Намеренная случайность

Аскеладд по-прежнему дышал. Не по собственному желанию и с большим трудом, но дышал. А мальчишка всё вертелся вокруг него, не переставая, и едва ли не кудахтал от беспокойства, как курица-наседка. Переживания некуда было выплеснуть, и те искрились во взъерошенных, засаленных волосах и подрагивающих кончиках пальцев. Аскеладд не видел, чтобы он дрожал так беспомощно и явно уже очень давно. Жизнь среди ублюдков быстро научила его прятать слабости, но, конечно, больше всех он не желал показывать их Аскеладду. Жаль только, что как бы он ни стрался, всё было тщетно — Аскеладд любого видел насквозь, а такого беспечного глупца и подавно. Торфинн знал это тоже, но тем не менее никогда не оставлял попыток спрятаться, скрыться от него, хотя бы иллюзорно, для вида. Сейчас же мальчик предстал перед ним в прежде невиданном обличии. Это всё равно, что если бы он разделся догола, позволяя Аскеладду разглядеть каждый шрам, оставленный на молодой коже (им самим или другими варварами, роли не играло) — настолько ясно читалось его нутро. Впрочем, в данный момент мысли лениво разбредались по голове, не желая соединяться во что-то цельное, поэтому все умозаключения промелькнули в сознании Аскеладда мимолётно, совершенно не желая надолго там задерживаться. Раньше он бы, конечно, насторожился и постарался бы распутать клубок, приведший к столь необычному поведению Торфинна, но сейчас, честно говоря, ему было всё равно. Ему вновь удалось ускользнуть из объятий смерти — или, вернее сказать, его выдернул из её лап в последнюю секунду не кто иной, как мальчик, больше всех на свете желающий его убить. Но так ли этого жаждал тот, что сейчас егозил рядом, словно приставучая надоедливая мошка, каждую секунду останавливаясь и прислушиваясь, дышит ли он ещё? — Может, ты угомонишься уже? — собственный голос звучал до стыдного хрипло и слабо, но Аскеладд постарался добавить в него достаточно яда, чтобы убедить мальчишку послушаться. Уж на это он способен в любом состоянии. — Что? — Торфинн оглянулся на него волком. И хотя карие глаза горели привычным раздражением, что-то в них было другое, что-то явно неправильное. — Я говорю, сядь и сиди смирно, — язык с трудом перекатывался во рту, в котором стояла неприятная горечь от выпитого недавно лекарства. — Прекрати мельтешить. У меня голова от тебя гудит, сопляк. И снова та странность: конечно, он ждал, что Торфинн тут же взорвётся, достигнув крайней точки кипения — в конце концов, тот и так весь день на взводе. Но ничего подобного, к его глубочайшему удивлению, не произошло: мальчишка просто фыркнул, что-то пробормотал себе под нос и, вздёрнув его, уселся прямо на пол у изножья его постели, прислоняясь спиной к древесине. Светлая макушка теперь находилась практически под его правой рукой; чуть шевельнёшь ею — и коснёшься волос. Он не мог глубоко вздохнуть из-за ранения, потому лишь на долгие две секунды зажмурил глаза: и что только за мысли в голову лезут? Неужто такая близость к смерти окончательно свела его с ума? Ну, или почти сквозная дырка в груди. Аскеладд готов был выть от боли, будь у него на то силы. Настолько ему больно было дышать, что до отвратительного хотелось разорвать бинты, разодрав рану окончательно, заставить её снова кровоточить и позволить Торфинну добить его уже наконец. — Долго ты ещё собираешься торчать здесь? — тон Аскеладда выражал вселенскую усталость и раздражение, которые он даже не потрудился спрятать. Торфинн выдержал паузу, как будто сам засомневался в ответе, и только потом необычайно для себя тихо произнёс: — Я не уйду, пока твоя рана не заживёт. Ого. Учитывая, что Торфинн никогда ничего не делал вполсилы и воспринимал всё слишком буквально, то наверняка это означало вообще не выходить отсюда, даже на короткое время. Уж извини, малыш, но в таком случае это слишком надолго. Чёрт, напомните ему, почему он всё ещё жив? Аскеладд должен был быть насажен своим принцем-королём на клинок и тем самым отправлен на тот свет; Торфинн должен был видеть, как он неизбежно истекает кровью и угасает прямо там, в зале, на его глазах и глазах всей знати, исполняя законный долг наследника британского престола. Свой последний вздох он должен был издать ещё несколько часов назад. И что в итоге? Вшивый мальчишка нанялся в благодетели — что ж, замечательно. А Кнуд и бровью не повёл. Два идиота. Его расстраивало даже не столько то, что он всё-таки выжил (хотя делать этого он точно не планировал), сколько отношение мальчишек к его жертве. С Торфинном-то ещё куда ни шло — пустоголового бедняжку не волнует ничего, кроме жизни Аскеладда. Но от Кнуда трудно было ожидать такого решения. Неужели он всё-таки позволил отравляющим здравый смысл путам привязанности охватить себя? Кому, как ни ему, знать, какой это риск — оставлять в живых предателя короны? На данном неспокойном этапе любое неверно подобранное слово способно навсегда подорвать его авторитет, что уж и говорить об убийце короля под боком у всей знати? Даже если прячут всегда на самом видном месте, здесь слишком много переменных. Да тот же Торфинн, при всей уверенности Аскеладда в его способностях, может ненароком выдать себя в каком-нибудь присущем ему порыве эмоций. Словом, если всё рухнет, то рухнет единомоментно, и свалить вину Кнуду будет на на кого. И попытка Аскеладда дать ему возможность выйти сухим из воды окажется просто бессмысленной. Вот так вот его уже король оценил оказанную услугу. Они обязательно обсудят это завтра, если у Его Величества найдётся свободная минутка во всей суматохе. Последняя реплика Торфинна не подразумевала возражений, поэтому он решил подобраться с другой стороны. Раны от стрел на ногах не зажили правильно, что делало его менее мобильным. Да и столь глубокая рана в груди точно не пройдёт бесследно, в его-то возрасте. И, наконец, он растерял окончательно всех своих людей (кроме Торфинна, естественно), которых долго и с большим трудом собирал и в лучшие свои годы; а сейчас весь его боевой опыт окажется просто бесполезным с учётом таких ранений. Больше никто не пойдёт за ним — Аскеладд знал это ещё задолго до того, как свиньи зашептались о предательстве за его спиной. Всё перечисленное автоматически ставило крест на его жизни воина. Теперь он не вступит в бой без особой надобности. Что, в свою очередь, означало… — Если ты думаешь, что сможешь дождаться моего выздоровления и снова вызвать на дуэль, то ты ошибаешься, — медленно проговорил Аскеладд. Невозможность нормально вдохнуть затрудняла его способность говорить. — Даже если рана затянется, а я всё-таки останусь в живых, я всё равно не стану больше принимать твои вызовы, — в этот момент Торфинн обернулся на него с замешательством в виде нахмуренных бровей и какой-то глухой, едва скрываемой печалью на лице, которую он тоже уже давненько не видел. — Ты мне надоел. Если собираешься отомстить, сейчас идеальный момент. Если же нет — убирайся. Наконец, привычный гнев — главная его слабость —выступил на чужом лице знакомой гримасой: — Заткнись! — яростно прошипел Торфинн. — Не указывай мне, что делать. Я всё равно… — Я уже стар, малыш, — удивительно, но эта реплика заставила его замолчать. Видимо, немного терпения и спокойствия в тоне правильно на него подействовали. — Что так, что так мне осталось сравнительно недолго. Если ты не примешь своё решение в скором времени, то оно примется за тебя, — горло внезапно сдавило кашлем, и спустя недолгую паузу он продолжил. — Помнишь, что я говорил? «Однажды настанет день, когда я проиграю тебе», — Торфинну не было нужды отвечать: Аскеладд прочёл призрак понимания на его лице. — Так вот, день настал. Убей меня, пока ещё есть время. После этого комната погрузилась в напряжённое молчание. Аскеладд поудобнее устроился на подушках и прикрыл глаза, давая Торфинну время подумать над сказанным. Быть может, всё же есть шанс, что тот примет правильное решение вопреки своему упрямству и наконец-то покончит со всем этим. Что за столько лет спасения его жизни ради мести Торфинн ещё не забыл, для чего так надрывался. — Всё должно было быть не так, — нарушив тишину, забормотал он. Аскеладду пришлось напрячь слух, чтобы понять смысл сказанного. — Ты должен был проиграть мне в честном поединке. Не опять, а снова. Аскеладд покривил губы: — Даже если бы я хотел, я уже не в состоянии устроить тебе достойную дуэль, которой ты так жаждешь. — ответа не последовало, и он надавил снова. — Прекращай испытывать моё терпение. А ведь Торфинн верно сказал: всё должно было быть не так. Он не должен был сейчас беззаботно чесать языками с мальчишкой — ему больше подобало быть брошенным в море уже истёкшим кровью трупом. Клинок Торса не должен был сейчас покоиться в ножнах, ему следовало прижиматься рукой Торфинна к его горлу. А сам Торфинн не должен был спасать его от неминуемой гибели. Но вот они здесь, и что теперь? — Ты не собираешься уходить, но и не собираешься убивать меня, — поскольку это стало очевидно, Аскеладд любезно озвучил факты заместо него. — Тогда чего ты хочешь, Торфинн? Нет ответа. Конечно нет. Чего ещё он мог желать? Месть за убийство отца всегда была пределом его мечтаний. Торфинн не видел ничего вокруг себя и видеть не хотел. Без своей ненависти и клинка в зубах он был никем — кому, как не Аскеладду, превратившему его в монстра, об этом знать. Но вот на мстителя осознание накатило лишь сейчас — тот беспокойно заёрзал у кровати и ткнулся носом в собственные колени, сжавшись ещё больше — хотя, казалось бы, куда уж там больше. Сейчас Аскеладд испустил бы свой самый разочарованный вздох из всех в его запасе, если б мог. Торфинн не уйдёт, как не уходил и раньше. В будущем впору было бы подумать над поиском новых рычагов давления на мальчишку, раз уж старый и до боли привычный под гнётом лет просто рассыпался в труху. Но не сейчас. Сейчас у него были дела поважнее. В конце концов, так и ничего и не добившись, Аскеладд погрузился в задумчивую дремоту, а после и вовсе уснул — с отдалённо-горькой надеждой, что не проснётся, — видя перед собой лишь чёрное ничто вместо снов. *** Пробуждение среди ночи без причины не было чем-то необычным. Бывало, Аскеладд, как бы ни пытался, уже не засыпал обратно, пролёживая остатки глухих, неподвижных и ужасно скучных часов до утра. А вот способность чутко спать, полученная за годы рабства и сражений, почему-то на этот раз подвела. Что было тому причиной — старость, усталость или жгучая дыра в груди — вот уж загадка. Торфинн улёгся спать к нему прямо на живот, а он и не заметил. Дожили. Аскеладд не подал виду, что проснулся, и взглядом зацепился за размеренное дыхание мальчика, закрытые веки и — удивительно — не нахмуренные брови. Расслабленным его лицо выглядело намного приятнее и, казалось, даже к себе располагало. Торфинн явно был недурен собой, но извечный гнев на лице марал эту природную красоту. Аскеладд отказывался верить, что сон на подушке в качестве убийцы его отца привёл парня к такому умиротворению. Почти кромешная темнота вокруг вводила его в какое-то странное, неуловимое ощущение нереальности происходящего. Но Торфинн, вполне себе настоящий и тёплый, лежал на нём, будто тот был самой удобной постелью за земле. Он выглядел почти беззащитным и столь хрупким, что Аскеладду пришлось подавить необъяснимый порыв пригладить пару светлых прядей рукой. Так не пойдёт. Нарушителя следовало согнать с нагретого места. — Эй, Торфинн, — мужчина потряс его за плечо. — Проснись. Торфинн вдруг вскинулся настолько резко, что у Аскеладда закружилась голова. — Что? Кто-то пришёл? — сонно пробормотал он, нахмурившись и вертя головой, чтобы проверить комнату на наличие посторонних, но явно никуда не спеша уходить. — Нет. Послушай, у тебя что… — Что-то случилось с раной? — Торфинн внаглую проигнорировал его, приблизившись, чтобы в сотый раз осмотреть бинты на груди. Аскеладду захотелось его ударить. — Она в порядке. Я говорю… — Тогда какого чёрта тебе потребовалось будить меня среди ночи? Вы только поглядите, он ещё и чем-то недоволен. Чёртов сопляк. — Ты заснул на мне, — раздражённо процедил Аскеладд, потеряв терпение и сделав особенный акцент на последнем слове. Торфинн, словно только сейчас осознав собственное положение, резко отпрянул. Привыкший к теплу тела рядом, Аскеладд сразу же явственно ощутил его потерю и попытался подавить рвущуюся изнутри холодную дрожь. После такого количества потерянной крови было очень тяжело сохранять тепло, даже под тяжёлыми шкурами, которые любезно одолжил ему мальчик. — Я уже сказал, что не уйду, — и Аскеладду оставалось только наблюдать за тем, как Торфинн ложится на холодный пол прямо у кровати, совсеми как верная псина, сторожащая своего хозяина. От следующей ассоциации его затошнило — не собака, а раб, тот, что без места для ночлега, нормальной еды и спокойствия. Торфинн не был его рабом — по крайней мере, не в буквальном смысле — и поэтому не мог спать у его ног. Он мог делать это где угодно: в конюшне на стоге сена, в лесу у костра или на мачте корабля, но не здесь и не так. Запоздало к Аскеладду пришло осознание, что иного места для сна здесь банально не было: комнатушка по-прежнему небольшая, а безмозглый ребёнок вовсе не подумал о том, чтобы сообщить слугам о намерении остаться здесь до утра. Конечно, кто знает, где ему приходилось отсыпаться прежде, и наверняка деревянный пол в закрытом от морозов помещении не самый худший из вариантов, однако… Мысль за секунду проскользнула в разум, жадно въелась внутрь, как червяк в яблоко, медленно, но верно отравляющий плод так же, как и она его голову. Так просто от неё уже не отмахнуться, как бы Аскеладд ни старался, ведь он продрог до костей и слишком устал, чтобы быть на то способным. Наверное, это даже жалко. Не так он хотел, чтобы всё закончилось. Не такого исхода ждал. Он размяк окончательно, годы не способствуют его процветанию. Он должен был умереть тогда. Но раз уж сейчас они здесь, и никто из них не умел поворачивать время вспять, он подумал, что, наверное, может позволить Торфинну это. Хотя бы на одну ночь, которую, как он наивно надеялся, оба вскоре забудут. Совсем скоро Аскеладд сможет понять, в какое новое русло следует направить его энергию, и всё встанет на круги своя. Между ними ничего не изменится. — Ты не можешь спать на полу у меня под ногами. Торфинн дёрнулся, но даже не взглянул на него, лёжа лицом к противоположной стене. — Почему это? — Ты не мой раб. Вот эта реплика уже явно не понравилась мальчику, и тот снова подскочил. Карие глаза злостно упёрлись в голубые. Аскеладд невольно подумал, что, должно быть, от пересечения их взглядов во все стороны летели самые что ни на есть настоящие искры, обжёгшие бы любого поблизости стоящего. — Да где мне тогда ещё… — «спать», хотел, наверное, продолжить Торфинн, но его рот так и остался в изумлении открытым. Мужчина как мог сдвинулся к стенке, оставляя немного свободного пространства с краю и выжидающе следя за мальчишкой, чьи радужки со зрачком в темноте сливались в единое чёрное. — Ты спятил, плешивый? Я не лягу к тебе в постель, — с явным отвращением возразил Торфинн. — Но ты только что с удовольствием спал у меня на животе, — Аскеладд заприметил долю явного смущения на чужом лице. Этот странный новый Торфинн не переставал поражать его, но с ним можно было работать. — Не упрямься и ложись, если не хочешь, чтобы у меня напрочь отмёрзли ноги. Тот в ответ глупо моргнул. — Тебе… Холодно? — Я потерял достаточно крови, а тебе больше негде лечь. Давай. В конце концов, нехотя, но он всё же полез. Обстоятельства до сих пор казались Аскеладду настолько сюрреалистичными, что у него вновь закружилась голова, пока он держал одеяло приподнятым, а мальчик кошкой, практически обнюхивая новое место, и осторожно, стараясь ни единой конечностью без надобности не задеть его, улёгся в постель. Было тесно, и так или иначе в итоге они всё равно соприкасались, поэтому, запахнув одеяло, он мог чувствовать напряжение тела рядом с собой, словно Торфинн был натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Зато потерянное тепло потихоньку возвращалось. Хотя, наверное, раз уж он сам сошёл с ума, ему не стоило втягивать в это мальчика, но сейчас было уже поздно. На самом деле, поздно было уже давно. Его жизнь всегда была лишь жалким подобием чего-то адекватного, где он постоянно балансировал на острие ножа, пытаясь создать хотя бы видимость нормы. Окончательно вымотавшись, Аскеладд закрыл глаза и провалился в сон, как в самую глубокую и кромешную бездну, где, несмотря на пронизывающий холод вокруг, его грели чьи-то маленькие руки.