Прихоти

Вечер. Скука. Тишина. Назойливая такая, неприятная, от которой хочется поскорее избавиться, чем-нибудь её разбавить. Дэвид развалился на широком диване, как кошка на солнышке, растянулся, все конечности разбросал по мягким подушкам, и готов уже в потолок плевать от того, насколько же ему нудно в одиночестве. Он хмурит брови и дует нижнюю губу, немного неестественно вывернув при этом шею. В затылке даже стрельнуло что-то, от чего он на секунду зажмурился. А взгляд его нечаянно упал на телефон, лежащий на столике прямо перед диваном. Омега кладёт ладонь на свой живот, ощущая там, внутри, медленные движения. Кожа живота натягивается под давлением совсем маленьких конечностей ребёнка. Попервой эти ощущения, да и зрелище с ними в купе, немного пугали. Но сейчас Дэвид относится к этому очень даже спокойно, как к чему-то привычному и естественному. В конце концов, ребёнок внутри него каждый день шевелится, пинается, буянит и всячески пытается достучаться до своего родителя. — Что, будем мучить нашего папашу? — хихикает он, опускает взгляд на свой живот, гладит его одной рукой и с расслабленной улыбкой тянется при этом к своему телефону. Не сказать, что он это всё специально затевает каждый раз. Не сказать, что преследует цель довести Майкла до ручки своими прихотями. Обычно оно как-то само собой так получается. А сейчас уже скорее как поддавки сформированной за все месяцы беременности привычке. Дэвид подозрительно щурится, хмурит брови и сжимает губы так, что они превращаются в тонкую полоску. Его быстро приводят в раздражение гудки, доносящиеся из телефона. Обычно Майкл сразу берёт трубку, к этому Теннант привык: он всегда на первом месте у своего альфы. А когда он долго не отвечает, привычная установка будто бы рушится. Потому-то гудки и бесят так, что нога начинает дергаться невольно. Ну вот чем Майкл занят в этот момент? Ему так сложно сразу ответить что ли? — Вот козел! — вырывается у него вслух после пол минуты прослушивания противных гудков. Спасибо и на том, что только это вырывается. А не мат-перемат. Да и телефон, что удивительно, в стенку не летит. Хотя мог бы, вполне. Дэвид в положении — довольно вспыльчивая штучка. — И тебе привет, — Майкл вовремя ответил. И Дэвид мог бы, конечно, смутиться и стушеваться. Но сделал вид, что сказанное им было услышано именно по его задумке, — Что-то случилось? — Случилось! Я есть вообще-то хочу! — Дэвид возникает и петушится с таким отчаянным недовольством, что создается ощущение, будто его тут голодом морят, — И напомню: не я один! Ты, садюга, свалил, а мы тут хоть с голоду умри, да? Бессовестный. — Что купить? — Майкл пропускает всю эту гневную тираду мимо ушей, поскольку реагировать на нее бесполезно, это он уже уяснил за все месяцы беременности Дэвида. Тут надо сразу к делу приступать. И задавать вопросы по существу. Больше толку будет. — Так. Так... — Дэвид переключается почти что моментально, будто и не был настроен собачиться и скандалить с пеной у рта, — Во-первых: я хочу мандарины. Но не те кислые, круглые, большие и желтые. Я тебя прибью если ты мне опять их припрёшь. Они маленькие должны быть, рыженькие, яркие. Ещё чтоб кожура легко снималась, потому что если они будут брызгаться, ты будешь сам их чистить. И чтобы сладкие-пресладкие были. Понимаешь? — Понимаю, — Майкл вздыхает, но сразу пытается уложить всю услышанную информацию в голове. — Дальше-е... — задумчиво тянет омега, — Огурчиков соленых купи, только корнишонов. Но чтоб они были большими. Ну не большими, ну крупными... ну ты понял. И чтоб хрустели обязательно. Возьми весёлые огурчики, чтоб они не были унылые, пожалуйста, а то я пока буду их есть, я сам расплачусь. Дэвид задумчиво прикладывает указательный палец к губам и устремляет взгляд в потолок. Мысли в голове мечутся, как блохи. Он и сам не может сообразить, чего ему ещё надо. Учитывая тот факт, что их холодильник уже ломится от еды. И ничего из этого всего Дэвиду не нравится. — А ещё купи пожалуйста грушу. Такую сладкую, но не слишком сочную. Знаешь, твердую, но чтобы она не хрустела. И чтобы она ещё зелёная была, но с красными бочками. Купи такую грушу, чтоб она вот прямо душистая была! И пахла. Но не грушей, а скорее яблоком... Речь Дэвида быстро превращается в какую-то неразбериху. А в голове у него в этот момент ещё покруче каша присходит. Это он ещё умудряется её как-то на человеческий язык переводить. Потому что желания и ощущения на самом деле вообще ни капельки не описуемы. В них априори сложно разобраться. — И попить. Молока, только не очень мокрого, и чтобы жирность у него была 0,5. Но только чтобы оно такое, плотное было, не разбавленное. И чтоб... чтоб... чтоб оно коровой не пахло, вот! — Дэвид широко улыбается, а глаза его горят. Омега кладет ладонь на свой живот и начинает его мягко гладить. — Может, козье найти? — Майкл никаких больше вопросов не задает, только этот. Хотя лицо у него приобретает черты потерянности и обреченности. Он обречен получить пиздюлей от беременного мужа, потому что в этих играх одержать победу невозможно. Они в них уже шесть месяцев подряд играют. — Нет. Мне нужно именно коровье. Козье противное! — Дэвид чуть морщится, но потом на его лицо снова возвращается легкая улыбка. Он и не надеется на то, что получит от Майкла ожидаемое, потому что это, блять, противоречит всем законам физики. Омега это знает. Но ему даже интересно, чем этот его перфоманс закончится. — Ладно... Ещё что-нибудь? Чтобы я не бегал по триста раз на дню в магазин, — Майкл подпирает кулаком голову и вздыхает. — Ничего страшного, побегаешь. Тебе ради ребёнка и меня жалко что ли побегать?! — восклицает омега и вздергивает обиженно подбородок. — Не жалко. Я просто хочу, чтобы вы у меня были довольны. Сразу, — Майкл чувствует, как у него дергается глаз. А ещё он чувствует себя дрессированной собакой. Но это так, не особо существенно. Вторично, так сказать. В конце концов, ему не привыкать. Майкл за всю эту беременность ни разу не пытался как-то прекратить и остановить то, что Дэвид на нём вот так вот ездит. И не боялся показаться со стороны подкаблучником. Всё-таки не его тело страдает и изнуряется, формируя внутри себя новую жизнь каждый день без передышки и выходных. Не он испытывает на себе все ужасы беременности. А потому не ему жаловаться. Прихоти и придирки Дэвида вполне можно пережить. Это не так страшно, как то, что проживает его омега ради появления их общего ребёнка. Дэвид долго молчит и машинально начинает грызть ноготь на большом пальце. Думать ему начинает мешать тот факт, насколько сильно сын вдруг начинает пинать его в этот момент по рёбрам, от чего невозможно не скривиться, не зажмуриться, не закусить губу и не захныкать. — Ну чего ты? Что такое? Я опять что-то не так сказал? — Майкл слышит тихие расстроенные подвывания своего омеги, от чего начинает нешуточно волноваться, — Извини, пожалуйста... — Не ты... — на шумном выдохе произносит Теннант, — Он мне сейчас ребра поломает, — не сдерживаясь, болезненно выстанывает он каждое слово, — Совсем папу не жалеешь? — обращается он к ребёнку, но получает в ответ только ещё один пинок в ребро. — Я скоро приеду, — говорит Шин так, будто своим присутствием сможет существенно изменить ситуацию и помочь. Хотя это не так. И оба это знают. Сын у них неугомонный. Дэвид опять молчит. И тяжко вздыхает, сильнее вгрызаясь в свой несчастный ноготь. — Я передумал, — тихо буркает вдруг он, чуть прикрыв глаза. И напряженно сопит носом, ожидая новых болезненных ударов. — Что передумал? — Не покупай ничего. Я устал. И есть не захочу когда ты приедешь, — несчастно мяучит он прямо в трубку, — Я вообще спать хочу... И мочалку пожевать... Странное маниакальное желание Дэвида жевать мочалку уже давно стало обыденностью для них. И оно было сравнительно безобидным, если учесть его наклонности к тому чтобы укусить за хвост какую-нибудь кошку или облизнуть кирпич. Мочалка — это меньшее из всех зол. — Нет, мочалку тоже не хочу. Я вообще не знаю, чего я хочу, — шмыгает носом Теннант и снова жмурится, — Хочу чтобы он перестал меня хуячить... Да что же это такое, Господи... — совершенно печально скулит он, сжав зубы почти что до скрежета. — Потерпи, кот, — сочувствующе и очень ласково тянет Майкл. Он пытается таким образом хоть немного отвлечь от болей и неприятных ощущений, успокоить, поддержать. Он ведь прекрасно ощущает через тон голоса, насколько его партнёру больно и тяжело. Альфа на самом деле готов ему всё на свете купить и всё на свете привезти: самые сладкие мандарины, самые весёлые огурцы, любую грушу, хоть серо-буро-малиновую. А ещё притащить ему тысячу мочалок, чтобы тот их жевал на здоровье. И даже кирпич. Пусть оближет. Но слушать как он, его любимый партнёр, страдает и мучается от болей, которым Майкл не способен попрепятствовать — это высшая степень мучения на самом деле. — Наш сын меня совсем не любит, — Дэвид ненарочно всхлипывает, потому что от боли сами собой проступают слёзы. От его былого игривого настроения не остаётся почти ничего. Всё меняется как по щелчку пальца. — Не правда. Конечно любит. Просто он не понимает, что делает тебе больно, — Майкл в волнении прижимает телефон ближе к лицу и вздыхает. Ему хочется быть рядом в этот момент. Погладить, утешить, обнять в конце концов. Прошептать прямо на ушко успокаивающие слова. Оставить поцелуи на виске, на концике носа, на щеке, потом расцеловать крупный живот. Быть рядом. Это то, чего он сильнее всего хочет. Это то, чего хотят они оба. — Я знаю, просто... Мне всё равно очень больно, — Дэвид обиженно дует губу, — Дерётся блин со мной. Так отчаянно, как будто наружу хочет. Как будто я, как последний гандон, его насильно держу и никуда не выпускаю! Ну правда! — его голос обретает нотки комичности и какую-то едва заметную смешинку. — Мои же вы хорошие, — Майкл грустно улыбается, потому что тон Дэвида его с одной стороны смешит, а с другой заставляет прочувствовать хотя бы частично эту боль, — Маленький тебя увидеть хочет просто. На ручки к папе хочет. А то сидит там в темноте, совсем один, скучно ему, наверное... — Ну а я то чем виноват? Это я что ли придумал, что ему девять месяцев надо отсидеть в одиночной камере? — Дэвид начинает сам смеяться от своих слов. Шутя, легче отвлечься от боли. Майкл смеётся вместе с ним. И на несколько секунд становится чуть легче. Ребёнок не успокаивается, продолжает балаганить в утробе, но Дэвид сворачивается на боку калачиком, поджимает под себя ноги, прижимает телефон крепче к уху и пытается просто пережить неприятное. Переждать. — Ты меня прибьёшь... — вдруг тихо выдыхает омега. — А? — Майкл почти сразу перестаёт смеяться, но не понимает, о чём это он. — Я теперь хочу мёда... — скромно признаётся Дэвид и раздосадованно шмыгает носом, — Свежего такого. Вот прям из пчелы, — мечтательно заявляет он. — Дэвид, внутри пчёл нет мёда. Он у них на лапках собирается, — прыскает от смеха Майкл. — Жаль. А мне надо из пчелы! — ещё несчастнее шмыгает носом Теннант, — Ну ладно, купи уже хоть какой-нибудь мёд. Главное свежий. Свежайший! — Куплю обязательно, — вздыхает Майкл, — Надеюсь, сын тебя не добьёт до моего приезда. И в принципе не добьёт. — Тоже надеюсь. По ощущениям, он именно этого и хочет, — буркает Дэвид, всё так же хмуря свои густые брови, — Приезжай давай, успокаивай его. Может он хотя бы тебя послушает. Альфа в ответ обещает приехать как можно скорее. И Дэвид ему верит. Он знает, что муж его не оставит один на один с этим неугомонным драчуном. По крайней мере, не на долго. Скоро будет рядом, сделает всё чтобы помочь. И пусть от его действий не так уж и много зависит, Дэвиду всё равно чуть легче переживать боль с ним, чем в одиночестве. По крайней мере, так он чувствует себя в безопасности. С любимым он может хоть немного отвлечься. А ещё разделить с ним боль, чтобы пережить всё это вместе. Так гораздо проще.