Потерявшиеся натуралы.

      Кухню освещала лишь синяя светодиодная лента, пущенная по верхней кромке шкафов. Часы, висящие над столом, сегодня что-то разошлись не по-детски и отстукивали свои секунды громче обычного.       И если бы не периодические тяжёлые вздохи, сопровождающиеся постоянным «блять, да ну на хуй!», можно было подумать, что ничего экстраординарного сегодня в мире не произошло.       В мире, может, и нет, а вот у двух мужчин, сидящих в этот самый момент за этим самым столом, под этими самыми громко тикающими часами, на этой самой кухне — произошло. Причём такое, что они даже думать об этом боялись, а не то, чтобы вслух произносить. Но хочешь не хочешь, а озвучить это придётся.       На столе — чисто мужской набор: початая бутылка виски, две рюмки и немного закуски.       — И что? Ты думаешь, что мы теперь пидоры после этого? — после сказанного рюмка крепкого отправляется залпом в горло без тостов и без привычного «блямс» рюмкой о рюмку. Какие уж тут тосты? Впору поминать кое-что. А это, как известно, делается без этих самых «блямс».       — Я не знаю, — второй сидит, уткнувшись лбом в сложенные на столе руки. — Ты сам-то как считаешь, Чан?       Тот, кого назвали Чаном, закусывая выпитое острым кимчи, задумчиво утыкается взглядом в стенку напротив. Вроде как думает, но на самом деле рассматривает какое-то невесть откуда взявшееся ползущее насекомое. Когда восьмилапое нечто исчезает за отклеившимся куском обоев, он, наконец, произносит:       — Есть такая известная фраза, какого-то умного чувака, что «Один раз — не пидорас». У нас же только один раз было, значит что…? — он смотрит на друга, предлагая ему самому продолжить фразу.       Тот моргает глазами в ответ, задумывается, потом поднимает взгляд к единственному источнику света, освещающему холостяцкую кухню, шелестит губами, проговаривая фразу, и, наконец, выдаёт. Громко и чётко:       — Нужно повторить ещё раз, чтобы точно удостовериться! — Довольная улыбка расплывается на его лице. — Правильно, хён?       — Минхо, ты дебил? — Чан закатывает глаза, хотя эта фишка уже запатентована как раз этим самым Минхо, и стонет, наливая им ещё по одной. Теперь уже с тостом. — Давай выпьем, дорогой мой друг, — он специально выделяет голосом это обращение, — за то, чтобы мы с тобой всегда правильно понимали друг друга и чтобы желание удостовериться больше не возникало. — Минхо подносит рюмку ко рту, но не выпивает, потому что Чан продолжает свою пламенную речь, будто специально готовил её.       Минхо громко и театрально вздыхает, но слушает умные речи хёна.       — То, что между нами произошло, — это чистое недоразумение, и виной всему вот — он! — Чан указывает на уже полупустую бутылку виски. — Понимаешь, Минхо, алкоголь ради…разджи…разжижает, вот, наши мозги, размягчает нам характер, а мы, к сожалению, — он, наконец, стукается с рюмкой почти придремавшего Минхо, который сразу же открывает глаза на знакомый «блямс», — оказались с тобой слабы перед ним. Но это был первый и последний раз! — Перед кем перед ним? — Минхо сразу же глупо палится, что пропустил важную часть лекции «О вреде алкоголя на ориентацию человека».       Чан машет разочарованно рукой и тянется за очередной закуской.       — Хён, скажи честно, я у тебя и правда первый был? — Минхо пьяненько щурится, подперев щёку ладошкой. Локоть скользит по столу, и Минхо едва не падает, а у Чана после его вопроса вылетает закуска изо рта. Он закашливается и краснеет, сильнее, чем застуканный родителями за дрочкой школьник.       — Минхо, ты дурак? Конечно, первый! Тьфу, чёрт! Что ты за вопросы задаёшь дебильные? Не первый, а последний, — Чан бьёт себя по лбу и протяжно стонет. — Блять, любой ответ на этот вопрос звучит ужасно.       — А мне нравятся оба ответа, — Минхо смеётся и облокачивается спиной на стену. — Чан, а у тебя давно секс был?       — Ну, вчера, — Чан закатывает глаза. — Блять, Минхо, это заразно. Ты можешь о чём-то другом поговорить? О девушках, например?       — Ну так я тебя о девушках и спрашивал, — Минхо закидывает в рот виноградину.       — А, ну тогда… — Чан прикрывает глаза, вспоминая. — Ну тогда, да. Где-то три месяца назад. А у тебя?       Минхо не спеша раскусывает крупную ягоду, не торопясь отвечать на вопрос. Виноград сочный, поэтому взрывается во рту соком, и пару капель стекают у Минхо по подбородку.       Чан зависает на этой картине. Минхо вытирает сок и облизывает пальцы. Чан сглатывает. Моргает и щипает себя незаметно за бедро.       — И у меня, примерно, столько же. Ну, или чуть дольше. Хотя, я вот этих баб совсем не понимаю! — Он ударяет кулаком по столу, и стоящая на ней посуда, подскакивает и позвякивает. Чан тоже не остаётся в стороне и вздрагивает. — Ну, смотри, — продолжает Минхо, — мы с тобой оба красавчики, — он обводит показательно ладонью себя сверху вниз и Чана. — Занимаемся спортом, деньги какие-никакие имеем, а секса всё равно нет. И что этих девчонок не устраивает? — Он вздыхает, а Чан, грустно качая головой в знак согласия, наливает им ещё по рюмке.       На этой они просто стукаются и молча выпивают.       — Ты прав, Минхо, прав. Но, согласись, три месяца без секса — это ведь не повод нам с тобой друг друга… — он замолкает, и Минхо наблюдает, как из-под ворота чёрной майки на шею и лицо Чана наползает огненная лава стыда, заливая всё на своем пути: шею, щеки, уши и даже кожу головы, кажется.       Чан встаёт, достаёт из шкафчика новую пачку сигарет и распечатывает её. Открывает окно и прикуривает, опираясь задом на подоконник. Приходит в себя потихоньку.       — Некоторые и побольше нашего не трахаются, и ничего. Ну, дрочат почаще.       — Куда уж чаще? — хмыкает Минхо. — Уже ладонь шершавая стала.       — О, я заметил, кста… — Чан не договаривает. Вновь закатывает мысленно глаза и отворачивается к окну, выпуская дым.       Когда он решает повернуться, то натыкается на Минхо, стоящего прямо за его спиной.       — Напугал, блять! — он хватается за сердце. — Когда ты уже перестанешь так тихо подкрадываться? — Чан смеётся, и теперь уже Минхо теряется в ямочках, звонком смехе и прищуренных до вида лунного серпа, глазах.       — Хён, ответь мне на один вопрос, только честно, — Минхо отводит взгляд за окно, а потом возвращает его на смеющиеся глаза и расходящиеся веером морщинки вокруг них. Он раньше не замечал, как их много и как бессовестно они идут Чану. — Тебе… — он смачивает губы и сглатывает, — тебе вчера понравилось? Ну, меня…то есть, со мной? — Он выдыхает и опускает голову. — Просто… Да, ты прав, всё вышло так по-дурацки. Ладно, прости, не отвечай, — Минхо кусает губы и тянется к пачке сигарет. Прикуривает, а Чан молчит и отодвигается, освобождая место на подоконнике. Минхо усаживает на него свой зад и прислоняется спиной к холодному стеклу. Затягивается.       С улицы доносится гул проезжающих машин, крики детей с детской площадки и пение птиц. Совсем уже весеннее. Ведь меньше, чем через месяц уже март, а значит, весна.       Часы тикают громче, потому что наступившая тишина давит на уши. — Понравилось, — Чан докуривает сигарету и тушит её в самодельной пепельнице из пивной банки. — Даже больше, чем хотелось бы, — он поворачивается и притягивает к себе Минхо, втягивая в поцелуй и глотая невыпущенный им дым.       Пальцы сжимают волосы на затылке, а колено раздвигает мясистые бёдра. Они целуются жадно, грубо, совсем не по-гейски. Но когда ладонь Чана скользит под майку Минхо и сжимает его сосок, тот стонет и выгибается уже так по́шло, почти как в тех самых роликах, от просмотра которых и загрубела кожа на его ладони. Только у него выходит это намного искреннее и красивее. Это Чан ему шепчет на ухо между делом.       — Ты, оказывается, так охуенно целуешься, — Чан с трудом отрывается от чужих губ. Тяжело дыша, облизывает свои.       Глаза Минхо блестят, а дотлевшая сигарета отправляется в пепельницу.       — А у тебя самый охуенный член, — он опускает взгляд на топорщащийся пах хёна. — Я, конечно, не очень много их видел, — Минхо проводит ладонями по груди Чана, задевая пальцами, сквозь майку, стоячие соски, и тот рвано выдыхает. — Но мне кажется, что он идеально подходит для моего очка, — Чан стискивает зубы и стонет, закатывая глаза.       — Минхо, блять! Невыносимый! — он стаскивает его за руку с подоконника и тянет в комнату.       — Куда ты меня тащишь? — смеётся Минхо       — Удостовериться, куда ещё?       — Что мы не педики? — штаны слетают с Минхо и отправляются на пол вместе с трусами.       Чан укладывает его спиной на старенький диван и нависает сверху. — Что мы дураки, и что мой член, действительно, идеально подходит твоей заднице, — Минхо смеётся уже в поцелуй, обхватывая Чана ногами.       Монотонный скрип дивана ещё долго не прекращается, как и желание не выпускать друг друга из объятий.       — Я понял, — Минхо лежит на груди Чана, выводя узоры на мощной, вздымающейся груди, — мы не педики, мы просто заблудившиеся натуралы, — Чан хохочет, затягиваясь и передавая сигарету Минхо.       — В чём заблудившиеся?       — Не в чём, а где! — Минхо гладит упругие кубики пресса, выпуская струю дыма прямо в потолок. — Заблудившиеся в поисках своей второй половинки. А когда нашли её, то оказалось, что теперь мы называемся геями.       — Сложно всё, — Чан зарылся пятернёй в чужие волосы. — Давай не будем себя никак называть. Потому что.... Ну потому что это как-то неправильно, — Минхо поднял голову, повернувшись к нему и ожидая продолжения. — Я не могу считать себя геем, потому что не хочу других мужиков, и встаёт у меня только на тебя.       Минхо растягивает губы в улыбке.        — И давно?        — Ну, не очень. Месяца три назад заметил, когда мы в тренажёрку вместе пошли, а потом в душ. Ну и… — Чан смущённо закрыл лицо руками, захихикав.       — А у меня раньше, — Минхо уткнулся носом Чану в шею. — Когда увидел тебя за рулём твоего байка, в этом облегающем костюме. И всё… Понял, что пиздец мне пришёл, — пробулькал он почти в самое ухо.       Чан удивлённо вскинул брови.       — Напомни мне, сколько лет мы дружим?       — В этом году было бы 15 лет, — Минхо улыбнулся.       — А почему было бы?       — Потому что теперь начался новый отчёт. Не менее приятный. Хён, а можно просьбу?       — Ну, давай, — Чан подложил руки под голову и уставился в потолок.       — Трахни меня на своём байке и в том самом костюме, а?       Минхо в тот день ещё три раза пожалел, но скорее нет, о своей просьбе и потом ещё позже два раза, когда пришлось отвозить костюм Чана в химчистку и самому мыть байк.       Чан ведь не гей, да и Минхо тоже, в общем-то. Просто заблудившиеся, но счастливые натуралы.