In your hands I don't feel like a monster

— Умри! Умри! Умри! Эхо голосов, расползающееся вокруг него черной липкой паутиной, залезает к нему в голову, расширяя ее пределы до состояния хруста, словно ломают по частям, по каждому ровному шву его черепа. Душно. Чон У кажется, что он задохнется, но, сперва, эта боль, сотрясающая все его тело, наградит его за храбрость первой — он умрет в луже своей и его крови. Это будет благородная смерть, ведь такие люди, как он, не должны жить. Его смерть будет отдана во имя их существования. Мерзкие паразиты, способные выжить в худших условиях. Именно такими он запомнил сожителей общежития в тот поразительный миг их падения: рубленые головы свисали с упрямо держащих их шейных позвонков, волосы содраны, вырваны куски мышц, торчащие, выкрученные из бедер сосуды содрогались в импульсах, окрапив все вокруг краснотой, чернотой и сырым запахом смерти. В нервных руках трясется браслет, закольцованный зубами, частичками десен и засохшей кровью, которую хочется немедленно стереть, но она все течет и течет из его раны на предплечье. Ему бы закричать, позвать кого-то на помощь, но ладонь, перебирающая хрящи тонкой шеи отбирает все его звуки — умоляющие, подавляющие, злобно-горькие всхлипы. Чон У не выживет сегодня. Это шепчет голос, обосновавшийся плотно в каждом уголке его сознания. Теперь, за место голоса чести, встал его голос, и собственный разум выжигает все, что он ранее почитал светлым, неприкосновенным. Теперь там мгла, заточившая его внутри, обещающая спасти, воссоздать то, что он пытается разрушить. Она не даст ему сопротивляться. Он убьет его. — Нет, не надо, нет, нет, нет! — Чон У кричит, что есть силы, но, медленно понимая, что он только что вырвался из лап худшего кошмара, заставляет себя перейти на хриплый вдох, а затем стыдливое молчание. Закрывая себе руками рот, он жадно вдыхает и кратко выдыхает, считая про себя несколько раз, пока звон в ушах не сравняется с ритмом бьющегося в груди сердца. Парень слышит, как за окном в слабом движении передвигаются одна за другой машины, едва сигналя друг другу на пути, и чувство того, что он в реальном мире, где ничего не изменилось, еще больше утешает его. Темнота ночи подобна стоящему вокруг него плотному туману. На Ю давит присутствие мрачных демонов, ускользающих по углам, чтобы он не успел схватить их — это обещание скорой встречи. Чон У мерещится, что что-то придавливает его к кровати, к чему он боится прикоснуться. Однако спустя пару секунд, дающимися ему более осмысленно, он понимает, что это всего лишь рука, теплая и обволакивающая его грудь поперек. Когда чувствительность нарастает, парень ощущает, что кончики этой самой руки медленно гладят его поверх ткани футболки, сбившейся вокруг шеи неприятным, трущим по коже узлом. — Чон У? Всего лишь сон, закрывай глаза, — шепчет сквозь сухие, слипшиеся губы, где-то совсем-совсем близко. Со Мун Чжо оставляет еще парочку ласковых прикосновений к коже, выглядывающей из-под рукава футболки, слегка разминая напряженную мышцу. Он знает, что порез в этом месте заживал дольше всего из-за неуемного желания Чон У писать, а значит, много напрягаться и дольше восстанавливаться. Мун Чжо сам оставил здесь метку, втыкая гвозди ему под кожу, и в свое оправдание старается впредь заботиться о ней, как будто это действительно его вина. — Я устал... — Чон У порывисто поворачивается лицом к Мун Чжо и сразу же попадает в согревающие объятия, где окружающие его руки дарят покой и расслабление. Он задушено всхлипывает в районе ключиц своего парня, наконец-то защищенный от зова тьмы и умертвляющих все живое коридоров общежития. Делить кровать с монстром и быть его любимчиком, значит, обеспечить себе хорошую защиту, не так ли? Хуже него не существует, пожалуй, никого. Но если Мун Чжо продолжит обнимать его так, то ничего плохого не случится. Ведь он уже в лапах зверя, став наполовину таким же жестоким, хранящим в памяти обрывки словно и не его жизненных сценариев: убийство за убийством в страшном психозе, сокрытие от полиции в дешевых мотелях, психиатрическая больница, попытка вести нормальную жизнь, но в конечном счете бродяжничество. И его тень за спиной в ночи, преследующая каждое утро под кроватью, в щелке дверцев шкафа, куда он складывает офисную одежду после работы. Мрачный облик, караулящий его между полками круглосуточного магазина, куда он заглядывает за лапшой. Пересчет купюр — крики, проклятия, вопли, не покидающие его сознание. Ему никогда не скрыться, ведь даже смерть — не конец. Призрак мужчины преследовал его до тех пор, пока монстр вновь не протянул ему руку помощи. И вдруг стало тихо и ярко. Мун Чжо бесцветно, довольно сдержанно улыбается ему, присмиревшему и убаюканному, уставившись сонным взглядом на выбившуюся из всех прядку отросших волос, что закрутилась в обратную сторону. Он вынимает одну руку из объятий и легко, практически не касаясь, накрывает ушную раковину уснувшего парня своей ладонью, обещая ему, что больше ни один голос не доберется до его барабанных перепонок. И это все, чего он когда-либо хотел: в логове монстра всегда недоставало места для его самого лучшего, искусного создания. Они засыпают вместе, натянув кончик одеяла практически до носов, прижатые друг к другу. И остаются в своем убежище до тех пор, пока утренний солнечный свет не будит их для начала очередного дня. Когда Ю открывает глаза, он не может удержать свой фокус внимания хоть на чем-то: в глаза словно насыпали песок прямиком с разгоряченной пустыни. Он не любил плакать, но Мун Чжо просил его не сдерживаться и не прятать от него свой страх, хотя сейчас Чон У практически жалеет о том, что поддался эмоциям, а не заглушил их успокоительным. Вновь открывая глаза, он видит уже лучше. Возлюбленный находится рядом с ним и от этого становится в разы уютнее. Чон У ни за что не признается, что его самый главных страх — проснуться с осознанием того, что он остался один навечно. Обычно мужчина предпочитает вставать раньше, чтобы обеспечить их горячим завтраком, а в дальнейшем увязнуть в утренней работе за компьютером, но сегодня он здесь. Его обнаженная спина на фоне солнца блестит, словно создана из металла, и Чон У согласен с тем, что у него железное сердце и не менее стойкие убеждения. Но, когда тот поворачивает к нему голову, и улыбается из-за плеча одними глазами, парень понимает, что 1538 градусов тепла хранятся в нем самом и несгибаемое решение Со отвернуться от мира не такое уж и прочное рядом с ним. — Доброе утро, чаги*. Чон У сильнее натягивает одеяло, прямиком до покрасневших ушей, и Мун Чжо смеется над ним от души. В блестящих локонах его темных волос и широчайшей улыбке Чон У мерещится, будто вся красота, как и внутреннее уродство души вместе с совершенством несвятых помыслов, способны существовать наравне. Словно все лучшее и худшее на Земле было сконцентрировано в одном только человеке. Какой мелкий мир, но как огромен этот миг, где они остаются неподвижны в кровати, которую делят уже более двух лет и никто из них не сдавался во власть уничтожающей все на своем пути силы. Она течет в них, но, потерявшая интерес, мирно отдаляется на задворки, чтобы позволить им почувствовать что-то еще. Что-то еще? В мире, где существует только ненависть и любовь... Не ненависть. Что-то другое: та любовь, о которой он говорит ему каждый день, та, что заключена в его имени и в нем самом. — Ты помнишь этот день? Какое сегодня число? — Мун Чжо, наконец, полностью поворачивается к нему, пытаясь разглядеть в его лице хотя бы каплю узнавания. Ю отвечает из своего укрытия, немного скованно: — Этот день... когда ты... — Верно. Это день, когда ты убил меня! — счастье, возникшее на лице мужчины, никак не вязалось со смыслом фразы, посылающей тревожные сигналы напрямик к сердцу. То, о чем Чон У молился забыть, Мун Чжо лелеял, никогда не забывая, сколько времени с тех пор ему удалось жить. — Как мило было пасть именно от твоей руки. Я будто заново влюбился в тебя в тот момент, когда ты перерезал мне горло. Всюду, в каждом его мягком взгляде или касании, в попытке сломать ему ноги или протащить сквозь километры пролитых слез и терзаний кровавых порезов о дорогу, между ними стояло невысказанное: "то, как ты дорог для меня, никто другой уже никогда не будет. Твоя боль и твое возрождение будут особенными, только потому, что это ты и ты идеален для меня". Чон У зовет мужчину по имени, словно пытаясь одернуть, остановить поток этих бьющихся осколков в душе, но тот только крепче впивается в него взглядом и говорит увереннее, чем когда-либо: — Жизнью своей я никогда не считал то время, когда ты покинул меня, Чон У. Но теперь ты снова рядом со мной и это то, ради чего стоило однажды потерять все. Мун Чжо не спрашивает, почему в глазах его любимого снова скапливаются жемчужные слезы. Вместо этого он тянется к нему, как к теплу, как к свету и сиянию, срывая с губ нежный поцелуй, одаривая одним таким же и ямочку на подбородке, совсем незаметную, но такую очаровательную. Мун Чжо удерживает его мокрое лицо в ладонях, растирающих бегущие под подбородок капли. — Чаги, ты — маленькая плакса, — они спокойно смотрят в глаза друг другу, больше не произнося ни слова. Чон У знает, что он сейчас уйдет, что ему нужно подготовиться, прежде чем они покинут дом. Это было идеей самого Ю, что не совсем одобрял другой мужчина: жить среди обычных людей, волнующихся только о работе, выпивке с закусками и домашних питомцах, когда оба они были в незаинтересованном ими, но все еще розыске. Казалось, что так они были более нормальны и не одиноки, но, в сущности, никогда не общались с соседями и покидали дом в то время, когда все остальные разбредались по офисам или кафешкам, не желая задерживаться дома. И все же присутствие помогало справляться с тяжелой ношей им обоим, даже если Мун Чжо не признается в том, как весело за ужином он предлагает распилить надвое супружескую пару, которая устроила подготовительный ремонт к рождению будущего малыша. Здесь имелись бы и свои плюсы, в виде заглушающего их возни сверления, однако... Чон У краснеет еще сильнее, чем тайно сводит своего парня с ума. — Приходи ко мне, как проснешься до конца, — мужчина целует младшего в лоб и, не повернувшись более, направляется за дверь, на ходу поправляя сбившиеся в области паха домашние штаны. Чон У провожает его мощную спину взглядом и, поймав себя на разглядывании, возмущенно пыхтит, полностью накрываясь одеялом, чтобы пережить небольшую внутреннюю истерику. В его собственном паху появляется неловкая, но жаркая тяжесть и это еще один повод ненавидеть себя. И дело было абсолютно не в том, что Мун Чжо не хотел его в ответ, что было глупо и недействительно само по себе, а в том, что он никогда не был... настаивающим? Чон У практически изнывал от желания: его возлюбленный делал для него буквально все, бесконечно доказывая то, как он одержим их пламенным союзом, шел на любые уступки, лишь бы вместе и до конца, но главное... Главного не было никогда. Выныривая из-под одеяла, еще более задумчивый, чем обычно, парень пялится на оставленную остывать половину кровати и тщетно вздыхает, пихая рукой подушку, с намерением сбросить ее на пол. Мстительный ход, сказал бы Мун Чжо, но его сейчас здесь нет, как и каждое утро, когда Ю просыпается со стояком, а он успешно отбывает на кухню, давая ему время развлечься самостоятельно. Вот кто действительно задумал мстительный ход! — Мир, в котором ты существуешь, все само по себе несправедливо, Мун Чжо, — бурчит себе под нос, сбрасывая, наконец, кокон из одеяла и поднимается, чтобы сперва заглянуть в ванную, а затем идти на поиски сытного завтрака, аромат которого уже начал забиваться в ноздри. Мун Чжо отвлеченно перемешивает венчиком яйца с солью, уставившись взглядом в телевизор, транслирующий последние новости из криминального мира. Это не то, что особенно его увлекает, однако расследование, ведущееся по делу об отлове собак, а также их владельцев (как мило), каким-то местным придурком, вызывает у него несколько задушенных смешков, особенно на моменте с выпотрошенным мужчиной средних лет. Грязно и по-свински. Со думает, что если бы был на его месте, это дало бы ему куда больше возможностей и артистизма. Убийство это тот же хороший секс, где ты разрушаешь, только по-другому. Это такое же одаривание, это такая же страсть. И если ты не умеешь преподносить — никогда не берись. Мун Чжо иногда скучает по коллекции из зубов, которую сохранял в своем тайнике в общежитии, но Чон У стошнило еще в первый раз об упоминании об этом на его белую рубашку за обедом в кафе на пристани, так что... Это обстоятельство заставило его задуматься о том, чтобы приготовить для его любимого что-то куда менее травматичное, но такое же потрясающее. Он мечтал сделать ему такой подарок, на который не решился бы никто другой, кроме самого Со. И все же, мысль о том, чтобы вернуться к привычному распорядку дел, в виде забития простых граждан в подворотнях и приготовление мясной вырезки из их остывающих туш, казалась ему далекой. Пожалуй, это было первое и самое нерушимое правило, о котором попросил его Чон У, когда они встретились во второй раз. Обещание, скрепленное фальшивым договором на рукопожатии, важное больше как ритуал для Ю, чем значащее хоть что-то из этого для Со, но, тем не менее, все еще действующее. Чон У, протягивающий ему руку, с ног до головы залитый поздним холодным дождем на обочине возле Эдема в тот самый день. С непререкаемым, как ему чудилось, авторитетом, он забрался своим укоряющим взглядом под белки глаз Мун Чжо, как бы говоря: "будь по-моему или никак!". Мун Чжо не мог ему сопротивляться, хотя и пытался изначально, но они продолжали придерживаться исключительно "животной диеты", как ее называл сам мужчина. Он не возражал так уж рьяно об изменениях в рационе, ведь сущность его природы заключалась не в употреблении, а в наслаждении процессом... И здесь их поджидало второе строгое правило. "Никаких убийств, Мун Чжо. Будь то дети, взрослые люди или животные. Слишком много крови было пролито твоими стараниями и я не хочу быть втянутым в то, от чего страдаю уже долгое время." С этим было куда сложнее. То, что отличает лань от льва, по мнению Мун Чжо — азарт от преследования и загона добычи в ловушку. Трава не бегает, как известно, но так и Мун Чжо предпочитает не употреблять в пищу то, что было убито не его рукой. То ли дело поймать милую, глупую лань на живца. Момент осознания, что она не выберется, то, как она кричит и извивается, пока он орудует ножом и зубами. Чон У никогда не мог понять его в полной мере, и все же... Он позволял ему разделывать мертвых животных и со скрежетом зубов отпускал его на одиночные прогулки, думая, что Мун Чжо не сдержал своего слова перед ним. В эти ночи он всегда спал отдельно, очень тревожно и много плакал от страха, ощущая себя в опасности. Но Со никогда не убивал с тех пор, как они встретились во второй раз. Неведомая сила не давала ему сделать того, от чего в крови будто сами по себе расползались отравляющие мозг желания. Единственное, что он делал — участвовал в уличных драках, добивал тех, кого считал нужным добить и, полностью удовлетворившись чужими муками, покидал их, скрываясь в узких улочках Сеула. Существовало и третье правило, которое было, по правде, доходящим до абсурда. Навстречу Мун Чжо, вливающим яйца на раскаленную сковородку, входит неискушенный демон. Чон У нравится чувствовать на себе запах своего возлюбленного, поэтому он иногда крадет его гель для душа с запахом леса после дождя, как и в этот раз. Слабые ноты чего-то влажного, древесного и холодного, бегущие прямиком с шеи, встречают на своем пути сухие губы: оголенное плечо Ю, на котором осталась еще пара капель тот час же покрывается мурашками. Это теплый и хрупкий момент между ними, когда Чон У обнимает его за талию, прокладывая дорожку поцелуев от ушной раковины, куда он дотянулся первым делом, и до начала красной каймы соблазняющих его губ. − Чаги, твои поцелуи отдаляют меня от завтрака. Чон У весело мычит в ответ, крепко поцеловав мужчину как следует, чтобы после с непринужденным видом залезть в холодильник и начать рассматривать фрукты, которые тот принес прошлой ночью. − Украл бананы после убийства, ха? − Мун Чжо отрицательно кивает и улыбается, хотя знает, что парень не видит его. Но он хорошо знает, что Чон У всегда опускается до колючих ответов, когда смущается. − Была минутка и я решил заодно забрать бананы у того, из чьей сумочки с продуктами они выпали. Упс? Ю выглядывает из-за дверцы с нахмуренным лбом в раздумьях, но, увидев, что мужчина просто потешается над ним, закатывает глаза и уходит в гостиную, на ходу разворачивая один из тех бананов, что он и нашел. − Никакой благодарности не будет, чаги? − Чон У отмахивается от него, начиная бурно возмущаться себе под нос, пародируя голос Мун Чжо и это веселит его еще больше. Он переключает новости на музыкальный канал и с большей энергичностью, чем прежде, наносит последние штрихи, прежде чем предложить любимому свою компанию. Пока они завтракают в тишине, сидя на диване и осторожно потягивая кофе, Мун Чжо исподтишка следит за Ю, пытаясь понять ход его мыслей. "Никаких поцелуев. Я не люблю тебя. Я боюсь... Мы просто живем вместе, как соседи? Как обычные знакомые, и это не изменится." Теперь это кажется чем-то смехотворным, но если вспомнить о том, что происходило между ними еще каких-то несколько месяцев назад, все встает на свои места. То, чем Чон У по-настоящему зацепил его в их самую первую встречу, был характер, говоря точнее — его упрямство. Упрямых людей, верящих только с свои истины, раздирать на кусочки всегда было приятнее, а уж о такой заманчивой строптивой лани, как Ю, даже говорить не нужно. То, как он бегал от Мун Чжо последние полгода, как сменил личность, адрес и круг общения, но по-прежнему страдал от панических атак в общественных местах, не говоря о проблемах с контролем гнева, заводило похлеще самого бурного окончания, которое Мун Чжо только мог придумать. Если бы Ю был солнцем, Со следовал бы за ним на закате, скрывая своим лунным светом его светлый лик от людского взора, заворачивая в свои надежные морочащие голову идеи о двойном убийстве, ни на шаг не отставая. Истинный путь, по которому он его вел, вовремя убирая всех с дороги, кто мог помешать его планам. Новую девушку, соседа по пролету, с которым тот любил выпивать, двух коллег и не пойми откуда взявшегося племянника, который оказался самым утомительным в плане слежки и убийства. Ни на чьих похоронах Чон У не плакал и Мун Чжо гордился своим храбрым мальчиком, каждый раз выбрасывая цветы, которые тот приносил на их могилы, оставляя их безжизненными, как и положено. Он следовал своему пути, не оставляя иного выбора, кроме как вернуться к тому, с чего они начинали: подняться на ту самую крышу старого общежития, открыть там баночку пива и всмотреться в яркие всполохи города. А после закрыть глаза, сделать шаг, попытаться спрыгнуть. Предвкушать свободное падение, пока чужая рука не оттащит тебя от края, прогремев в заложившие от ужаса уши твое чертово имя, как не называл его никто все это время. Для целого мира больше не существовало Ю Чон У, он умер здесь, где возродился вновь, в его руках, опираясь на него теперь уже без конца и вверяя свою судьбу. Как он потребовал от него всего того, что не имело значения, обескураживающие глупости, ведь обратного пути никогда не будет. Эта жалкая, но очаровательная попытка... Он знал, что однажды они убьют вместе, Мун Чжо принесет для них людскую тушу на годовщину их парного самоубийства, а после слижет с него кровь, которую прольет на все его обнаженное тело, заставит его кончать до рассвета. Можно сколько угодно отрицать очевидное, но менее мутным от этого его решение не станет. Поэтому, Мун Чжо начинал с малого: парню, дрожащему от холода и сырости, он предложил поселиться в мотеле и делить по воле случая одну кровать, до тех пор, пока они не найдут себе хорошее убежище. Это не была клетка, но он просил его — вернись ко мне, как бы тяжело тебе не было, чтобы мы могли разделить нашу боль вместе. Однако первое время Чон У избегал смотреть на него дольше положенного. Он был краток и прятал все свои переживания внутри, подолгу запирался в общей ванной, откуда выходил с красными белками глаз и текущими из носа ручейками, а после засыпал в беспамятстве. С подозрением обнюхивал и понемногу откусывал куски неизвестного ему мяса, только после того, как кто-то попробует пищу перед ним, что ужасно злило, но Со просил себя подождать. За ожидание всегда преподносится свое вознаграждение, он знал это. И им стал совместный сон, прогулки по утрам за необходимыми вещами и небрежные выражения вслух о Мун Чжо: его привычке спать в обнимку, не пользоваться зубочистками, все сильно перчить, петь не корейские песни, громко чихать, хандрить в дождливую погоду, заваривать идеальный чай и соблюдать чистоту пространства. Может быть, именно тот факт, что они смогли лучше узнать друг друга, их вкусы и эстетику, позволил им, наконец, поговорить откровенно и стать ближе. Со даже позволил дать себе пощечину за то, что принес несоизмеримо большую травму бледному, истощенному парню, что крошился на глазах. Униженным он себя не ощущал, но понимал, что его неуязвимость как раз-таки делает Ю уязвимым рядом с ним. Он решил доказать, что это не так. Засыпали они в ту ночь, прижавшись друг к другу так близко, как только могли, перекрутившись ногами и руками, пока привычка быть рядом, не стала для них необходимостью. Мун Чжо думал, что день, в который тот впервые улыбнется ему, как раньше, принесет ему именно то чувство, которого ему недоставало для душевного спокойствия. Хотя, что такое для него это душевное спокойствие? Но до этого дня им предстояло разобраться не только с пережитым прошлым, но и с чувствами друг к другу. И если Мун Чжо был откровенен, поцеловав его перед уходом однажды утром, то Чон У был этим взбешен, напоминая, что единственное, что объединяет их — отсутствие понятия нормальности их жизни, но точно не это. Временное игнорирование, неловкая попытка Ю все же сгладить углы после вспышки ярости, и вот они впервые допускают мысль о том, что могли бы стать приятелями. "Я думаю, что ни за что не поверю тебе, но я могу попытаться?" Мун Чжо улыбается, пока Чон У прячет свое довольное лицо, отвернувшись, чтобы помыть посуду после ужина. На утро он жмурится, принимая первый кусок первым. Напрягается, когда Мун Чжо покидает его на всю ночь, заставляя себя спрятаться в сердце их временного жилища, а не стоять у двери, словно маленький напуганный ребенок, и слушать все шумы, доносящиеся по ту сторону. Ждать. Не сожалеть. Не брать слова назад. Ю скрипит зубами, но разрешает Со иногда проводить по его волосам своими невозможно длинными пальцами, путаться в них, чесать ему скальп и даже игнорирует невесомые прикосновения губ, которые он больше распознает по сбившемуся дыханию мужчины, чем по ощущениям. С неестественной, но какой-никакой благодарностью принимает ключи от их новой квартиры, но та ему не нравится. В конце концов, не сдерживается, разругавшись с Мун Чжо в пух и прах, заявив, что хочет быть как все и это, вообще-то, еще одно его условие. И вот, наконец, с улыбкой он бегло осматривает небольшую, но свежую прихожую в многоквартирном доме, куда они заселились благодаря новым документам Чон У. Быстро подходит к Со и запечатлевает на его приоткрытых губах свою маленькую привязанность и выражение благодарности в виде легкого касания к ним. У Мун Чжо сердце не в порядке, но он прижимает парня к себе, как ни в чем ни бывало, наслаждаясь теплом их объятий, ознаменовавших начало чего-то нового в их отношениях. Все это ощущалось, как маленькая победа, хотя до настоящей близости им было еще далеко. Заметив на себе расплывчатый взгляд, Чон У интересуется: − Чего это ты так сверлишь меня взглядом? Отвернись, − Мун Чжо хмыкает в ответ, отворачиваясь, чтобы утонуть еще в одной мысли — им потребовалось больше года, чтобы научиться не бояться говорить вслух друг другу то, о чем они переживали или чего хотели. − Думал о том, как я люблю тебя, и всего-то, − Чон У закашливается, с удивлением взглянув на мужчину и похлопав себя кулаком в грудь. Тень смущения налезает на уши румянцем и больше он считает не говорить ничего, чтобы не провоцировать излишне коварное настроение возлюбленного этим утром. Мун Чжо забирает их кружки и тарелки, чтобы отнести это все к раковине и замочить, пока их не будет дома. За ним неторопливо плетется Ю, а, остановившись за его спиной, неловко шаркает, выглядя несколько неуверенным насчет того, что случится дальше. − Ты знаешь, что мы должны сделать, прежде чем уйдем? Подготовься, Чон У. Когда они покидают квартиру, на Чон У наброшена легкая куртка, скрывающая кончики его пальцев и сильно натянутый капюшон. Все это производит впечатление того, что его хотят надежно скрыть от чужого взгляда. На ногах, как обычно, теплая накидка, под которой он прячет ноги, имитируя неудобное положение в инвалидной коляске, куда ему помог сесть Мун Чжо. Маска верно обтягивает его лицо, а сам он не поднимает взгляд, пока они не окажутся в бронированной машине Мун Чжо. Тот же, толкающий вперед коляску, придерживая одной рукой поручни, а другой дорожную сумку, выглядит не менее закрытым: на нем толстовка с капюшоном и армейские штаны, вместе с такими же тяжелыми ботинками на ногах, эхо от шага которых разносится по всему этажу. Сегодня им мало везет, как думает Со, ведь по дороге они встречают одну из их немногочисленных соседок на этом этаже. Это была старушка, имеющая тем не менее бодрый нрав, но легкие намерения по поводу них. То бишь, никогда ни к чему не призывала, но периодически так и норовила узнать их обоих как можно лучше. Так и сейчас: − Дон Ки, приятно видеть вас здесь, собрались куда-то с племянником? − Да, выбрались на прогулку, − тихо, меняя тембр голоса, отвечает ей Мун Чжо, проталкиваясь мимо, но не так, чтобы это выглядело невежливо. − Мы спешим, извините нас. − Ничего, ничего, парню и правда нужен свежий воздух, он же так устает быть один. Айщ, как же не повезло пареньку, как мне его жалко, бедненький... Заезжая в лифт, они буксуют на трамплине, но успешно справляются и, вскоре, спешат уехать на нижний этаж. − Дон Ки, Чжун Ки, до свидания! Со кивает старушке, наблюдая, как Чон У едва машет ей рукой, и от этого у него щемит в сердце. Он знает, что Чон У, в отличие от него, душа компании и тянется к общению. Роль глухонемого инвалида, племянника Мун Чжо, которого он разыгрывает, должно быть, угнетает его. Они даже чуть не попались однажды, когда, наблюдая за их распальцовкой, кто-то в толпе подошел к ним с вопросом о том, почему они обсуждают такие мерзкие вещи... С тех пор, они всегда придерживаются своей легенды, пока не оказываются внутри дома, где могут быть собой, говорить и ни в чем себя не ограничивать. Однако, подобные границы заставляют Ю грустить, особенно сильно, когда наступает его день рождения и он не получает ни одного звонка, тоскливо утопая в объятиях Мун Чжо с мороженым в ночь на празднование. Со даже пытался взбодрить его возможностью завести домашнего питомца, но и эта идея была выброшена за борт, если размышлять об их образе жизни. Неловкость и потеря навыков к традиционной коммуникации теперь прилипла и к Чон У, так что, пожалуй, издевки и спутанные, ничего не значащие монологи с возлюбленным теперь стали их рутиной. Меньшее из зол. Спустившись на лифте, спутники неспеша добираются к бронированному авто. Мун Чжо приподнимает всем весом тело Чон У, пока тот удерживает его за шею, помогая открыть дверь и усадить себя на переднее сидение. Закинув вещи в багажник и скоро оказываясь за рулем, они выезжают с парковки и стремительно выбираются по короткому пути на окраину. В салоне играет ненавязчивая мелодия одной из любимых песен Чон У, а его рука бережно ложится поверх ладони Мун Чжо. Он бросает краткий взгляд в сторону, прежде чем взять его руку крепче и поднести к губам для небольшого поцелуя по первым трем костяшкам. Не отпуская его, он ощущает, как возлюбленный расслабляется, а мрак, внезапно обрушившийся на них, совсем разморил парня. Он опускается в непродолжительную дрему, пока Со везет их все дальше и дальше от жилой местности. Этот путь они проделывали уже не в первый раз, но каждый из них — особенный, памятный, именно такой, о котором никогда не получится забыть. Когда они тормозят, на небе уже расползается грозовая туча, но Мун Чжо решает, что ради краткого мига им стоит покинуть автомобиль и прогуляться вдоль редкого ряда деревьев. Взявшись за руки, они осторожно бредут, не проронив ни слова. Молчание не оказывает на них давление, но это абсолютно не то, к чему они привыкли. Однако слов сейчас нет, их просто не может быть, пока они шагают напрямик к могиле их страшного кошмара. Остановившись возле крайнего дерева, Со присаживается, отодвигая рукой камень, скрывающий от глаз чужие останки. Он сжег их, еще тогда, когда трупы жильцов должны были забрать в морг. Забирая сажу и мелкие обгоревшие участки их останков, он сгребал их в маленькие баночки, чтобы принести, развеять их прах и память о прекрасных деньках процветающего в их стенах каннибализма и жестокости. Чон У, присаживаясь рядом, забирает те банки, которые не поместились в руках Мун Чжо и они вновь отходят дальше, пока ветер не начинает сбивать их с ног, а перед ними не оказывается неглубокое черное озеро. Вскрыв первую банку, Мун Чжо делает вдох, посмотрев на уверенного Ю, и вскидывает вверх пепел, летящий, заполняющий все вокруг смуглостью, затхлостью. Он, немедля, передает часть стоящему рядом парню, и вот они вместе развевают их прах, внутренне прощаясь со всеми демонами, преследующими их. На глазах Ю стоят слезы, Со же не чувствует ничего, только принятие. Недолго думая, они решают выбросить и пустые банки на дно озера. И, как только они слышат биение стекла, Чон У уже не скрываясь вытирает глаза испачканными руками. Мун Чжо не позволяет себе прикоснуться к нему, хотя и хочет утешить его. Вместо этого он говорит: − Ты ведь хотел этого? Чтобы они исчезли навсегда? Чон У не отвечает. От знает, что теперь зло распространилось повсюду, ему даже чудится, что в его легких разгорается огненная атака всех тех мертвых душ, что были убиты этими отвратительными людьми. Будто ростки грязи прорастают и в нем самом, они однажды задушат и его, пробираясь сквозь его пищевод смертельным цветком, оружием, словом, кровью на чьем-то чужом теле. Чон У беспомощно падает на колени, приваливаясь головой к бедру Мун Чжо, ощутив его ладонь на загривке. Рука сжимающего мнет заднюю часть его шеи в тонкую складку, будто вживляет в него свои мысли, впервые правдивые: − Это никогда не закончится. В тот момент, когда они возвращаются в свою мрачную обитель, Чон У уже мерно спит, ощущая явное переутомление внутри. Мун Чжо не смотрит в его сторону, но удерживает крепкой теплой ладонью его бедро и этого, пожалуй, достаточно, чтобы показать свое спокойное доверительное присутствие. Это только между ними. В голове — прозрачное ничто и с этим жить ему несказанно легче. Он плавно ведет машину, не желая возвращаться в то место никогда более, даже если все это было их общей идеей. Теперь есть вещи куда важнее, например, это Ю, с которым им не сладить весь оставшийся день. Дождь мелко стучит, размывая вид на дорогу, но и это не отвлекает его от легкого поглаживания по ткани штанин, натянувшихся в коленях от неудобной от просиживая позы Ю. Добравшийся до поездной дорожки, Мун Чжо выбирается наружу, с радостью обнаруживая, что дождь прекратил лить и лишь немного моросил, что не доставляло ему никаких неудобств. Он относит коляску и свою сумку, чтобы вернуться к крепко спящему Чон У свободным и готовым к тому, что он будет отпираться от него. И не только физически. Но, на удивление, приоткрыв дверь со стороны пассажира, он видит, что Ю уже открыл глаза и с сонным прищуром приглядывается к нему. Мун Чжо хочет сказать ему, как тот мил, смахивая волосы с лисьих глаз и заправляя их за небольшие уши, которые ему нравилось кусать и гладить, когда он знал, что его возлюбленный был им невероятно смущен. Но он не делает ничего из этого. Чон У отстегивает ремень безопасности и протягивает руки к мужчине в широком жесте, намекая, что самостоятельно идти он не согласен. Со тут же придвигается ближе к нему, позволяя обнять себя за шею и уткнуться носом в плечо, а после перенести вес всего тела на его руки. Мун Чжо бережно подхватывает его под бедра и несет на себе, абсолютно не возражая против того, как уютно к нему прижимается его любимый человек. Ступая на пол, Чон У, кажется все еще слишком усталым и желающим как можно быстрее уснуть на удобной ровной поверхности. Мун Чжо помогает ему освободиться от обуви, присев на корточки, чтобы развязать его шнурки, стянуть с плеч куртку и даже неудобные штаны, чтобы подвести к кровати и уложить. Ю тут же сворачивается в трубочку, подтягивая к себе одеяло со всех сторон, что сначала совершенно не согревает его, но после так освежающе укрывает и наоборот заставляет расслабиться, постепенно обогревая со всех углов. Мун Чжо кратко улыбается ему, взбив соседнюю подушку и подтолкнув ее для объятий, заменяя свои. Он отправляется в душ, чтобы смыть с себя нервозность и грязь и скоро присоединиться и обняться как следует, прежде чем тоже погрузится в вечернюю дрему. В следующий раз они встают, когда вокруг стоит чернота, но их будят совсем не кошмары Чон У, сопровождающиеся криками или шумной возней, а совсем иное. – Они... что там?.. Когда звук повторяется, Ю подтягивает одеяло посильнее на алеющие щеки и смотрит во все глаза на Мун Чжо, хитро улыбающегося и смотрящего прямо на него. – Имеешь в виду то, что они там занимаются сексом? – Чон У возмущенно кричит нечленораздельные ругательства, сбивая ладонью удобно устроившегося на сгибе локтя Со, которому и остается только разве что расхохотаться во все горло, рухнув на подушки. – И почему ты так смущен, чаги? Чон У не отвечает, отвернувшись. Слушая ускоренное биение своего сердца, отстукивающее в ритме растущего внутри него возбуждения, он чувствовал себя словно в свете прожекторов на пустой сцене перед миллионной аудиторией, хотя единственным, кто на него смотрел был всего лишь Мун Чжо. Было ли это чувство неправильным? Он уже и не мог сказать точно. То, что он понимал, так это то, что он начинает ощущать, как у него тяжелеет в паху и если Мун Чжо узнает об этом... Если он сейчас же не прикоснется к нему... – Мы никогда не говорили об этом, чаги. Он слышит шепот прямо над своим ухом, не в силах скрыть дрожь от легкого прикосновения губ к своей шее. Это всегда было так приятно, но так... страшно. Страшно потерять контроль над собой. Рядом с самим Со Мун Чжо. – Ты хочешь поговорить об этом? – однако Чон У не в силах ответить. Он чувствует, как теплые руки Со подбираются все ближе: через поясницу, они перетекают замедленным поглаживающим движением к его дергающемуся животу. Он ничего не предпринимает, просто гладит, обводя пупок и мышцы брюшного пресса, которые в последнее время стали только выразительнее на его теле. Ю слабо вдыхает, не зная, хочет ли он вмешаться или все-таки... позволит ему сделать с собой все, что угодно. — Скажи мне, что я не один мучаюсь, — на этих словах, рука Со, находящаяся в относительной безопасности от паха Чон У, вдруг разом подцепляет все слои одежды, скрывающие горячую кожу и дергает за встающий член. Ю шипит, но не двигает бедрами, выражая отказ, а лишь сильнее откидывается на груди Со, который подползает ему за спину, вынуждая оказаться внутри клетки из собственного тела и окутывающего их греха. Когда он проводит рукой вдоль, задерживаясь на головке, последние мысли покидают голову Чон У и он несдержанно мурлычет в ответ на ласку и похвалу, срывающуюся с губ возлюбленного. Пожалуй, такое чувство в последний раз одолевало его слишком давно. Те времена, когда у него еще была девушка, с которой они иногда доставляли друг другу удовольствие, сбегая сначала со школы и университета, а потом и с работы, кажутся далекими и воспоминания смазываются в единую временную петлю. Чон У вспоминает, что петтинг всегда возбуждал его сильнее, нежели сам процесс слияния двух тел и прикосновения языком и губами к ногам и животу своей бывшей. Ему не нравилось брать на себя бразды управления процессом, ему всегда хотелось быть тем, кто утопал в касаниях и содрогался в оргазме. Он хотел оказаться с тем, кто брал бы его, часами, медленно и плавно прикасался в тех чувствительных местах, о которых он ранее и не подозревал. Ему хотелось плакать, дрожать и кончать, пока кто-то не заставил бы его задохнуться от того, насколько полным он был бы. Он готов был принять все, все сантиметры и удары, возможно, именно грубость и чужой напор и сделали бы его зависимым?.. Может быть, поэтому, он так легко доверился Мун Чжо, который уж наверняка знал, как нужно поступить в следующую секунду. Рукой, ранее удерживающей Ю, мужчина стискивает его белье и штаны до середины бедра и ниже, и подтягивает ближе к себе, открывая глазам красивую картинку: красный, подрагивающий между его пальцами, член его любимого извергает предъэякулят и ему хочется облизать его, протолкнув глубже в горло, чтобы сорвать еще больше удовольствия. Но он пока лишь смотрит и активнее перехватывает его у основания, прислушиваясь к тем звукам, которые издает Чон У. Вот так ему нравится больше? Когда он кружит пальцем над щелкой и быстро скользит, поворачивая запястье как ему вздумается, в каком-то своем хаотичном порядке. Удержаться невозможно и Мун Чжо кусает Чон У за шею, когда он откидывается ему на плечо, отчаянно хватаясь за него, но только беспомощно царапая короткими ногтями по плечам вниз. Это горячо и скользко, и Чон У не сдерживается, когда его накрывает предоргазменной негой. Слишком сильное давление: Мун Чжо не останавливается ни на мгновение, побуждая его излиться прямо ему в ладонь, проскальзывая второй по бедру, оттягивая ногу в сторону, делая его еще чувствительнее. — Ну же, мы ведь хотим продолжить? Сделай это для меня, чаги, увлажни мою руку и мы продолжим наше веселье. Чон У слушается: он почти тут же кончает. Смешно, как мало времени ему потребовалось, и это вызывает особую долю... стеснения. Отвернув краснеющее лицо в сторону, пока его ноги разъезжаются и он теряет сознание, кажется, на какой-то миг, Чон У чувствует, что Мун Чжо продолжает невесомо целовать его куда придется, зарываясь носом ему в макушку с удовлетворительным мычанием. Одобрение, сквозящее в его голосе, заставляют внутри теплиться, оголять нервы и ощущать то самое чувство, словно он — желанен. И если Мун Чжо прикажет ему сделать что-либо, он уже никогда не найдет в себе сил ослушаться. Он сделает все. Это было головокружительно, совсем не так, как с девушкой, чего Ю ждал, но, одновременно, и нет. Ему не с чем сравнить, однако этот опыт получился ярким. Быстро, откровенно и так, как он и хотел. Оказаться в чужой власти целиком и полностью, теряя себя и позволяя внимать чужим командам и жадным укусам, словно сучка. — Раздвинь ноги сильнее, — целуя за ухом, Мун Чжо помогает Чон У лечь повыше к себе и по-свойски раздвигает его ноги. Один палец, увлажненный спермой, легко и без предупреждения заходит внутрь, что удивляет и одновременно вырывает шипение из Чон У. — Давай же повеселимся, чаги. — Черт возьми, я бы посмотрел на тебя, как бы ты стонал от радости с пальцем в!.. — Мун Чжо ловко затыкает его поцелуем, начиная медленно двигаться, пока свободная рука возвращается туда, где, как он считал, вполне возможен второй раунд. Про свой напряженный член он и думать забыл, особенно когда такая соблазнительная и все еще мокрая головка чужого члена так манила его коснуться. Сегодня ночью он выдавит из него все, до капельки. Задушит своей любовью и отберет последние крохи того, что заставляло его сомневаться в себе слишком долго: Чон У понравится его член, его руки и он будет просить никогда не отпускать его. Вот он, тот самый уникальный подарок. Все это — только для него. Со ухмыльнулся про себя, понимая, что даже дискомфорт не мешает Чон У возбуждаться, потому что он вновь начал подмахивать ему задницей, не в силах лежать спокойно от ощущения заполненности со всех сторон. — Я компенсирую тебе это тем, что после отсосу в душе, договорились? — Ты дьявол, Мун Чжо, — кричит Ю, когда второй палец присоединяется и он уже не в силах держать себя в руках, когда противоречивое чувство поглотить все, что ему предлагает Со, становится единственной рациональной и громкой мыслью в голове. Против боли и стеснения он насаживается сам, помогая себе двигаться в одном с рукой Мун Чжо темпе. Скоро его сокрушит вновь, да и что это с ним? Он совсем не может вернуть себе контроль, распадаясь все сильнее, особенно, когда Со утягивает его в долгий ненасытный поцелуй и бормочет, как он любит это и как хорошо тот справляется. Это все, чего он когда-либо хотел — быть хорошенько оттраханным и залюбленным. Жаль, что ему потребовалось так много времени для осознания этого. — Как думаешь, как долго ты протянешь? — пальцы бьют сильнее, растягивая, но не причиняя сильного вреда. Хлюпанье и судорожный хрип не дают ответа, но Со думает, что для начала они справились достаточно хорошо. — Кончи для меня еще раз и я подумаю над тем, чтобы вылизать тебя дочиста после. Совершенно разрушенный и оглушенный собственным криком-полустоном, Чон У кончает вновь, ощущая себя, словно внутрь его тела вросли иголки, жалящие, не терпящие того, что он хочет освободить разум и чувствительность. Ловко выскальзывая пальцами, Мун Чжо обнимает Ю, устало повалившегося на него всем весом, чтобы наконец расслабленно посмотреть на него в ответ и получить застенчивый поцелуй над бровью. Вот так просто. Все это время это было так легко. — Скажи мне, почему мы сделали это только сейчас? — Я надеялся, что ты быстрее умрешь от спермотоксикоза, чем убьешь меня, — Со кривит рот в желании рассмеяться, мол "ты серьезно?", но, посмотрев на невероятно довольного Чон У, ему кажется, что ничего не имеет значения. Это еще лишь черта, из тысячи, что они уже успели пройти. Среди тех, что еще ждут их впереди. — Нужно помыть тебя, — они нетвердо поднимаются на ноги, скрываясь в душевой, где оказываются прижатыми друг к другу в еще одном долгом, шумном поцелуе. Смывая смерму и пот со своих разгоряченных тел, вместе с мыльной пеной, они продолжают нежно гладить напряженные мышцы, разделяя свой тихий момент. — Ты наконец-то доверился мне и я вдруг чувствую себя намного счастливее, чем раньше. — Я знаю... я... спасибо, — Ю оборачивается спиной, чувствуя, как руки Мун Чжо накрывают его грудную клетку, удерживая рядом. Теплый душ согревает, но не так, как это делает любимый человек, как то доверие между ними. Чон У несмело шепчет: — Может быть это позволит нам жить иначе? Несмотря на то, какие мы? Со ничего не отвечает, но это и не имеет никакого значения. Он знает: все, что у него есть, это то, ради чего он готов умереть, как умирал несколько раз до этого. В этом и есть ценность его жизни — жить, ради того, чтобы смотреть с любовью в глаза такого же монстра, как и он сам. Крылатого, чокнутого, великолепного. Прямо в глаза Ю Чон У.