем мы здесь? — спрашивает он, когда Эндрю выныривает из толпы. Его силуэт в толще теней чуть четче и будто бы ярче. Черты лица не так смазаны, как у остальных, хоть и создается впечатление, что незадачливый художник неловко махнул кистью и оставил так — чуть размыто и неясно. Нил не может угадать форму носа или изгиб губ. Даже цвет глаз — все вокруг лишь светлые и темные оттенки серого. Эндрю хмыкает. Его взгляд, кажется, на секунду задерживается на пальцах Нила, что осторожно касаются хрупких листьев гранатового дерева. — А ты думаешь, нам стоит искать в этом смысл? — интересуется он. Нил пожимает плечами. Не сговариваясь, они направляются к черному тополю неподалеку. Нил смотрит под ноги, туда, где гнутся под весом тяжелых соцветий тонкие стебли асфоделей, а листья, похожие на стрелы, распускаются коронами. — А ты думаешь, что смысла нет? Такое вообще возможно? Разве могли мы оказаться в этом месте просто так? Не зря же мы помним хоть что-то. Нилу кажется, что на чужом лице мелькает тонкая мимолетная усмешка. — Опасные мысли, Нил. Может быть, мы — не более, чем ошибка. Его слова обжигают нутро, словно по венам вдруг пустили жидкий лед. — Это ошибка! — слышит Нил собственный голос, резкий и слишком высокий из-за сквозящих ноток отчаяния и страха. — Она не заслужила этого! — Тише, мальчик, — осаждают его в ответ властно и холодно. — Не забывайся. Ты не в том положении, чтобы диктовать собственные условия. Прекрати спорить, если не хочешь вместо Элизиума отправиться на Поля наказаний вместе с ней. — Но это несправедливо, — горячо продолжает Нил вопреки пронзившему ужасу. — Она пыталась защитить меня, только и всего! — Десяток жизней за одну — неравноценный обмен, дитя. Он решительно поднимает на Судей глаза. — Тогда я хочу равноценный обмен. Отправьте нас обоих на Поля асфоделей. Нил с задушенным хрипом вбирает в легкие пропитанный мускусным ароматом воздух. Воспоминание ввинчивается в мозг раскаленной иглой, и он запоздало понимает, что его трясет. Подернутое дымкой марева лицо Эндрю возникает перед глазами, а его взволнованный голос отчего-то успокаивает. — Эй, Нил? Что с тобой? Нил пытается сфокусировать на нем взгляд, но ничего не выходит. Он словно соскальзывает, не может сосредоточиться на чертах Эндрю. Нил отвечает ему срывающимся шепотом, словно рассказывает секрет. Потому что и сам не может до конца поверить в слова, которые собирается произнести. — Я вспомнил маму.

***

Иногда они просто сливаются с другими тенями. Ходят вместе с ними по кругу, пока не окажутся где-то, где еще не бывали. То ли Нилу кажется, что лицо Эндрю постепенно принимает более четкие черты, то ли это действительно так. — Я слышу, как журчит вода, — говорит вдруг Эндрю. Нил прислушивается. Тишина. Они все там же — посреди гигантского ничего. Он давно понял, что пространство асфоделевых полей закольцовано. Сколько бы они не шли, в какую бы сторону, но рано или поздно впереди покажется что-то знакомое — их излюбленный тополь или тот самый гранат, на котором понемногу стали проклевываться первые бутоны. — Я ничего не слышу, — признается Нил. Эндрю присаживается на корточки, прикладывает руку к рыхлой черной земле. — Подземная река, — поясняет он, и на секунду Нил замечает на его лице тень задумчивости. — Лета. Я помню, как из нее набирали кубок. Чтобы я испил и забыл свою жизнь. Ты помнишь? Нил садится рядом, кладет руку рядом с ладонью Эндрю. Они почти одного роста, но у Эндрю ладонь шире, а у Нила длиннее пальцы. Они покрыты старыми, бледными шрамами, природа которых теперь для него совсем неясна. У них разный оттенок кожи, однако Нилу сдается, что бледность Эндрю вовсе не из-за серости, пропитавшей их всех без остатка. Теперь она больше напоминает обычную светлую кожу с едва заметными сине-зелеными прожилками вен. Или же Нилу просто нравится так думать? Что они становятся чем-то большим, чем материальные тени самих себя? Это горькие, темные мысли, и неизбежная перспектива провести оставшуюся вечность в тоске и мраке наполняет сердце Нила болью до самых краев. Он и правда чувствует как вибрирует под кончиками пальцев почва. Словно вот-вот где-то неподалеку прогрохочет поезд, обдаст промозглым свежим ветром лицо, вскроет гробовую тишину Подземного мира высоким, пронзительным свистом. На секунду Нил прикрывает глаза. Он видит собственное рябящее отражение в наполненном прозрачной жидкостью кубке. Расширенные зрачки и громкое дыхание выдают его страх с головой. Он думал, что разучился бояться давным давно. Смерть оказалась не такой страшной, но неизвестность после нее куда ужаснее. Мать сжимает его плечо, коротко привлекает к себе. Нил встречается с ней взглядом — упрямо стиснутые губы, нахмуренные брови. Как всегда, серьезная и собранная. Что-то в груди Нила сжимается и отдает болью в ребра от понимания, что он никогда больше не увидит ее улыбки. — Что бы ни случилось, и даже если я тебя забуду, — шепчет она, заправляя ему за ухо отросшую прядь; пальцы ласково проходятся по скуле, осторожно смахивают что-то со щеки. Нил запоздало понимает, что слезы. — Я все равно буду всегда тебя любить. — И я тебя, — так же тихо отвечает Нил. Они пьют из кубка одновременно. Он открывает глаза. Земля все также дрожит под пальцами. И все вокруг нестерпимо пахнет асфоделями. Во рту у Нила так горько, что хочется сплюнуть — привкус скорбного забвения и воды из Леты. Рука Эндрю сжимает его плечо.

***

Они вместе почти всегда. О том, чтобы разлучиться, жутко даже думать. Нилу кажется, если они расстанутся, то злые боги и их Суд разлучит их навеки, обрекая на нескончаемые скитания в бессмысленных поисках друг друга. Это, наверное, глупо, ведь они всегда могут встретиться на том самом месте — гранат продолжает цвести все там же, и его лепестки осторожно раскрываются в слепых поисках тепла и света. В серых сумерках волосы Эндрю кажутся почти золотыми, но Нил эгоистично держит это единственное солнце Подземного мира подле себя. Теперь, когда воспоминания о прошлой жизни стали понемногу возвращаться, Нил размышляет о том, действительно ли он искал именно Эндрю. Может, они и вовсе не встречались раньше. Все, что подбрасывают смутные лоскуты памяти, связано с матерью. Должно быть, именно в ее поисках Нил и бродил все это время. Искал единственного человека, которого некогда любил. Против воли он снова вглядывается в изнуренные и пустые лица теней, надеясь углядеть в них до боли знакомые черты, так непохожие на его собственные. Эндрю, безусловно, это видит, но ничего не говорит. Нил не боится услышать от него насмешки, но благодарен и молчанию, будто есть что-то постыдное в его поисках. Или, может, отчаянное. Порой в его воспоминаниях горит огонь, трещит в ушах, едва не заглушая чьи-то крики и звуки выстрелов. Это в ту ночь они с мамой погибли? Или в какую-то другую? Какую череду ужасов пережили, прежде чем умереть и погрязнуть среди тьмы и тени? Перед глазами всплывают обрывки кадров: кровавые разводы на зеркале заднего вида, нагретый беспокойными пальцами пистолет под подушкой, плещущаяся на дне бутылки водка, когда он подносит горлышко к губам, чтобы сделать глоток, старательно не глядя, как мать с отрешенным лицом продевает нить сквозь игольное ушко. Было ли у Нила время, чтобы заводить с кем-то дружбу или сближаться? Смог бы он поддерживать с кем-то связь? Если нет, и они с Эндрю встретились не в жизни, но в смерти, почему так легко Нил увидел его в толпе? Почему именно они вдвоем среди изобилия тысяч и тысяч других еще что-то знают, помнят и продолжают вспоминать? Почему Нил все четче может разглядеть его лицо? Насколько жестоко — встретиться именно сейчас и здесь, навсегда упустив возможность узнать, как бы выглядел Эндрю под прямыми лучами палящего солнца или в свете фонарей январской промозглой ночью, или промокший до нитки под барабанящими каплями беспощадного осеннего ливня. Они, конечно, сближаются здесь — вдвоем против забвения смерти, погибшие, почти сломленные, но теперь хотя бы не одинокие, и компания эта — нотка сладкого нектара среди губительно-горькой воды беспощадной Леты. Нил вздрагивает, когда не успевает увернуться, и очередная тень проходит сквозь его тело, обдавая леденящим холодом, пронзающим до самых костей. Это не только неприятно, но и отчасти пугающе — жуткое напоминание о том, каким он был или мог быть, или когда-то станет. Не человеком, не Нилом, лишь отголоском души, словно пустое отражение зеркала в комнате, наполненной людьми. Нил обнимает себя за плечи, прогоняя предательские мурашки ужаса, пробежавшие по коже. Это одна из причин, почему Нил не хочет упускать Эндрю из виду. Он — напоминание о том, что, несмотря на холод и смерть, Нил все еще реален. Они все еще реальны. Эндрю, словно почувствовав беспокойство, оборачивается. Нил почти может разглядеть его черты. Или это тоже ему только кажется? Пока эта мысль бьется о края сознания, а Нил до рези в глазах вглядывается в чужое лицо, еще одна тень врезается в его спину, легко проходя сквозь тело, и оставляет после себя морозный воздух, наполнивший легкие. Нил делает шумный выдох и новый глубокий вдох, силясь прогнать холод из тела. Ему сдается, что Эндрю внимательно следит за каждым его движением: за тем, как Нил обводит языком вмиг пересохшие губы, как сильнее стискивает пальцами предплечья и неуверенно делает следующий шаг. Когда от столь пристального внимания становится до того неловко, что Нил почти решается отвести взгляд, Эндрю вдруг протягивает к нему руку простым, уверенным жестом. Нил смотрит на выставленную ладонь пару лишних мгновений, отказываясь верить в реальность такого обычного жеста. Почему-то это действие кажется каким-то неуместным и слишком личным, будто ему нет места среди бродящих душ и пышно цветущих асфоделей. Будто оно принадлежит другому миру, тому самому, где им не суждено было встретиться, где вместо вездесущей тьмы на небе ярким, слепящим пятном пылает горячее солнце. И все равно Нил хватается за эту возможность, словно протянутая в предложении рука — не обычный символ поддержки, а самая настоящая оливковая ветвь в разгар кровавой битвы безумно жестокой войны. И, когда Нил решительно переплетает холодные пальцы с пальцами Эндрю, в чужой ладони ему чудится ласковое тепло, совсем не подходящее этому темному месту.

***

Нил находит мать, когда на дереве граната из цветов понемногу растут плоды. Кроваво-красные, они самое яркое, что можно встретить в этом мире. Сладковато-терпкий аромат не перебивает вездесущего запаха асфоделей, но если наклониться к дереву достаточно близко, можно почти забыть, где они. Иногда Нил именно так и делает. — Я вспомнил, что курил раньше, — делится Эндрю. — И теперь мне очень хочется курить. Это звучит так глупо и так невероятно прямо здесь и сейчас, что Нил смеется. Смеется так сильно, что ему приходится остановиться и схватиться за ребра — мышцы будто отвыкли от такой нагрузки и тут же отдают приятной болью. Нил не помнит, когда смеялся в последний раз, даже при жизни. Эндрю недовольно цокает и дергает его за руку — новая привычка переплетать пальцы легко прижилась, и тепло от касаний стало еще одним напоминанием о том, что, несмотря ни на что, друг у друга, по крайней мере, есть они. — Прости, — выдавливает Нил сквозь прорывающийся смех, но когда поднимает на Эндрю взгляд, видит на его лице слабую тень улыбки — она теплится в уголках губ и глаз, почти невидимая в сером свете Подземного мира. Эндрю она идет. Нил улыбается в ответ. — Что еще ты помнишь? — интересуется он. Они движутся по краю толпы теней, и Нил смотрит на мелькающие смазанные лица в поисках знакомого. Эндрю задумчиво мычит, и его большой палец будто неосознанно выводит на коже Нила крохотные круги. — Мало что. Я курил. У меня был — есть — брат. И кузен. Оба — жутко надоедливые и раздражающие. — Мне кажется, — веселится Нил, — ты всех считаешь раздражающими. Эндрю хмыкает. — Может быть. Особенно, когда они болтают. Как ты. Нил деланно-оскорбленно прижимает свободную руку к груди. — Я тебя раздражаю? Эндрю важно кивает в ответ. — Даже больше, чем все остальные. Нил снова смеется, и от его внимания не ускользает, как пристально наблюдает за этим Эндрю. Будто смех Нила — самое интересное, что вообще здесь происходит. С другой стороны, может, так и есть? Нил не успевает додумать эту мысль, не успевает понять, что такого это осознание делает с его сердцем, потому что краем глаза замечает ее. Понимает скорее по наитию, чем узнает на самом деле, но это точно она, пусть уверенный разворот плеч сменился на чуть сгорбленную спину, а взгляд давно потух на неясном, размытом забвением лице. Это точно она. Ее прическа, ее фигура, ее тонкие руки, сейчас безвольно свисающие по бокам. Он тут же отпускает ладонь Эндрю и врезается в стену теней, преследуя до боли родной образ. — Мама! — вырывается против воли. — Мама, это я! Мама, стой! Она его не слышит, но Нил стремглав мчится к бредущей тени матери, игнорируя пронзающий насквозь холод, когда прорывается сквозь десятки других душ. — Мама, — пытается он снова, останавливаясь прямо перед ней, и вглядывается в лицо. Там пусто. Она не смотрит на него, не поднимает глаз от черной рыхлой земли, не оставляет на ней отпечатков ног. Нил пытается ее остановить, схватить за плечи, но это все равно, что ловить воздух — руки просто касаются пустоты. А после она делает шаг. Она делает шаг и проходит сквозь Нила, как до этого десятки и сотни теней. Жуткий холод стынет в легких, индевеет в костях промозглой зимой и выталкивает из тела воздух. — Нет, — шепчет Нил отчаянно, неверяще, снова бежит за ней, силясь поймать взгляд. — Нет, мам, — повторяет он и пятится, вглядываясь в лицо. Он снова пытается ее остановить и мертвенный холод обжигает нутро, когда она, даже не подняв глаз, проходит сквозь его тело, словно острый, ледяной нож. — Мама, пожалуйста, — выкрикивает он, тщетно ловя ее руку. — Это я, Абрам, мам! Его резкий возглас обрывается где-то в середине, и все существо Нила до остатка наполняет ужас, а тени прорываются сквозь его замершее тело. Нил падает на колени, не в силах подняться, и жуткие мысли остервенело бьются за главенство в суматошном мозгу. Неужели это все? Неужели он и правда потерял ее — снова остался один, как в начале, когда осознал себя здесь, во тьме и смерти, в удушливом запахе желтых цветов, и нет никого, кто мог бы его спасти. Из горла рвется беспомощный крик, почти вой, и Нил впивается в волосы пальцами, чтобы больше не слышать, чтобы больше не думать. Не думать ни о чем, ни о ком не вспоминать, стать одной из этих теней, потерять себя и потерять ее — до самого конца, без возможности хоть еще раз взглянуть в ее лицо, родное и чужое, но утонуть в беспамятстве, горько-сладкой неге забытья. Он кричит так, словно она умерла снова. И для него это именно так. Чья-то рука безжалостно вздергивает его на ноги и следующее, что Нил чувствует — обжигающая боль в щеке. — Прекрати, — резко говорит Эндрю. Его жесткий голос — почти рокот — отрезвляет не меньше полученной пощечины. — Хватит, слышишь? Не смей, Нил. Она больше не здесь, но ты — да. Не дай этому тебя сломить. Она уже давно мертва. Нил пытается дышать, вгоняя в легкие затхлый воздух. Щека пылает, но это хотя бы помогает прогнать визжащие мысли. — Я тоже, — тихо отвечает он. — Я тоже мертв. Как и ты. Как все здесь. — Я знаю. Но для нас еще не все потеряно. Не смей меня бросать. И когда кажется, что сил стоять больше не остается, Нила притягивают в объятия, слишком жесткие, чтобы быть ласковыми, слишком крепкие, чтобы не казаться отчаянными. И на краткое мгновение Нил позволяет себе утонуть в этом тепле, пусть и продиктовано оно безудержным, отвратительным страхом.

***

После этого Нил трусливо не поднимает на тени взгляд. Он не уверен, что выдержит это еще раз, — до того опустошающей оказалась встреча с матерью. Наверное, если бы его не держал Эндрю — в прямом и переносном смысле, — Нил бы сдался. Может, стал бы одной из этих потерянных душ. Плоды граната почти созрели. Нила удивляет, что дерево не только не погибло, но еще и напитало цветом и соком несколько плодов. После встречи с матерью он вспомнил несколько важных вещей. Например о том, что все это время они бежали от его отца. Или о том, как на Суде сказали, что в ту ночь от взрыва машины и огнестрельных ран погибли они все: Нил, его мать, а также отец со своими приближенными — те сейчас варятся где-то в ужасах Полей наказаний. И там им самое место. Нил вспоминает и другие слова, что бросили ему во время Суда: он должен был попасть в Элизиум за то, что некогда спас кого-то от безвременной смерти. — Расскажи мне о своем брате, — просит Нил. Возможно, это и странно, но ему приятно, что близкие люди Эндрю остались живы. Что они где-то там, под голубым небом и желтым солнцем, где есть тепло и ветер, блеск звезд и свежий запах соленой океанской воды. Нилу хотелось бы этого и для них с Эндрю, но таким желаниям сбыться не суждено, и Нил старательно отгоняет тоскливые мысли. — Не знаю, что о нем рассказать, — хмыкает Эндрю. — Он мой близнец. Нил в удивлении приподнимает брови. — Еще один ворчун? Эндрю в ответ на издевку толкает Нила плечом. — Хуже. Он без конца нудит и ноет. Его зовут Аарон. У него есть парень — самое высокомерное и надоедливое существо, что я встречал. Нил прячет усмешку в кулаке. — Кажется, они друг другу подходят. — Типа того, — соглашается Эндрю. — Рядом друг с другом они почти похожи на нормальных людей. Они познакомились восемнадцатого сентября. Знаешь, что за праздник в этот день? Нил мотает головой. Ему плевать, что там это за дата, но слушать Эндрю очень, очень интересно. Тот вздыхает и кривится. — День первой любви. Когда наш кузен, Ники, узнал, в какой день они познакомились, то вообще не мог заткнуться. Говорил, якобы, судьба. Что в Древней Греции этот праздник был связан с Эросом и означал начало сезона любви. Казалось бы, такая тупость, но эти сентиментальные придурки назначили свою свадьбу именно на восемнадцатое сентября. — Свадьбу? — удивляется Нил. — Надо же, как все серьезно. Эндрю неловко ведет плечом. — Ага. Знаешь, что в этом худшее? — говорит Эндрю и продолжает, не дождавшись ответной реакции Нила: — Даже не то, что мой брат выходит замуж за великую звезду экси, и не то, что они выбрали самую идиотскую дату. Хуже — что я пообещал Аарону стать шафером на свадьбе. И не успел. У Нила внутри, кажется, что-то трескается от этих слов и от горького тона, полного сожаления, а сердце сжимается от боли. Он не знает что сказать, не знает, можно ли подобрать слова утешения, не уверен, нужны ли они Эндрю. Так что Нил делает именно то, что делал сам Эндрю, когда Нилу нужна была поддержка и опора, когда важно было напомнить — друг у друга хотя бы есть они. Он протягивает руку, и Эндрю молча переплетает их пальцы. — Расскажи мне о женихе Аарона, — предлагает Нил, чтобы немного сместить акцент с неприятной темы. «Или, может, уже не о женихе, а о муже?», — размышляет он. Сколько прошло времени? Может, они и правда успели сыграть свадьбу? Как давно здесь Эндрю или сам Нил? А надолго ли? Десятки и сотни вопросов, и каждый из них остается без ответа. Эндрю сильнее сжимает его ладонь. — Его зовут Кевин. Он играет в экси в университете, обожает историю и ненавидит вкусную еду. У него тупая фамилия, и если Аарон ее возьмет, я буду смеяться так долго, что умру еще раз. Нил слабо улыбается. Рука Эндрю приятно греет пальцы, даже если, возможно, это тепло ему только мерещится. — И что же это за фамилия? — интересуется он, только бы Эндрю не замолкал. — Дэй. Кевин Дэй, — легко отвечает тот. — Аарон Дэй — до чего же нелепо это звучит. Нил едва слышит его слова, а улыбка медленно сползает с губ. Ураган из обрывков воспоминаний мгновенно ввинчивает его разум в круговерть образов и звуков. — Я не дам тебе причинить ему боль, — слышит Нил собственный уверенный голос. Хотя это не совсем Нил. Тогда его звали иначе. Натаниэль. Ему было двенадцать. — Только не ему. — Абрам, — шипит мать в ответ, — ты ничего не понимаешь! Он станет залогом нашей безопасности. Нас никто не тронет, если Кевин будет в машине, понимаешь? — И что потом? Что ты сделаешь с ним, когда мы убежим? Глаза матери сурово блестят в полутьме. — Высадим его где-нибудь на обочине. Они его найдут, а мы успеем уехать. Прекрати строить из себя ребенка и делай, что я говорю. Как же не вовремя ты проснулся, Абрам. Ты все мне портишь! Натаниэль смотрит на спящего Кевина. Вот только кажется, что Кевин вовсе и не спит — слишком быстро вздымается его грудь. А еще Натаниэлю кажется, что мать врет. — Если ты захочешь его забрать, я никуда не поеду, — решительно говорит он, стараясь не показывать, как на самом деле ему страшно. — Буду орать и пинаться. Или сбегу. Мама стискивает зубы. — Если из-за этого нас убьют, знай, что виноват будешь только ты. Нил с шумом втягивает воздух, и его поглощает следующее воспоминание, еще более раннее. Кевин хвастается ему выпавшим верхним зубом и показывает как научился свистеть через дыру в улыбке. Выходит круто: громко и звонко. Натаниэля берет зависть — у него еще ни одного зуба не выпало! Мама говорит, что скоро начнут, но пока у Натаниэля выпадет первый, Кевин уже станет совсем беззубым. И как за ним угнаться? — Когда у меня вырастут новые, — гордо заявляет Кевин, осторожно укладывая окровавленный зуб в спичечный коробок, чтобы потом положить под подушку, — я стану совсем взрослым и выйду замуж за са-амую красивую девочку в мире. — А разве мальчики не женятся? — задумчиво спрашивает Натаниэль. Он помнит что-то такое из грустного сериала мамы, где все сначала смеялись, а потом плакали. Потом еще целовались, но это Натаниэль видел плохо — мама велела закрыть глаза, а сквозь щелку между пальцев толком ничего не разглядишь. — А девочки выходят замуж. Кевин отмахивается. — Неважно. Но у меня будет свадьба. Ты будешь моим… как это?.. шарфером? — Шофером? — предлагает Натаниэль. — Не знаю, я не умею водить машину. — Шофером, который на свадьбе, — соглашается Кевин. — Но там не нужна машина. Там нужно просто стоять рядом с женихом и радоваться. Сможешь? — Смогу! — уверенно кивает Натаниэль и добавляет мечтательно: — Может, у меня уже даже выпадет зуб. Ух, как же он тогда посвистит на свадьбе у Кевина! Нил выныривает из воспоминания, когда Эндрю трясет его за плечо. — Нил? Все нормально? Он качает головой. — Я помню Кевина. Он был моим лучшим другом, — и добавляет с истерическим смешком: — Знаешь, в детстве я пообещал стать его шафером на свадьбе. Эндрю просто смотрит на него без единой эмоции на лице, а Нил прячет лицо в ладонях и тихо, глухо смеется, хотя хочется ему выть. Громко и душераздирающе. Успел бы Нил, если бы выжил, найти Кевина? Успел бы связаться, чтобы попасть на свадьбу и исполнить то самое обещание — детское и первое, которое потом превратилось в шутку, когда они понемногу взрослели. Нил бы поддел Кевина за то, что друг, пусть и выходит замуж, но точно не за девушку, а тот бы угрожал, что разжалует Нила из шафера до обычного гостя. Если бы у него — у них с Эндрю — был шанс на нормальную жизнь, где бы они встретились? Познакомились бы в шумном веселье свадьбы, помогая друг другу с бутоньерками? На приготовлениях к церемонии, репетируя сентиментальные, нелепые тосты? Или до этого, в общей компании на посиделках с приставкой и чипсами? Может, где-то в другой версии мира у них было бы свое «пока смерть не разлучит нас», тогда как в этой именно она их познакомила, не оставив и крупинки надежды на «долго и счастливо»? Эндрю отнимает его ладони от лица. — Это жестоко, — шепчет Нил. — Несправедливо, Эндрю. — Я знаю, — отвечает он так же тихо. — Но все равно лучше, чем если бы мы не встретились вовсе. Нилу хочется злиться, хочется истошно орать о том, что они не заслужили подобного, что у них мог быть шанс на что-то другое, на что-то нормальное и настоящее, на целую жизнь, где они были знакомы и, может, когда-нибудь научились быть счастливы, но все, что они имеют в итоге — черная земля, серые тени и бледно-желтые асфодели, отравляющие воздух нестерпимым мускусным ароматом. Но все, что он делает, — устало роняет голову на плечо Эндрю и вдыхает едва уловимый запах гранатового дерева так глубоко, что легкие начинают гореть. Потому что Эндрю прав — это лучше, чем если бы они не встретились вовсе.

***

Нил делится с Эндрю воспоминаниями о прежней жизни. О первых беззаботных годах, когда он был слишком мал, чтобы понимать, что что-то не так, а мать изо всех сил старалась дать ему хоть подобие нормального детства. Рассказывает о том времени, когда начал соображать, что означают красные пятна, навсегда въевшиеся в стыки паркетного пола. Туда потом постелили ковер. О годах в бегах, кажущихся бесконечным испытанием. Они вообще много говорят о жизни, будто бы стараясь забыть о смерти. Но Нил не может не думать, особенно когда мимо бесконечной чередой снуют тени. Нил продолжает размышлять, что же удерживает в них с Эндрю человечность. Может, у них остались незавершенные дела? Может, на самом деле они и вовсе не должны были умирать? А, возможно, несбывшаяся встреча в жизни подарила им неминуемую встречу в смерти? Тогда что это — дар или все же проклятие? Смог бы Нил удерживать себя в сознании, если бы не повстречал здесь Эндрю? Оставался бы хоть какой-то смысл поддерживать это существование, если бы Нил был один? Тем более, после той встречи с матерью. Это значит, что Нил продолжает думать и об упущенных возможностях. О том, чего он не успел сделать и не сделает уже никогда. Съездить куда-нибудь ради собственного удовольствия, а не оттого, что тень отца наступает на пятки. Встретиться с Кевином. Сыграть в экси. Хотя бы притвориться нормальным и сделать вид, что Натаниэля Веснински никогда не существовало. Быть может, их время здесь никогда не закончится, но Нила не прельщает вероятность на целую вечность в глубинах серого ничего. Это даже не существование, а лишь его тень, блеклая и пустая, как и души, навсегда заточенные на асфоделевых полях. Плоды граната уже полностью созрели: темно-бордовые и округлые, они гнут тонкие ветви, и те тянутся к земле, словно поникшие руки. Нил хочет всего лишь взглянуть поближе, но когда едва касается одного из плодов, тот вдруг отрывается от черенка и падает, ударившись с глухим звуком. — Только не ешь, — предупреждает Эндрю, когда Нил нагибается. — Почему? — спрашивает он, хватая гранат с земли. Он тяжелый, и вес ощущается сильнее, чем должен. Наверное, с непривычки. Нил давно не держал ничего в руках, если не брать в расчет их с Эндрю переплетенные пальцы. — Тот, кто съест или выпьет что-то в Подземном мире, останется в нем навсегда, — напоминает тот. Нил невесело хмыкает. — Ты так говоришь, будто у нас есть шанс выбраться отсюда. Эндрю в ответ пожимает плечами. — И все равно. Не стоит. Гранат треснул, ударившись о землю, и теперь терпкий, сладкий запах окутывает все вокруг, словно легкая вуаль. Нил, влекомый любопытством, давит пальцами на трещину, и тонкая кожура легко расходится в стороны, раскалывая плод на две неравные части. — О, — выдыхает Нил, удивленный. — Никогда такого не видел. И это правда. Он ожидал увидеть кроваво-красные или бордовые зерна, но они отчего-то оказывается желто-оранжевыми, почти медовыми. Эндрю выглядит странно. Смотрит немигающим взглядом и выглядит почти печально. Нил не помнит сам, когда начал так четко видеть его лицо, но сейчас, пожалуй, смог бы нарисовать его по памяти. Нил едва успевает раскрыть рот, чтобы спросить у Эндрю о его замешательстве, как тот поднимает глаза, сталкиваясь с ним взглядом. — Ты знал, — говорит он с чем-то в голосе, что Нил не в силах распознать, — что на Кипре золотой гранат считается символом любви? Руки Нила безвольно падают. Гранат выскальзывает из ладони, и крошечные зерна, раскатившись, замирают на земле, словно россыпь неведомых созвездий. Скорбь стискивает сердце в груди с такой силой, что оно вот-вот взорвется. У Нила в голове десятки и сотни мыслей, но каждая из них настолько горестна, что сжимается горло. И все же он давит, хрипло и вымученно: — Мне так жаль, что мы встретились именно здесь. Только что их разделяло несколько шагов, а теперь не остается и пары дюймов. Эндрю целует его, сталкивает их губы с таким отчаянием и чувством, будто через мгновение их бросят в бездны Тартара. Нил отвечает ему с жаром и голодом, вплетает пальцы в светлые волосы и зажмуривается, мечтая о мире, где они могли бы быть вместе, пока смерть не разлучит их. Когда он открывает глаза, они оба все еще здесь, в мире, где только смерть и заставила их встретиться. Но он хотя бы может поцеловать Эндрю еще раз. И он умер бы снова только ради этого шанса.

***

Нил редко бывает один, но порой случается и такое. В этом больше нет ничего страшного — они оба знают место встречи, и Эндрю придет немного позднее, когда ему наскучит одиночество. Нил уже ждет его. В голову лезут непрошенные мысли, но он упорно пытается их отогнать — не хочет погружаться в пучину уныния сейчас, когда губы все еще горят от настойчивых поцелуев, а счастливая улыбка только недавно сошла с лица. Тем не менее, он думает. Думает о том, чем так провинились бесконечные души, что теперь без конца бродят по Полям асфоделей, не имея ни шанса обрести смысл и цель в посмертии. Обреченные на вечные скитания. Неужели их вина лишь в том, что они просто жили? Неужели так грешно прожить обычную смертную жизнь для себя? Почему лишь мученичество и жертвы достойны спокойствия и радости Элизиума? Жестокий посмертный Суд несправедлив. Пусть они наказывают чудовищных преступников и восхваляют героев, но обычных людей бросают здесь, словно ненужные вещи, не давая и шанса на искупление несуществующих грехов. И все равно. Все равно Нил не променял бы серые пустоши и желтые асфодели на Элизиум теперь, когда познакомился с Эндрю. Нил слышит позади тихие шаги и не может не улыбнуться. — Привет, — говорит он, не оборачиваясь. — Давно не виделись, Натаниэль, — раздается в ответ смутно знакомый голос. Нил оборачивается так резко, что, будь он жив, вполне мог бы свернуть шею. И пусть они не виделись долгие, долгие годы, узнать Кевина не составляет труда, даже если сейчас темные волосы не в ленивом беспорядке, а тщательно уложены, а нелепая подростковая угловатость сменилась гордой прямой осанкой. — Кевин? — переспрашивает он неверяще. Ему не место здесь. Неужели Кевина постигла та же страшная участь? Неужели погиб и он? Почему тогда не слоняется тенью среди цветов с остальными? Почему возвышается над Нилом, скрестив на груди руки, а черты его лица можно разглядеть без малейших усилий? Кевин кивает и вздыхает с облегчением, проведя рукой по щеке. Нил запоздало видит отпечатки усталости: короткую неаккуратную щетину, темные круги под глазами, неглаженный воротник рубашки. — Я. Нат, ты представить не можешь, как я рад, что смог тебя найти. — Погоди, — качает головой Нил. — Что ты здесь делаешь? Ты… тоже умер? — Нет. Я пришел за тобой. Когда узнал, что ты погиб, я… я пытался найти способ, как вызволить тебя из Царства мертвых. Отдать долг за то, что однажды ты спас меня. И у меня скоро свадьба. Я не забыл то обещание. Место шафера все еще твое. — Подожди, — вырывается у Нила. — Вызволить? Как ты собираешься это сделать? — Нат, — раздраженно шипит Кевин. — Я расскажу подробности позже. У нас не так много времени, и попасть сюда было сложно. Но я выторговал у Аида возможность забрать отсюда две души — твою и Мэри. Нил задыхается вдохом. У него что, правда есть возможность сбежать отсюда? Уйти самому и забрать маму? Снова почувствовать ветер в волосах и тепло солнечного света? Это первая, неосознанная мысль. Вторая мысль — Эндрю. Нил суматошно оглядывается по сторонам, стараясь выискать его силуэт среди теней, но тщетно. Эндрю нигде не видно. — Нужно уходить, — продолжает Кевин. — Мне повезло, что я нашел тебя быстро, но лучше поторопиться. Слава богам, что ты в сознании и даже смог меня вспомнить. Если бы ты стал одной из теней, я не уверен, что смог бы тебя вывести. — Почему? — задает Нил очередной глупый вопрос, пока мысли лихорадочно скачут от матери до Эндрю и обратно. Что ему делать? Как поступить? — Умершие это те, кто потерял память, — поясняет Кевин, а затем хватает Нила за руку и тянет за собой. — Кто забыл свою жизнь, и о ком забыли живые. Поэтому я не уверен, что мы сможем забрать Мэри. Ты встречал ее? Нил молчит. Почему Кевин говорит о его матери, но ни слова об Эндрю? Сколько времени прошло в реальном мире? Насколько Нилу известно, у близнецов не лучшие отношения, так знает ли Аарон вообще, что его брат погиб? — Как давно я умер? — спрашивает Нил вместо этого, послушно ступая за Кевином. — Пара недель. Здесь, кажется, время ощущается по-другому, но в нашем мире не прошло и месяца. Эндрю появился здесь позже, чем Нил, так что, наверное, родные еще не узнали о его смерти. — Сейчас мы подойдем к пещере, — быстро говорит Кевин. — Я зайду первым, ты — за мной. Когда будешь входить, подумай о матери и позови ее по имени. Она будет идти за тобой. Там полно монстров, но они не смогут вас тронуть. Главное — ни за что не оглядывайся, слышишь, Нат? Если ты обернешься, то ее душа навеки останется здесь, мы уже ничего не сможем сделать. Впереди и правда появляется пещера — возникает прямо из ничего. — Запомнил? — снова спрашивает Кевин. — Позови по имени и ни за что не оглядывайся. — Понял, — отвечает Нил, а сердце его стучит как ненормальное. Должен ли он вызволить мать? Сможет ли она, будучи тенью, дойти до света? Или же он должен позвать Эндрю? Нил уверен, что у того получится выбраться. Как поступить правильно и кого выбрать? Мать, единственного человека, которого он любил и который любил его? Или Эндрю, ставшего таким близким за время скитаний по Полям асфоделей? Как бы там ни было, с этим выбором Нилу придется доживать свою жизнь. Либо понимая, что он мог спасти мать, мучаясь тоской от потери самого родного человека, или же видеть горесть Аарона и унести в могилу тайну того, что Нил знал, где Эндрю. Знал и мог спасти, но предал, оставил одного и обрек на скитания. Кевин делает шаг, и его силуэт скрывается в сизых клубах тумана. А Нил делает глубокий вдох. Зажмуривается, представляет одно-единственное лицо и почти неслышно зовет по имени, а через мгновение чувствует за спиной едва ощутимое эхо чужого присутствия. — Иди за мной, — говорит он тихо, а боль тисками сжимает сердце. До конца своих дней он будет думать о том, правильное ли решение принял. Но он не в силах ничего изменить. И не стал бы, даже если мог. — Я выведу нас отсюда. Но ни за что не оборачивайся. Там, в тумане, есть что-то, но они ничего нам не сделают. Просто иди за мной. И делает шаг. Туман тут же обволакивает его, густой и серый, как дым материнских сигарет. Чьи-то костлявые пальцы норовят схватить за полы рубашки, а за спиной вдруг слышится женский крик. Нил дергается. Все, чего ему хочется — это обернуться, но он сжимает кулаки и продолжает идти. Лица незнакомых людей выплывают на него из воздуха, все больше рук тянутся из пустоты, но Нил упрямо делает шаг за шагом, стараясь не обращать внимания на шепоты и крики, на мольбы о помощи и угрозы. Ему холодно, когда призраки проплывают сквозь его тело. Ему так хочется оглянуться, проверить, получилось ли. Действительно ли они смогут уйти. Он не делает этого. Теней становится больше, но Нилу уже все равно — там, впереди, брезжит свет, мажет тусклым лучом по лицу, заставляя жмуриться. Настоящий, теплый и солнечный, каких он не видел и не чувствовал, кажется, целую вечность. Он ускоряет шаг. Обернуться хочется до боли. Хотя бы на краткую долю секунды, хоть краешком глаза. Ногти впиваются в ладони. Он не станет. Он подождет еще пару секунд. Совсем, совсем чуть-чуть. Вышло ли? Он не слышит шагов, так как может быть уверен? Что, если не получилось? Что, если он потратил свой шанс зря и теперь навсегда останется с пониманием, что мог спасти хотя бы одну жизнь, а вместо этого загубил обе? И все равно он идет. Тени бледнеют, сливаются со светлеющим туманом, а крики стихают где-то позади. Наконец, Нил делает этот шаг — последний и одновременно первый. Яркое, полуденное солнце по-настоящему его слепит, вдох наполняет легкие свежим воздухом, а промозглый ветер тут же забирается под одежду. И пусть Нилу холодно, пусть от яркого света на глазах выступают слезы, счастье наполняет его изнутри, и он чувствует на губах широкую улыбку. Жив. Он жив. Кевин рядом тихо ругается и прикрывает глаза ладонями, явно ослепленный солнцем. Таким теплым и ярким. Нил слышит позади себя шорох шагов, и сердце замирает в груди. Получилось? Неужели получилось? И наконец, когда все трое выбрались из тумана, Нил может позволить себе обернуться. И он это делает. И теперь узнает, как же Эндрю выглядит под прямыми лучами палящего солнца: выставляет бледную ладонь, чтобы защититься от света, а волосы взъерошивает ветер, превращая их в полный беспорядок. Нил смеется — просто не может с собой ничего поделать. Теперь он сможет увидеть и другое: как Эндрю будет выглядеть в тусклом свете фонарей январской ночью, или выкуривая долгожданную сигарету, или недовольный, промокший до нитки под проливным дождем. Он сможет. Они оба. — Что происходит? — спрашивает Эндрю, наконец проморгавшись и смотрит на Нила полным недоумения взглядом. У него, оказывается, есть веснушки. И глаза вовсе не карие, а ореховые. Как же много Нил не мог в нем разглядеть в этом сером, темном мире! — Где мы? Нил смеется еще громче, игнорируя крики Кевина, который, кажется, понял, кого Нил вывел из Царства мертвых на самом деле. — Мы живы, — отвечает он и мотает головой. — Живы, понимаешь? Нил хочет сказать больше: о том, что Эндрю сможет стать шафером на свадьбе брата, о том, что теперь у них впереди целая жизнь, о том, как Эндрю идут эти веснушки, но он счастлив настолько, что из груди рвется только смех. Через секунду Эндрю прижимает его к себе, стискивает в объятиях и зарывается пальцами в волосы. Нил обнимает его в ответ, утыкается носом в шею и делает вдох. Пахнет совсем не асфоделями и даже не гранатом. Немного хвоей и сигаретным дымом. Пахнет Эндрю. Нил обнимает его так крепко, словно это в последний раз, хотя на самом деле — в первый. И на этот раз знает, что тепло Эндрю ему точно не чудится.