Путь прощения

«— Ты же обещал! Клялся, что на нашей стороне и ничто тебя не остановит от задуманного! Сказал, что для тебя это больше не имеет значения!

— Ты всё же верно выразилась недавно, сказав, насколько мне важна семья».

      Клятва оказалась лживой, когда он понял, что стоило прислушаться к её словам. Джоанна знала, что у него были сомнения. Раньше него поняла, что что-то всё равно может пойти не так, и просила его быть честным. Пообещать то, что действительно сможет выполнить. Просила до последнего, чтобы он мог наверняка дать честный ответ.       Он этого не сделал.       Выходит, солгал. И сейчас ожидал только того, ради чего поступил так. То, что должно было компенсировать его предательство.       Механизм был запущен в обратную сторону, когда он примкнул к тому, кого не так давно намеревался убить. Собственного брата, который со своей жестокостью и величием отнимал у него семью раз за разом. Поступал так уже столько столетий, и ничего не менялось. Верить ему он не мог, но сказанные в порыве боли слова, что его братья и сестра живы… Он просто не мог оставить это. Может, наивно немного, может и правда шанс, что он воссоединится со своими близкими.       Упустить эту возможность — значит потерять навсегда шанс найти свою семью. Никлаус может быть и солгал, но теперь он добьётся ответов на свои вопросы и сможет узнать наверняка всё, что его так заботило.       Всё, что забивало ему голову уже долгое время. Всё, что касалось напрямую того, кто на его глазах стал тем, кем был когда-то. То, что отняли у Никлауса с его помощью. Его первое предательство брата, за что он корил себя и по сей день. Ныне Элайджа утратил в себе потребность жалеть младшего брата и быть к нему великодушным, как раньше. Он однажды предал, а сейчас словно пожинал плоды бумеранга. Где Клаус мог наказывать его раз за разом безо всякого сожаления или сострадания. Или просто так умело пряча его за собственным эгоизмом, что старший Майклсон потерял в себе огромную часть веры в Клауса.       Он искал прощения и желал его сам, но с каждым днём терял всякую веру в эту находку. Его брат становился ещё более жестоким, жадным до власти, недоверчивым, укрепляя эту параноидальную часть ещё стремительнее, порой не доверяя даже самому себе.       Путь прощения был сам по себе тернистен по своей натуре. Это преодолевание себя, гордости, и это вера в лучшее, вопреки пониманию, насколько может выглядеть наивно спустя прожитое время. И тем не менее имеет быть для Элайджи.       Всё, что мужчина мог делать, — только смотреть и понимать, что его брат, когда-то давно сдавшийся под натиском тирана-отца, стал походить на него больше, чем кто-либо.       Вся ирония заключалась в том, что неродной сын оказался схож с ним больше других. Стал тем, кого однажды боялся и не понимал. Стал продолжением Майкла, коего ненавидела вся его семья и сам Никлаус в особенности.       Эта озлобленность, ненависть, мания величия ослепили его. Закрыли обзор на предрассудки, порядок и справедливость. Он добивался своего путем шантажа, кровопролития, угроз и смерти. Его собственное рукоприкладство послужило гибелью многих за всю прожитую тысячу лет.       Столько загубленных невинных душ, молящих о пощаде, но всё равно получая в ответ на это смерть. Порой жестокую, кровожадную, которую мало кто заслуживал.       Он и вся его семья, приспособившись к своей новой сущности, уже давно перестали быть теми, кем когда-то были при жизни. При живой, насыщенной красками и мечтами жизни.       Всё это утратило свою значимость, когда они поняли, что это не предел их возможностей. Они все были покрыты кровью с ног до головы, что было просто непозволительно думать о чем-то невинном и настоящем. Недостойно из-за того, кем они стали. Они не заслуживали того, что хотели, и оттого подобные желания становились запретными, иногда невыполнимыми.       Всё просто в какой-то момент оборвалось. Он веками наблюдал за всем ужасом и сам принимал в нем участие, научившись жить с этим и иметь холодную решимость. Видел, во что превращался его брат, теряя всякую совесть и продолжая насыщаться кровью невинных жертв. Он стал тем, кем боялся быть когда-то. И теперь поступал так же, как поступали когда-то издавна с ним.       Тела некогда живых молодых людей, для которых была, возможно, расписана жизнь наперед, были теперь просто неживыми телами. Эта их утерянная жизнь была наполнена радостями, прелестями послевкусия того, что им было дано. Вместе с тем она наполнена даже горечью от будущих или уже нынешних ошибок, а возможно, и ошибок прошлого. Но всё закончилось кровью и криками, наполненными безнадежностью, страхом, отчаянием и пониманием, что жизнь оборвалась резко.       Так же резко, как клыки отныне волка вонзались в плоть попавшейся жертвы. Будь то молодая девушка или невинный парнишка, они все падали с раскрытыми от ужаса глазами, возможно, перед последним вздохом коря себя только за то, что не остались дома в эту ночь. Вероятно, они бы даже никогда и не вышли из дома после заката, если пережили бы это.       Но вся горечь заключалась в том, что они испытывали вину за собственные действия, а не злость на своего убийцу.       Было бы гораздо лучше, если бы они смогли выжить каким-то чудом. Но судьба устроена не так, как того хотелось бы нам. Она не подстраивается под чьи-то желания. Она неминуема и непредсказуема, что даже первородные вампиры не всегда могли угадать, что же эта злодейка им уготовила на этот раз.       Элайджа просто наблюдал. Он всегда наблюдал и этот раз не стал исключением.       Его брат зверски, по своей натуре, проливал кровь невинных, оставляя всю грязную работу ему. Тела были разорваны и разбросаны, пока кровь впитывалась в землю, отравляя её. Отравляя так же, как когда-то были отправлены они, сделав свой первый глоток этой жидкости, как средства выживания.       Крики с каждым разом заглушались в чаще леса, оставляя только жалкий писк, доносящийся до слуха Элайджи, на время упустившего брата из поля видимости.       Полная осознанность при обращении была весьма пригодна, чтобы не испытывать особого беспокойства от того, что мог натворить Никлаус, вырвавшись в город. Он бы совершил ещё более непоправимые ошибки, на которые по наступлении утра бы попросту наплевал, как делал это всегда.       Тела убитых или оторванные части, будь то руки или ноги, приходилось сжигать, чтобы не оставлять никаких следов. Приходилось, как и всегда, зачищать ту кровавую дорожку, которую проложил Клаус, уже известными способами. Всё было сделано умело, чтобы о пропавших не узнали в ближайшие дни, найдя весь этот ужас.       Элайджа бродил по тёмному лесу, чувствуя запах крови, сожжённой плоти и между ними пробивающийся тонкий аромат хвои и зелени. Шелест ветра опускался почти до земли, смешивая все запахи в коктейль отчаяния в самых страшных кошмарах людей.       Только привыкший к такому мог спокойно расхаживать и дальше по этим землям, залитым кровью ещё с момента основания города. Ещё во времена викингов, во времена, когда он был человеком, а это более тысячи лет назад.       Наступившая тишина имела привычку напрягать и дарить покой, в котором так нуждались многие. В котором так нуждался порой сам Элайджа, ставя на его место обязанности, навязанные самим же собой. Которые, как он считал, являлись его прямым долгом, как старшего брата.       Сейчас отсутствие криков, порой воя волка или даже хруст веток и листьев под лапами животного ввели мужчину в негодование. Он чувствовал, что его брат-гибрид где-то поблизости, но его удивляло, что тот как-то подозрительно затих.       Похоже на выжидание, но вот только чего?       Идя по тропинке знакомого запаха, мужчина всё более отчётливей чувствовал свежую кровь. Принадлежащий его брату, отнявшего уже столько человеческих жизней, или очередной жертве, не издавшей ни звука, не ясно было пока совершенно.       По мере приближения этот запах становился более ярким, чтобы Элайджа понял, насколько на самом деле он отличается от обычной крови. В этой было что-то манящее, притягивающее и по истине сладкое. Доселе он никогда подобного не встречал. Ни разу, испивая кровь людей или даже ведьм, он не ощущал такого, что вызвало жажду в первый же сделанный вдох.       Запах притягивал к себе, а вампир всё больше убеждался, что это не его брат. Он не имел подобного аромата, смешав на себе уже столько всего, что это было даже немного невыносимо.       С каждым шагом он вдыхал изумительный аромат, зазываюший к себе. И подобное внутренне сильно напрягало мужчину, пока он не вышел к источнику.       Тихому, бледному источнику с открытой раной на шее в окружении, кажется, мёртвого парня, покрытого кровью с головы до самого туловища, и его брата.       Волк носом ткнул девушку, касаясь немного и своей шерстью. Кровь, стекающая с её шеи, капнула на белую шерсть, пока янтарные глаза смотрели на уже почти бессознательную Джоанну. Она теряла связь с реальным миром, утопая в темноте своей скорой кончины.       Сил не было даже глаза открыть, чтобы увидеть, как Элайджа осторожно ступил навстречу, слыша каждый удар её сердца, замедляющего ритм. И она была близка к тому, чтобы пополнить ряд погибших.       Всего на секунду чистый янтарь, где-то в глубине залитый кровью, столкнулся с карими глазами брата. Сейчас оба подумали, кажется, об одном. Волк не препятствовал, не видя ни пользы, ни желания в себе дать умереть столь уникальной ведьме.       Он не отступил, продолжая наблюдать за тем, как его старший брат, прокусив своё запястье, прислонил его к губам девушки. Она не сопротивлялась, не имея в себе никаких сил. И несколько капель успели попасть в увядающий организм, начиная приводить его в тонус. Рана затягивалась прямо на глазах. Вместе с тем насыщенная ощутимость запаха стала менее сильной. И Элайджа понял, в чём же столь странная особенность.       В необычной по своим свойствам крови Джоанны.       Первородный исподлобья посмотрел в глаза гибрида, словно ожидая, что тот сейчас выразит протест и не позволит ему более ничего. Отвергнет его попытки помочь девушке.       Странно, что такие мысли стали прокрадываться в его голову, но возникший интерес младшего брата к этой девушке не заметить было сложно. Пускай причина ему была ясна, как день, но это не меняло ничего почти.       Протеста он так и не дождался, осторожно поднимая обмякшее тело на руки, вставая.       Волк так и продолжал наблюдать, однако в его глазах что-то сверкнуло помимо янтарного золота. Мелькнуло нечто непривычное для Элайджи, осознавшего, что это могло быть. И это огорошило его, отчего он на миг замер.       Давно забытая увлеченность, кою он мог наблюдать со стороны Никлауса давно и не так часто. То забытое, что, кажется, пробудило в нём нечто иное. В своём расцвете призывное, пока не такое огромное по значению, но это семя было посажено и пустило крепкий корешок.       Элайджа знал, что это. В своём глубоком, умело скрытом удивлении он хотел узнать получше, не ошибся ли. Не подводят ли его глаза, показывая то, что, он думал, больше никогда не повторится. Но волк скрылся раньше, чем вампир успел разглядеть в его глазах все ответы на вопросы, мучающие его в данную секунду.       В этот миг словно он вдруг услышал тихое, но отчётливое тиканье часов, пустивших обратный отсчёт тому, что их всех ожидало в будущем. Ближайшем или далёком — станет ясно позже, когда каждый получит то, что должен.       По заслугам или в качестве вознаграждения — останется мрачной загадкой, ожидание которой может свести с ума.       Больше, чем было уже, наверное.       Но Элайджа оставался при ясном уме относительно того, что пережил сам и его семья. Холодная рассудительность не позволяла ему поддаться тому искушению понервничать из-за этого ожидания.       Но с каждым проделанным шагом он думал о том, как вся его жизнь стала наполнена желанием получить прощение или добиться его в свою сторону.       Он предал брата, предал юную мисс Гилберт, что бессознательно находилась у него на руках, и сам был предан не единожды.       Огорчало то, что Джоанна позволила себе поверить ему в тот момент, когда он солгал, уйдя вместе с тем, чья смерть для всех до недавних пор была важнее всего. Убежал, запомнив, кажется, на всю жизнь этот неверящий взгляд, где плескались обида и разочарование из-за его поступка.       И стоя в гостиной перед близкими Джоанны, он только придавался маленькой надежде, что когда-нибудь Гилберт все же примет его извинения. Спася ей жизнь, он только сделал шаг вперёд, как если бы ступил навстречу с полной уверенностью дать понять, что ему искренне жаль, что всё вышло так, как вышло.       Он отобразил это в словах, когда попросил передать Джо, что правда сожалеет. И мог теперь лишь надеяться, что произошедшее не станет причиной порождения вражды или, того хуже, ненависти и полного недоверия, которые больше никогда не получится пустить в обратном порядке. Ведь утеряв шанс раз, второй дадут с вероятностью пятьдесят на пятьдесят. Тебе или позволят искупить вину и возложат эту ответственность с опаской, или сразу откажут, ставя точку.       Это было знакомо ему самому. Первородный сам был на месте Джоанны уже столько раз. За всю прожитую жизнь не раз сталкиваясь с предательством брата или желанием искупить вину за то, где он правда считал, что повинен. Но это стало замкнутым кругом, ведь ничего не менялось ни разу. Всё это утихало в какой-то момент, а чуть позже возобновлялось с таким же исходом.       Теперь он мог только гадать, найдет ли когда-нибудь Клаус своё спасение. Найдет ли то, что будет способно умерить его пыл? То, что изменит его и позволит утерянному вновь вернуться.       И вдруг возникшее почти незаметное, даже невидимое притяжение между его братом и мисс Гилберт дало толчок поверить в то, что всё ещё может быть не так, как он думал. Возможно, шанс на искупление получат они все, но воспользуются им или отвергнут — уже остаётся закрытой тайной и индивидуальным решением каждого.       Элайджа мог лишь надеяться, что когда-нибудь его брат познает то, что утерял. Вернёт то, что разрушил, и готов будет принести свои извинения.       Ему будет достаточно увидеть, что брат действительно понял свои ошибки и искренне раскаивается. Увидеть, что это его истина, а не показательная красивая ложь, коей он одаривал его столько веков.       Это станет шансом вернуть то доверие, которого больше не существует между ними. Они все позабыли о значении этого слова, но был шанс вернуть его.       Только не сейчас. Ни сегодня и, вероятно, даже ни через месяц. Возможно, пройдут года, десятилетия в их вечной жизни. Пройдет ещё многое, чтобы подвести их к желаемому. Но именно в этот день всё стало таким, как должно было. Как того и хотел Никлаус, всю ночь до скрытия полной луны наслаждаясь своей отнятой сущностью.       Он вернул то, что забрали у него. Отняли частичку его самого, породив в нём первые причины злобы и недоверия. Ведь в день неминуемого именно его старший брат помог отцу, которого сам тайно презирал.       Он должен был в тот день осмелиться и убить его, вонзив остриё меча в Майкла, но вместо этого дал Никлаус повод не доверять.       И теперь жизнь как будто отыгрывается на первородном под руководством его младшего брата.       Брата, который обрёл всё, что только мог, когда на рассвете, открыв глаза, вспомнил события минувшей ночи. Ничего не было утеряно в воспоминаниях, оставаясь таким ясным, как будто он только что сделал это, а не часами ранее.       Он был неуязвим теперь ещё больше. Стал тем, кому не нужен кто-то рядом из семьи, ведь совсем скоро он создаст тех, кто будет подобен ему. Столь же неуязвим и предан до конца. И ему не нужно будет требовать прощение или даровать его со своей стороны.       Элайджа видел, как его глаза горят от удовольствия происходящего. Видел, как на его лице, немного перепачканным землёй, играет наслаждение от собственного положения, пока он одевался в предложенную одежду.       Он мог только предполагать, что же волнует ныне гибрида теперь. Клаус в своих мыслях и действиях был непредсказуем даже для старшего брата, знающего его лучше, чем кто-либо другой. Но, очевидно, недостаточно, чтобы читать его полностью как страницы открытой книги.       Он должен был быть осторожным, но в очередной раз повелся слепо на всё, что Клаус предлагал, затрагивая такую значимую и болезненную тему.       Его семья…       Те, с кем он возжелал воссоединиться, давая шанс себе и Никлаусу, когда вытащил руку из его груди, где было так близко сердце, и исчез с алтаря с братом вместе.       Ему следовало отнестись с подозрением к тому, как быстро всё же Клаус согласился вернуть ему братьев и сестру, даже на грани близкой смерти. Нужно было не верить в то, что он и правда сдержит обещание, ведь выполнено оно было совершенно не так, как предполагал Элайджа.       Клаус сделал всё по-своему. Так, как умел. И в какой-то степени он правда выполнил просьбу брата, но Элайджа подумал об этом поздно.       Когда клинок уже вонзился в его сердце, вампир увидел на лице брата совершенно не то, что мог бы. Очередная крупица надежды испарилась, а в глазах Никлауса не было ни сожаления, ни вины. Он смотрел на него, как на предателя, в очередной раз выдвинув собственные обиды вперёд. Клаус только показал, что не прощает так вот просто предательства, особенно после попытки убийства. Его вера была напрасной, что Элайджа понял на последнем вздохе. Но засевшая мысль, ровно перед наступившей смертью, укрепилась в нём.       Он ошибся. Его брат попросту не желает быть прощен, отвергая все тщетные попытки. Он сам по себе не достоин того, что, как казалось Элайдже, могло его спасти. Вытащить из той тьмы, в которой он погряз и не мог (а может и не пытаясь) выбраться, приспособившись к ней.       Эта тьма поглотила его душу полностью, вытесняя всё то, что Элайджа пытался найти. Клаус не изменится, и всё, о чём он размышлял ночью, превратилось в посмешище для него же самого.       Его вера в семью в очередной раз завязала ему глаза, подставляя под удар.