Human

Община, в которой вырос Чимин, была самой большой из ближайших на территории их племени. Они жили около хвойных лесов, вблизи Великих Гор — считалось, что именно оттуда тысячелетия назад пришла Волчица — богиня-прародительница оборотней. Каждый оборотень глубоко почитал богиню, обращаясь к ней за благословением. Волки так же верили, что, помимо Матери, существуют разные духи, которые могли нести как благо, так и напасти. В начале лета устраивался самый пышный праздник, посвящённый Волчице, все оборотни освобождались от привычных дел, посвящая себя целиком подготовке к празднованию. Община Чимина не была исключением. Напротив, культ Богини был особенно силён из-за близости к священным горам — по легенде, именно там зародились первые оборотни. Подножие гор и южная часть склона были покрыты многовековыми кедрами и лохматыми вытянутыми лиственницами. Грузные ветви деревьев возвышались над остальным лесом, их широкие тёмно-зелёные лапы, казалось, полностью закрывали склон от солнечного света. Чимину было не по себе. Он смотрел на эти могучие деревья в отдалении, на недостижимые заснеженные вершины гор, и в душе возникал страх наравне с трепетом. Горы манили волков, но и пугали не меньше. Для многих оборотней эти места были неприкосновенной святыней, кто-то считал их местом силы и совершал паломничество к ним. Но редкий волк осмеливался уйти дальше поселения, в котором родился и вырос Чимин, попробовать отыскать святое место, откуда, по легендам, пришла Мать-волчица. Община омеги как раз была в числе тех, кто избегал гор, боясь разгневать Великую Богиню, — их старцы передавали из поколения в поколение легенду о святом месте, куда вход найти сможет только тот, кому судьбой уготовано побывать там. Многие смельчаки погибли в тёмных лесах, на скалистых склонах, пытаясь найти это место, поэтому нынешнее поколение побаивается и не суется к горам. Волчат с детства запугивают росказнями о злых горных духах. Чимин, как и все остальные волки, побаивался гор и не стремился к ним. Всю жизнь омега прожил в поселении, и так уж вышло, ни разу не покидал его пределов. Омегу не заботили мысли об этом — у него была прекрасная жизнь. Здоровые и любящие родители, хорошие друзья и любимый альфа. Его мечты ограничивались тем, что он уже имел. Он почти что стал совсем взрослым по меркам волков — осенью ему исполнится восемнадцать, и омега пройдёт обряд инициации. Он слегка волнуется заранее. Папа рассказывал, что для каждого омеги Мать готовит своё испытание, особенный обряд. Чимин часто пытался выспросить, какой же обряд прошёл папа, но тот избегал этой темы. Говорил, что не сможет рассказать, пока сам Чимин не станет взрослым и не предстанет перед Богиней. Сейчас же волчонка больше заботил предстоящий праздник, на котором он планировал вдоволь повеселиться с друзьями. Весь день велись подготовки к ночному празднованию: альфы составляли столы и лавки на главной улице поселения, кто-то из охотников уходил за свежей дичью; ближе к вечеру альфы начинали разводить костерки, помогали украшать омегам дома ритуальными оберегами и цветами. Дети же веселились целый день — для них в каждый праздник наступало раздолье — бегай по всему поселению с другими волчатами, ходи со старшими омегам за душистыми травами в лес. А, если повезёт, можно и с пожилыми волками увязаться. Те уходили к границе леса, чтобы нарвать огоньков — так называли цветы, считающиеся символом Матери-волчицы. Они росли вблизи рек, озëр, в тенистых местах и на лугах у леса. Бывалые волки поговаривали, что если в ночь празнования принести в дом огонëк, то весь год Богиня будет благоволить волкам, оберегать их очаг. Вот так волчата и изучали окрестности общины, убегая от родителей за другими волками. Потому дети пуще взрослых обожали праздники: никто не загонял домой, как только начинало смеркаться, можно было смело уходить за таинственными огоньками и не бояться, что папа по ушам надаëт. Одним словом, делай, что душе угодно, только взрослым не мешай. Совсем крошечных волчат обычно оставляли с омегами-подростками — как раз потому Чимин сейчас и валяется в лужайке перед домом, нажовывая сладкую травинку и приглядывая за тремя серенькими щенками. Он решил не уходить на поляну в лес, где многие его знакомые сейчас так же приглядывают за порученными им детьми, или собирают травы для чая. Его весь день грызёт непонятное беспокойство, поэтому он взял щенков и устроился поближе к родительскому дому. «Так безопасней, спокойнее» — думал омега, а волк внутри довольно пофыркивал с таких мыслей. Противное скользкое чувство тревоги мешало радоваться вместе со всеми наступлению праздника. Единственное, чем Чимин мог объяснить своё состояние — он со вчерашнего вечера не видел Намджуна. Альфа проводил его до дома, как и всегда после их вечерних свиданий, обещал встретиться перед празднованием, но за целый день Чимин так ни разу и не увидел своего альфу. — Чимин! — омега встрепенулся, приподнялся на локтях. На каштановую макушку опустилась жилистая ладонь. — Ты чего тут один болтаешься? А я тебя на поляне с остальными искал, думал, ты тоже там. — Субин-хëн… — протянул Чимин. Он любил старшего омегу, даже мог назвать своим самым дорогим и любимым другом. Субин вышел замуж пару месяцев назад, поэтому сейчас они видятся реже, из-за чего Чимин чувствует себя капельку тоскливо и одиноко. У старших омег всегда больше обязанностей, и Чимин, смотря на Субина и своего папу, ужасно не хотел становиться взрослым. — Нет настроения туда идти. Там шумно, все веселятся, галдят… Субин присел рядом с младшим, уложив его голову на свои колени, стал поглаживать мягкие волосы омеги. Он бросил заинтересованный взгляд на Чимина. — Что-то случилось, малыш? Ты же обожаешь праздник Богини, всегда такой счастливый ходишь, да и от компании не отказываешься обычно. Чимин вздыхает. Не знает, как объяснить тревогу свою, которая, кажется, уже выела чайной ложкой весь мозг. — Не знаю, хëн. Мой омега беспокоится сегодня весь день, уже не представляю, что и думать. Да и Намджуна не видно со вчерашнего дня… — Так вот в чем дело, — хохотнул старший. Он наблюдает за отношениями этой парочки с раннего детства, когда маленького пухлощëкого пятилетнего Чимина всюду таскал за собой семилетний Намджун. Сначала они считали друг друга друзьями, но с возрастом их отношения изменились. Бойкий маленький омега преданно ходил хвостиком за старшим альфой, который хоть и не был сильным щенком по мнению взрослых, заботился о Чимине как мог. Все волки поселения чуть ли не буквально видели сердечки в глазах маленького Намджуна. А искренняя привязанность Чимина наповал сражала старших омег. «Как-то само получилось» — Чимин не знал, как объяснить свои чувства, свою тëплую любовь к этому мягкому сердцем, и при этом сильному духом альфе. Намджун не был выносливым ребёнком, но энергии маленького омеги хватало на двоих. В детстве альфа был тощим, да и обращаться в волчью форму начал поздно — в шесть лет он впервые смог стать зверем, тогда как его сверстники ещё в возрасте двух научились этому. Намджун не унывал: хоть и начал обращаться поздно, однако волчья его форма была на редкость мощной и крупной. Впоследствии и сам он стал расти. После первого обращения, счастью Намджуна не было предела, особенно, когда маленький Чимин гонялся на не твёрдых ножках за пушистым хвостом, при этом радостно хихикая. Намджун был не самым почитаемым охотником в их общине; да и с ремеслом у него как-то не срослось, за что бы ни брался — сердце ни к чему не лежало. У него был достаточный запас теории, но в реальности не часто выходило что-то путное (стоит признать, что второй попытки он часто и не предпринимал). Хоть старики и ворчали, что мало практики у Намджуна, тот лишь улыбался виновато, кивал головой на их слова, а сам продолжал искать дело себе по душе. Лучше всего он разбирался в лекарственных травах, хоть и не собирался становиться лекарем. Когда Чимин был маленьким и часто болел, Намджун, дабы как-то помочь любимому другу, подглядывал за лекарем их поселения, таскал у него мяту и мелису, чтобы чай омеге заваривать. Чимин вздохнул. Он соскучился по Намджуну, да. Но это не являлось основной причиной его беспокойства. Не зная, как объяснить Субину свои чувства, Чимин просто улыбнулся на его слова. — Не переживай, Чимини, придёт твой альфа, куда уж он денется от такого сладкого волчонка, — омега стал щекотать младшего. Заслышав смех, щенки отвлеклись от грызения очередной палки и кинулись к катающимся по траве омегам. По всему двору разносилось тявканье и радостный, искренний смех. Зелёная молодая трава, ещё не очень высокая, примялась под грудой валяющихся по земле тел. Спустя минут десять щенки выбились из сил, а Чимин и Субин пытались отдышаться, периодически посмеиваясь. Глупая тревога уступила место беспечному счастью. Как бы Чимину хотелось растянуть этот момент подольше. Всё идеально: добрый друг смеëтся под боком, прохладная сочная трава холодит затылок и щëки. Два волчонка подлезли к боку старшего омеги уже в человеческом облике, а третий, всё ещё будучи волчонком, уложил голову на бедро Чимина. «Вот бы ещё Намджуна рядышком…» — мелькает в голове мысль. Чимин открывает глаза, упираясь взглядом в светло-синее небо с дымкой сероватых облаков. Солнце сегодня почти не светит, изредка выпуская тëплые лучики сквозь облака. Беспокойство снова возвращается. С тяжёлым сердцем Чимин поднимается с земли, отряхивая от травинок коричневую рубаху. Уже несколько недель стоит довольно теплая погода, но Чимин зябко ëжится. Ему внезапно становится холодно, ветерок уже не кажется тëплым и ласковым. Уши закладывает, ноги немеют, а в глазах с каждой попыткой проморгаться становится только темнее. Сквозь шум в ушах, Чимин слышит обеспокоенный голос Субина, пытается ответить, но язык стал мягким и не слушается. Омега чувствует, как его садят на лавку около дома, но мыслей в голове больше никаких. Страх гуляет по венам, в руке чувствуете тепло чужой ладони. На шею резко плюхается мокрое полотенце, отчётливо раздаётся голос папы: — Ничего, сейчас приведём его в себя. Наверняка снова плохо позавтракал, вот и валится в обморок, — голову парня аккуратно приподнимают заботливые руки папы, — Чимини, родной, успокаивайся, дыши глубоко. Чимин дышит. Так глубоко, что кажется, будто он чует запах Намджуна где-то вдали в лесу. Открывает глаза, смотря мутным взглядом на папу. Субин мельтешит рядом, успокаивая разревевшихся волчат. — Милый? Всё нормально? — Чимин кивает легонько. Ему правда лучше. Уши отложило, а в ноги постепенно возвращаются силы, руки ощутимо сжимают чужую ладонь. — Уже лучше, пап. Всё в порядке, — смотря осознанным взглядом на родителя, проговорил омега. — Что, проказник, снова решил поголодать? Сколько раз я тебе говорил, не смей так делать, доиграешься. Смотри, к чему привело!.. — Пап, пап, всё в порядке, мне уже лучше. И, вообще-то, я ел сегодня, — с лёгким возмущение проворчал Чимин. Папа Чимина порой чересчур сильно беспокоился о состоянии своего единственного сына. Да, иногда, из-за своей рассеянности Чимин забывал поесть, но до обмороков дело никогда не доходило. Он перенервничал. Субин, успокоив малышей, присаживается с охапкой щенков рядышком с Чимином. Джинëн — папа Чимина, оставив омег одних, отправился в дом, сетуя про себя на тяжëлую родительскую долю. — Ты напугал меня, Чимини. Я растерялся так, хорошо хоть, додумался папу твоего позвать, — омежьи руки нервно поглаживали шëрстку одного волчонка. Тот порыкивал время от времени, когда омега случайно проводил ладонью против шерсти. Чимин молчал. Теперь ему было не только беспокойно, но и физически плоховато. Что ж такое-то. Посидев ещё немного с другом, Субин, видя, что Чимину не становится особо лучше, решил забрать детей и пойти к остальным омегам. Младший лишь кивнул и поблагодарил, почти сразу поднимаясь и направляясь в дом. Ему, казалось, снова становилось хуже. Голова гудела, в висках бил будто бы маленький молоточек. Дойдя до своей комнаты, благо их дом был одноэтажным и ему не пришлось подниматься по лестнице, Чимин завалился на кровать. От наволочки пахло сухими травами. Чимин любил этот запах, и сейчас, задышав, наконец, глубже, не мог насладиться лёгким успокоением. Пульсация в голове стала чуть меньше, напряжение из шеи ушло, как только он подмял под голову подушку. Моргнув сонно пару раз, омега уснул. И сон его был спокойным, не тревожила головная боль, а общее состояние нормализовалось. Проснулся Чимин только поздно вечером, хотя, он уверен, мог бы проспать до утра, если бы не почувствовал, как его обнимают одной рукой, а другой осторожно перебирают волосы. — Пап?.. — сонно. — Ну, я мог бы позвать твоего папу, если ты хочешь… Чимин резко открыл глаза. Намджун. Альфа смотрел на него так нежно и с такой безграничной любовью, что у Чимина сердце сбилось с ритма, а в глазах словно зажглись маленькие искорки. — Где ты был весь день? Я, вообще-то, очень ждал, когда ты придёшь. — Чимин дует щëки, забрасывает одну ногу на ногу Намджуна, обнимает крепко. Намджун улыбается. Руки стискивают омегу в ответ на объятия. Он тоже скучал. Но… — Я пока не могу сказать, волчонок, извини. Чимин хмурится. Он знает, что Намджун не будет молчать без причины, но лишние мысли в голове всё равно появляются. Омега смотрит тëмными медовыми глазами на старшего. Серьёзный взгляд пытается сохранить, изо всех сил стараясь не смеяться. Если бы Чимин не знал альфу с детства, подумал, что случилось нечто серьёзное. — Это сюрприз, да? — смешок всё-таки вырывается. Джун склоняет голову к шее младшего. Так нечестно. Он не знает, как Чимин всё понял, альфа ведь никому не говорил, куда уходил и зачем. Как этот омега вообще догадался? — Я слишком очевидный? Скажи честно, Чимин. У меня ни разу не получалось сделать тебе сюрприз так, чтобы ты заранее даже не подозревал об этом, — он вздыхает. Жаль, что он снова провалился. Чимин хихикает, перемещает ладонь на тëмно-каштановую макушку, начинает наматывать на палец жестковатую прядку волос. В комнате тихо. Солнце уже сильно склонилось к горизонту, последние лучики мелькали, освещая деревянные стены комнаты. Створки окна были приоткрыты, лёгкая белая занавеска немного колыхалась, из-за чего свет, проникавший в комнату, бликовал. Альфа и омега лежали на узкой кровати в давно ставших родными объятиях. Они любили друг друга. Они знали, что ожидает их в будущем. После совершеннолетия Чимина, они наконец-то поженятся. Чимин будет носить метку своего альфы, они переедут в новый дом. Он будет заниматься хозяйством, продолжит помогать старшим омегам. Будет присматривать за чужими волчатами, пока… Пока не родятся их с Намджуном (эти мысли всегда приводили его в трепет). Тот, в свою очередь, может быть определиться, чем захочет заниматься в поселении, помимо охоты. Чимин знал, что Намджун не может найти занятие себе по душе. Иногда омега смотрел на свою пару и думал, что ему стоило родиться позже. В другом поколении. С другими порядками. Как будто Намджун не подходит их времени. Его взгляды на управление общиной были куда свободнее, он не принимал многие давние традиции. Стремился к новому, и в противовес остальным волкам общины — к горам. Намджун жаждал знаний, за двадцать лет он выжал из своего поселения всё, что мог. Крал старые писания у шаманов, таскался за пожилыми омегами и альфами, слушал их рассказы, записывал. Однажды Намджун показал Чимину свои записи. Там было море историй, сказаний, песен. Несколько поколений чужих жизней были записаны на тонких костных пластинках и сохранены в деревянном ящике, спрятанном в половицах. На его увлечение толком никто и не обращал внимание, всем было важно, чтобы альфа хорошо охотился — приносил добычу общине, помогал с уборкой урожая и выпасом скота — делал то же, что и другие. Он был обычным. Обычным красивым, молодым и сильным альфой. Омеги засматривались на него. По-началу Чимин ревновал, Намджун злился из-за недоверия и непонимания собственных чувств, как и сам омега. Пару раз бывало даже до обидных и грубых слов, молчания в несколько дней. Но они мирились. Обнимались, стоя на крыльце, у них мёрзли пальцы, а на головы падал пушистый крупный снег или дул тëплый летний ветер. Тоска друг по другу и чувство вины не позволяли длится обидам долго. Было многое, но они всё ещё вместе. И дальше тоже будут. У них, как и у всех в общине, жизнь уже предсказана. Или нет?.. Чимин вздрогнул. Он резко сел, схватившись за голову. Намджун беспокойно встрепенулся, собираясь сходить за водой. Он уже успел выспросить у папы омеги, что произошло, пока его не было. Видеть, как мучается любимый человек, тяжёло. — Эй, Чимин, принести воды? Открыть окно посильнее? Слышишь, Чимин? Омега кивает. Опирается о плечо старшего, мямлит, говорит, что ничего не надо. Через несколько минут боль начинает отступать, и омега в конце концов расслабляется. Намджун обеспокоенно наглаживает чужую ладонь, не в силах успокоиться. — Устал за сегодня? Что-то тебя тревожило? — тихо, почти шёпотом, спрашивает. Чимин молчит. Мысли в голове скачут галопом, на чём-то сконцентрироваться тяжело. — Не знаю. Думал, может из-за того, что ждал тебя весь день, из-за этого волновался. Но… Не знаю. Что-то будто может случиться. И это что-то совсем не хорошее, — он вздыхает. Гадкое и неприятное ощущение немного притупилось, но не исчезло. Он хочет, чтобы наступающая ночь побыстрее прошла. Впервые за семнадцать лет он не рад празднованию, не поддерживает всеобщее взбудораженное, трепетное состояние. Страх мелкими шагами поглощает каждую клетку его тела, и чем ближе само празднование, тем больше Чимин хочет спрятаться. Намджун молчит. Его голова прислоняется к голове омеги, он глубоко дышит чужим запахом. Чем-то летним, солнечным, тëплым. Старается не переживать сильно, чтобы омега не уловил его состояние и не стал беспокоиться ещё сильнее. — Всё нормально, волчонок. Мы сейчас дома. Я с тобой, твои родители на кухне. Сейчас всё спокойно. Я буду рядом всю ночь, мы можем не ходить на праздник со всеми, останемся дома. Поедим и ляжем, понежимся, как тебе мысль? — он поглаживает маленький шрамик на большом пальце левой руки. Чимин получил его, когда с друзьями в детстве полез за белкой на дерево. Он неудачно зацепился рукой за ветку, запаниковал и сорвался вниз. Благо, высота была совсем небольшой, и приземлился Чимин удачно, поэтому кроме пальца больше ничего не пострадало. Так, синяки только. Чимин задумался. Идея привлекала его до одури, но что-то детское и непосредственное внутри хотело повеселиться несмотря ни на что. — Давай побудем немного, пока хороводы водить не начнут? Мне всё же хочется немного повеселиться сегодня. — Хорошо, Чимина, — Намджун задумался. Теперь нервозность передалась ему. — Тогда надо собираться. Ты говорил, что папа вышил тебе новую рубашку, в ней пойдёшь? — отвлечься, надо отвлечься. Чимин кивает. Просит Намджуна подождать его на кухне, а сам быстро переодевается. Всё-таки раздумывает несколько минут над тем, какую рубашку надеть. Останавливается на той, что недавно подарил папа: белой, с вышитыми зелёными веточками на плечах и под воротником, на груди. Выглядывает в окно, думая, стоит ли взять жилетку. Хоть и май, но ночи в лесу холодные, а Чимин немножко мерзлявый. Входит на кухню спустя двадцать минут, сразу получая комплимент от папы и восхищённый взгляд Намджуна. «Он всегда так смотрит на тебя, не важно, как ты выглядишь и во что одет» — как-то сказал папа. Чимин ему верит. А Намджун и правда взгляд оторвать не может. Всю жизнь бы любовался своим любимым. Светлыми русыми волосами, блестящими карими глазками, милыми щëчками, припухшими сегодня сильнее обычного. Если кто-то спросит его, почему он полюбил Чимина, внятного ответа альфа не сможет дать. Разве он может объяснить свою завороженность, свои чувства, когда Чимин нравится ему абсолютно весь? Кажется чересчур банально перечислять внешние признаки. Намджун не может объяснить свою тягу к этому омеге, эту глубокую эмоционую привязанность. Он не знает, как, почему и когда точно влюбился в Чимина. Но знает, что любит. — Ну… Как? — Чимин всё видит, он знает, что в глазах своего альфы, он — совершенство. От этих мыслей лицо начинает краснеть, смущение жжëт уши. Из-за этого омега тушуется ещё больше, не имея возможности унять это горячее и душащее чувство. — О. Очень… Прекрасен, — путаясь в собственных мыслях, проговаривает старший. Отворачивается, понимая, что своим взглядом смущает омегу так сильно, что кажется, будто тому нечем дышать. Прокашливается. — Значит, можем идти? Чимин молча подходит к Намджуну, который всё ещё не смотрит на него, берёт за руку нежно: — Намджуни… — альфа резво поднимает голову, упираясь тëмными глазами в младшего. Он так слаб перед ним. Так слаб перед своим дорогим омегой. Хочет притянуть его ближе, обнять, завалиться на постель и нежить-нежить-нежить. Заласкать, залюбить, залелеять. Такие трепетные чувства наполняют его сейчас. — М? — коротко. Рука Чимина уже поглаживает кожу головы, расслабляя и вгоняя в полусонное состояние. Сам омега молчит какое-то время, прежде чем: — Побежали! И срывается к выходу из дома, дëргая задремавшего альфу за руку. Тот неловко срывается со стула, опрокидывая его вслед за собой. Чимин хохочет. И ради этого смеха Намджун, кажется, готов смириться со своей неуклюжестью, если его омега будет так радостно смеяться из-за неё. Всюду были зажжены факелы, слышен громкий смех, разговоры и детские визги. В эту ночь сложно было найти оборотня, который не стремился погулять от души и отдохнуть от вечной суеты. Над входом каждого дома висела ветка можжевельника — волки считали, что это растение отгоняет злых духов, и особую силу можжевельник приобретает именно в ночь чествования Богини. Позже эти ветки засушат и буду жечь в особые дни, спасаясь от бед и болезней. В центре главной поляны был разведён огромный костёр, вокруг которого стояли столы и лавки. Оборотни предпочитали отмечать праздник Матери всей общиной, возвращаясь к более древним, стайным устоям. Чимин шёл неспешно под руку с Намджуном, разглядывая, какие украшения наделали омеги в этом году. Он слышал звуки таинственных, сакральных песен шаманов. Те собирались небольшой кучкой под высокой елью рядом с домом одного из них, поджигали ароматные и едкие травы, под их дым затягивая очередную ритуальную песню. Они пели практически всю ночь, таким образом высказывая почтение и благодарность Матере-Волчице за их возможность слышать её наставления и заглядывать в будущее. Только одна из шаманов, самая старая волчица стаи и единственная женщина в общине, не пела вместе с остальными. Она сидела за маленьким деревянным столом чуть в стороне под тканевым навесом, перебирала рунные камни и костяшки убитых птиц. В эту ночь любой желающий мог попросить её узнать о своём будущем, чем пользовались молодые омеги, столпившиеся около неё. Старуха с морщинистой улыбкой шутя отвечала на вопросы молодых про их будущих мужей, семью и прочее. Даже взрослые замужние омеги нередко желали узнать что-то. Чимин отвлëкся, останавливаясь и разглядывая волчицу и очередного улыбающегося омегу, которому шаманка нагадала троих щенков и счастливый брак. Намджун с улыбкой спросил: — Тоже хочешь получить предсказание? Чимин неуверенно улыбнулся и пожал плечами. — Знаешь, меня весь день не оставляло какое-то противное беспокойство, и только сейчас я немного могу расслабиться. А если она предскажет то, что мне не понравится? Я начну переживать лишь сильнее… — Намджун отпустил руку омеги и обнял его со спины. Они всё так и стояли, смотря на место, где происходила древняя магия. — Но с другой стороны так хочется знать, что все мои волнения напрасны, и нас ждёт счастье. — Мы будем счастливы, Чимин. Мы уже счастливы. Ты есть у меня, а я у тебя. Наши родители не препятствуют нашему союзу и в скором времени мы официально станем мужьями. А потом… Что ж, обещаю тебе, как бы ни сложилось наше будущее, я буду с тобой и в счастливые, и в горестные дни. Чимин повернулся в объятиях лицом к альфе и осторожно поцеловал в щëку. Как же он любил этого мужчину. Его сердце распирает от нежности и благодарности. — Я так тебя люблю, Намджун. И обещаю любить тебя, даже когда ты станешь старым и морщинистым волком, — со смехом целует его снова, на этот раз легонько касаясь губ. Намджун смеётся вместе с ним, с обожанием глядя на счастливо растянутую улыбку и прищуренные глаза. Ещё недолго наслаждаясь этим маленьким, но сокровенным моментом, они решают разделиться: Намджун направился занять места за одним из столов рядом с родителями, пока Чимин наберёт им еды с общего стола. Возвращаясь с большой тарелкой жареного мяса, омега на секунду застопорился, разыскивая взглядом Намджуна. Именно в этот момент его окликает шаманка: — Эй, Чимин! — парень оборачивается, с растерянной улыбкой разглядывая старуху. — Айда сюда, погадаю тебе, про будущее расскажу. Чимин нерешительно взглянул снова в сторону столов, желая увидеть Намджуна и сослаться на него, мол не могу сейчас, ждут. Считалось невежественным отказаться от приглашения для гадания (хотя так говорили в большей степени старики, но традиции уважали все). Шаманы редко высказывали желание по собственной воле заглянуть в чью-то судьбу. Понимая, что он может уйти, тем самым оскорбив женщину и навлекая на себя осуждение других волков, омега всё же двинулся к старухе. Сказать по правде, какая-то часть его души, авантюрная и любопытная, желала этого. Подходя к столику и присаживаясь на шатающуюся табуретку, он понимает, что трепет от того, что сейчас произойдёт, полностью захватывает его. Тарелка с мясом благополучно остаётся в стороне. Остальные омеги, до этого получившие предсказание или ждущие своей очереди, с любопытством и нетерпением окружают их. — Ну вот, и тебе сейчас свадьбу нагадаем, узнаем, когда ж нам приданное тебе готовить, — смеясь и подшучивая, старуха собирает руны в деревянный стакан, перемешивает их, — Может есть что-то, что тебе хотелось бы узнать в первую очередь? Чимин задумывается на секунду. — Сколько у нас с Намджуном будет щенков? — омега смущается, а старуха хмыкает понятливо, наконец-то опуская стакан с рунами на стол вверх дном. Плоские камни рассыпаются по столу. Старуха, до этого улыбчивая и весёлая, резко мрачнеет. Взгляд её становится будто бы стеклянным, а тело каменеет. Кто-то в толпе ахает, понимая, что это уже не просто гадание на костях — волчица видит настоящее предсказание. Смех и разговоры стихают. Атмосфера за столиком резко меняется, их будто накрывает купол, не слышно ни песен, ни разговоров за столом, ни детских криков. Чимин ежится, мурашки пробегают по рукам. — У тебя никогда не будет щенков, Чимин. На твоей свадьбе не будет близких тебе людей. Ты покинешь отчий дом на долгие годы и больше не вернёшься в него. Твой альфа будет на грани жизни и смерти. Ты станешь первым, кто принесёт в этот мир силу, способную нарушить баланс природы и уничтожить волков. Волки… Да… Волки могут потерять своё место под солнцем… Много крови прольëтся из-за них, много бед принесет… Старуха резко замолкает, не договорив. Её взгляд, всё такой же стеклянный и будто бы туманный, устремлён прямо в глаза застывшему в страхе Чимину. Тот будто видит в своей голове Намджуна, лежащего на какой-то старой развороченной постели в ветхом домишке, с испариной на лице; видит поляну, всю заполненную светлячками; слышит свой крик, полный боли и отчаяния. Внезапно в голове пустеет, в ушах снова звенит, а в глазах темнеет. Он чувствует, как ему не дают свалится с табурета другие омеги, подхватывающие его за руки, за спину. Он улавливает суету вокруг, испуганные возгласы. Чувствует, как к носу подносят резко пахнущую бурду, из-за чего его тянет проблеваться. Контроль над телом постепенно возвращается, звуки становятся чётче, взгляд — яснее. Наконец он приходит в себя достаточно, чтобы понять, чьи руки его держат. Папа легонько поглаживает его по спине, а Намджун оставляет чашу с резко пахнущей жидкостью на столик. Шаманка прогоняет остальных любопытных омег. — Как ты, милый? — обеспокоенный голос папы заставляет сосредоточиться. Намджун нахмуренно оглядывает его. — Нормально, — выходит тихо. Папа тяжело вздыхает, Чимина подхватывает альфа. — Давай я отведу тебя домой? Всё-таки не стоило нам идти сегодня на праздник, — Ким звучит раздосадовано. Он корит себя, что предложил разделиться, что отошёл из-за подарка, который готовил своему прелестному омеге, но по случайности забыл дома. Злится на себя, что недоглядел, не настоял на своём. Чимин кивает, протягивая руку. Его папа провожает пару взглядом, задерживаясь ненадолго. Старая волчица с сожалением и грустью также смотрит им вслед. Сегодня она сделала настоящее предсказание, и отнюдь не приятное. Ей искренне жаль этого ребёнка, на долю которого выпадает тяжкая ноша. Она переводит взгляд на оставшегося омегу, что украдкой вытирает слезы. Он слышал предсказание, и сердце его разрывается от переживаний за собственного любимого сына. Простояв ещё около минуты и утерев последние слëзы, омега спешит вернуться в дом. Этот праздник, принёсший дурные вести, их семья запомнит навсегда.

***

Намджун аккуратно укладывает вымотавшегося Чимина на постель. Тот практически сразу заснул, оказавшись на руках у альфы. Присев на пол около низкой койки, он рассматривает бледное и слегка напряжённое лицо омеги. В кармане брюк лежит маленький кулон, который альфа отливал самостоятельно специально для своего любимого. Конечно, ему помог их местный ювелир, потому что Намджун в этом был полный ноль, а желание порадовать Чимина оказалось чересчур настойчивым. Он хотел вручить подарок в ночь празднования, подобрать удачный момент. На самом деле, это не просто подарок — альфа хотел, чтобы этот кулон стал его свадебным даром. Да, пускай сам обряд они провели бы только осенью в лучшем случае, но этот подарок смог бы обозначить его серьёзные намерения. Но всё пошло на перекосяк. С утра он доделывал подвеску, всё думая, какую надпись на ней оставить; к обеду, так ничего и не придумав, ушёл домой переодеться, забыв взять подарок. Он избегал Чимина весь день, знал, что тот догадается раньше времени о сюрпризе. Уже на празднике, пока они с омегой прогуливались по поселению, Ким вспомнил, что оставил подвеску дома. Поэтому, когда они разделились, Намджун стремглав метнулся домой. А вернувшись его встретил Чимин в полуобморочном состоянии, шëпот других омег про проклятье и мрачный папа омеги. Послышался скрип входной двери, и через несколько секунд в комнату вошëл Джинëн. — Праздник прервали. Дом лекаря загорелся, народ пытается затушить огонь, — он присаживается на кровать аккуратно, чтобы не разбудить сына. Долго смотрит на его вновь безмятежное лицо. А в голове крутятся мысли о словах шамана, о собственном предсказании. Когда-то он, как и Чимин сегодня, получил нежеланное знание о своей грядущей жизни, после чего покинул родные края. Джинëн отчаянно надеялся изменить своё будущее, но, судя по всему, он лишь поспособствовал исполнению того старого предсказания. — У меня плохое предчувствие, — вдруг негромко проговорил альфа. Его кулаки сжаты на коленях, да и само положение его собранное. Тело напряжено, будто вот-вот он обратится в волка и кинется на защиту омеги. — Понимаю, милый. Всё это… Даже не хочу думать, что теперь начнётся. Уверен, омеги уже разнесли по всей общине про случившееся. Дурные мысли у волков появятся. Ещё и пожар этот. Так неудачно совпало, — омега нервно теребит заусенец на большом пальце. Лишь бы чего плохого не произошло. — Ничего, ничего, всё образумится, всё будет в порядке. В порядке уже не будет ничего. Вот, что понимал Намджун, завтракая со своими родителями на следующее утро. Те коротко обсуждали прошедшую ночь, мастерски избегая темы, связанной с Чимином. Родители Намджуна не особо жаловали омегу. Они, поначалу, пытались отговорить альфу от отношений с Чимином, хоть и без радикальных мер, и со временем смирились с выбором сына. Намджун пару раз пытался выведать, чем им так не нравится его избранник, но с попытки этак пятой перестал и просто игнорировал слова папы. Чаще всего он заводил эту тему, отец же хмурился всякий раз, видя парочку вместе, и забирал сына на все возможные работы, заваливая хлопотами. Намджун понимал, что о вчерашней ситуации уже слухи разбрелись по всей общине, и рано или поздно родители снова начнут неприятный разговор. Ждать долго не пришлось. — Намджун, я слышал про жуткое предсказание Чимина. Ужасно получить столь зловещее знамение в светлый праздник. Ещё и все эти подробности… Как же жаль, — папино сожаление, казалось, вовсе не было наигранным, — Как Чимин себя чувствует? — Он сильно вымотался, — Намджун не хотел продолжать разговор дальше. Ему хотелось покончить с завтраком и быстрее пойти в дом семьи Пак, проведать своего омегу. Папа кивнула на его слова, замолчав. Отец же завёл разговор о пожаре и ущербе, который тот нанёс: дом лекаря полностью сгорел, как и все запасы трав и настоев, мазей. Благо, случилось это не осенью или зимой, иначе пришлось бы туго. Частично удастся восстановить утраченные лекарства за будущее лето, однако для этого потребуется много времени и сил. — Плохой это знак. Такая беда в священный праздник, — старший Ким тяжело вздохнул и покачал головой. — Как бы ещё чего не случилось.

***

Чимин, проснувшись на следующий день и вспоминив всё произошедшее, начинал испытывать бесконтрольное чувство страха. Папа убеждал его, что предсказание ничего не значит, они могли неправильно понять его, да и оно оборвалось, кто знает, что там могло последовать дальше. «Ничего хорошего» — думает Чимин. Выйдя во двор, он будто мнгновенно собрал взгляды всех оборотней, что были поблизости. Словно время остановилось, звуки затихли, а картинки замедлились. Чимин, поежившись, торопливо направился к бочке с водой, чтобы ополоснуть лицо. Всё это время ему казалось, будто за ним наблюдали. Даже фантомный шёпот слышался. Плеснув в лицо ледяной водой пару раз, он стремительно вернулся в дом. Там Джинëн заваривал успокаивающий отвар, чтобы облегчить состояние сына. Чимин присел за стол, облокотившись на стену, и стал лениво ковырять маленькую дырочку на рукаве рубашки. Его гложило непонятное чувство вины. Будто внутри, где-то в душе прошёл ураган, разрушив всё на пути, и оставил только обломки, развалины. Странное ощущение. Параллельно возвращался мыслями к злополучным словам шамана. Неужели всё действительно будет так? Или же папа прав и не стоит верить этому…бреду? — Чимина, выплывай из своих мыслей к нам в реальность, — произнёс Джинëн, поставив котелок с рагу на стол. Вздрогнув, Чимин заметил накрытый стол и сидящего напротив Намджуна. Когда только успел прийти? Как Чимин не заметил? — Привет, — шëпотом звучит от омеги. — Привет, — также тихо здоровается альфа, улыбаясь ласково и протягивая свою руку через стол, чтобы мягко расцепить ладони Чимина, которые всё ещё теребили несчастный рукав. — Так, молодёжь, отставить уныние и негативные мысли, — усевшись на лавку, Джинён хитро посмотрел на пару, — Жизнь продолжается, Солнце и Луна радуют нас своим сиянием, а Богиня даёт кров и пищу. Сейчас всё хорошо. Не будем думать о том, чего ещё не случилось. — Я так люблю вас, — спустя несколько минут, отрываясь от еды, говорит Чимин. Слова папы и присутствие Намджуна приободрили его, и переполняющее чувство любви к родным людям накрыло с головой, поглотив другие эмоции. Всё будет в порядке. Чимин справится со всём, что ожидает его в будущем, а рядом с ним будут любимые люди, готовые помочь.

***

Отношение к Чимину в общине после проклятия, коим считали то предсказание на празднике, стало меняться довольно быстро. Поначалу, старые волки шептались на лавках друг с другом о нехороших предзнаменованиях в предверии праздника; мол, снег долго не сходил с полей, а дичи в чаще стало меньше по рассказам охотников. Ещё и пожар в доме лекаря стал поводом для новых шепотков в сторону омеги. Будто бы Чимин был виноват в этом, навлёк немилость Великой матери на их общину. Дальше — хуже. В июне у соседей Паков заболела скотина. Сначала и внимание то, кроме самих владельцев животины, никто не обратил, пока зараза не стала распространяться дальше. К концу месяца больше половины стада было выкошено болезнью. Остальных животных изолировали, тщательно следили за их состоянием — если пропадёт и эта часть, следущую зиму волки переживут с большим трудом. К этому добавилась и засуха, из-за которой гибли посевы. Из-за этих проблем про инцидент на празднике уже стали потихоньку подзабывать, пока папа Намджуна как-то не заметил, что проклятый омега на полях начал помогать в этом сезоне, а ещё припомнил, как Чимин ходил к соседям за молоком пару раз, после чего животные и заболели. Отчаянные и обозленные на судьбу волки активно начали поддакивать сплетням, которые помогли им найти козла отпущения. Не просто так столько бед на них разом кинулось, конечно! Богиня недовольна, гневается. Слухи стали быстро плодиться, все неприятности стали связывать с Пак Чимином. Припомнили и происхождение Джинёна, которого Пак Соджун, отец Чимина привёл из враждебной стаи в качестве своего мужа. Брак этот не одобряли ни родители альфы, ни старейшины, однако Соджун и Джинён внимания на это не обращали. Потом уж и Чимин родился, и как-то стали забывать про чужака. Но пришло время припомнить все грехи семейства до третьего колена, ведь надо как-то оправдать такое мрачное предзнаменование. Родители в силу своих возможностей пытались противиться всеобщему настрою, не давая своего ребёнка в обиду. Однако Чимин знал, слышал, что он нём говорили, он видел презрение на чужих лицах, злобу. Не понимал, как бывшие друзья стали игнорировать его, обсуждая и осуждая каждый шаг за спиной. Он не дурак и всё замечал. Это угнетало, мысли всё чаще становились чернее и мрачнее, а сам омега закрывался от внешнего мира.

***

Чимин заваливается в дом, тяжело дыша. Сердце стучит где-то в горле, в ушах, в висках разливается головная боль, ещё и затылок саднит и кровоточит от гальки, пущенной каким-то волчонком из рогатки. Последние месяцы его жизни превратились в кошмар на яву. Стоит ему выйти на улицу, все косые взгляды обращаются на него. Смотрят с отвращением и злобой. Некоторые волки просто смотрят, а те, кто поборзее ещё и наигранно громко начинают причитать да гадости говорить. Приписывать каждому его действию, шагу, слову и вдоху злую силу, которая под угрозу жизнь всей общины поставила. Уже начинается сезон уборки урожая и Чимин вообще перестал выходить из дома куда-либо. Ему страшно, что в скором времени взглядами и словами дело не ограничится. Сегодня вот уже прилетело, да и от кого! Волчонка! Чимин скатывается по двери на пол, попутно накрепко задвигая засов. Папа выходит встретить его, раздражённый и нахмуренный. Он переживает за своего сына, на которого стали вешать все грехи и несчастья. Джинён не понимал остальных. Его ребёнок страдал, а он едва ли мог что-то сделать, чтобы травля его сына наконец-то прекратилась. Соджун даже ходил к старейшинам и вожаку, просил вмешаться, прекратить безосновательные обвинения его сына. Да кто ж будет слушать? Те и сами охотно верили злым языкам, пускающим всë большие сплетни по всей общине, да поддакивали. Намджун же, устав от наседания со стороны папы «перестать водиться с этим выродком» разругался с родителями в конец. Домой приходил только переночевать, полностью игнорируя родителей. Он измотался постоянным переживанием за своего любимого, из-за родителей и остальных. Его раздражали откровенные нападки в сторону его пары, а ещё вечные советы ото всех вокруг «бросить прокаженного и найти нормального омегу». Больше всего добивало состояние Чимина, который буквально начинал бояться собственной тени. Альфа утешал его как мог, подолгу согревая в своих объятиях, пряча от всего мира. В тот день он пришёл к Пакам чуть позже после того, как Джинён обработал рану от гальки. Чимин сидел на лавке за столом, укутанный с ног до головы в одеяло. Он стал постоянно мёрзнуть из-за стресса, пускай и стояла на улице ужасная иссушающая жара. Ещё и в волка превратиться не мог. То ли из-за ослабленного здоровья, то ли ещё по каким причинам, но с превращением в волка у Чимина всегда были некоторые проблемы. Процесс всё время был для него слишком болезненным и мучительным. Теперь же волк внутри совсем не откликался, из-за чего новая волна презрения общинников окатила омегу. У Намджуна сердце рвалось на части при виде этого маленького комочка. Ребёнок. Чимин всё ещё был ребёнком. Альфа готов был на что угодно, лишь бы его любимый перестал страдать, снова расцвёл. Джинён с печальной улыбкой смотрит на сына. Они с Соджуном много раз думали, как прекратить страдания сына, и пришли только к одному исходу. — Чимин, Намджун, послушайте, — оборотни обернулись на стоящих в дверном проёме родителей омеги. Джинён пытался говорить уверенно, и всячески старался скрыть, насколько тяжело ему даются слова. — Так больше не может продолжаться. Эта травля зашла слишком далеко. Они стали допускать физическое насилие, и я боюсь, что всё усугубится лишь сильнее. Омега замолчал. Соджун, отец Чимина, покрепче сжал плечи мужа. — Тебе надо уходить, сынок. Мы не знаем, до чего доведёт ненависть волков, но они уже начали выживать тебя из общины. Я… Подслушал случайно разговор в доме вожака на последнем собрании, — альфа тяжело вздохнул. — Они не хотят останавливаться на простом изгнании. Считают, что ты проклят и от твоего проклятия избавит только… Только твоя смерть, якобы для удовлетворения воли Богини. В доме повисает тишина. Едва слышен всхлип Джинёна, еле сдерживающего слëзы. Знать, что твоего ребёнка хотят убить… Слишком тяжело сдерживать рвущиеся наружу эмоции. Понимать, что лучшее в этой ситуации — побег в никуда — не менее тяжко. Чимин на родителей не смотрит. Он знал. Знал, что всё к этому идёт. Понимал, что так просто этот снежный ком злобы не остановится. Но принять этот факт всё ещё не может. Покинуть родителей, родной дом, место, где он провёл счастливое детство. Оставить всю прошлую жизнь здесь и вынужденно уйти скитаться подальше от родной общины. А как же Намджун? Омега резко дёрнул головой в сторону альфы. Тот решительно заглянул прямо в чернющие глаза, и будто увидев там вопрос, крутившийся в голове омеги, не колеблясь сказал: — Я уйду с тобой. Это не обсуждается. Чимин тяжело вздохнул, и ближе придвинулся под бок к Намджуну. В его сердце бушевало смятение: осознание безмерной любви альфы безумно грело, дарило какое-то тихое яркое счастье. Но чувство вины ощутимо подрывало общий настрой. Из-за него альфа готов пожертвовать своей спокойной жизнью, своим будущим, чëрт возьми, расстаться с родителями. И всё из-за него. Из-за Чимина, из-за дурацкого, никому не нужного предсказания. Вот бы вернуться в тот день, остаться дома и не ходить никуда. Избежать самой причины, по которой происходят все его беды. Только вот жаль, что время отмотать назад нельзя.

***

Они решили не тянуть с уходом из стаи, потому почти сразу после того разговора потихоньку начали готовить небольшие котомки с самым необходимым. Отец Чимина пытался на пару с Намджуном придумать, как бы удобно и надёжно закрепить их на волке, чтобы перемещаться было сподручнее. Чимин старался брать только самое необходимое. Однако с каждой гипотетической ситуацией, которая вдруг могла бы случиться, ему под руку попадалось всё больше вещей. Джинён озаботился необходимыми травами и некоторыми настойками. Хоть Намджун и был знаком с травничеством, но в экстренной ситуации лучше иметь основное под рукой. Хотя бы на первое время. Джинён с трудом держал себя в руках. Было тяжело отпускать своего сына в неизвестность. Надежда была лишь на то, что так будет лучше. Видеть, как сын увядал и чуть ли не буквально таял от давления со стороны общины, было невыносимо. Принятие такого решения давалось тяжёло. Это не гарантировало безопасность сына, но возможно, так у него будет шанс на счастливое будущее. Пусть и в дали от родного дома. Омега надеялся и молился богине, чтобы дети в целости и сохранности добрались до безопасного места. Так пролетели два дня. На самом деле, никто не торопился, возможно даже наоборот оттягивая момент расставания. Неизвестно, сколько бы дней ещё проходили сборы и смирение с принятым решением, если бы не очередное происшествие. Чимин и Намджун были в мастерской кузнеца, чтобы собрать последние вещи для их побега. Намджун настоял на том, что им необходимо взять несколько орудий труда и оружие на всякий случай. Пусть это и были простенькие кинжалы, но лучше, чем ничего. На обратном пути альфа решил забежать домой, чтобы прихватить ещё пару своих вещей. Своим родителям он ничего не говорил о готовящемся уходе из стаи. Чимин, не желая заходить в дом, где был папа его альфы, недолюбливающий омегу, остался на улице. Он старался не смотреть на проходящих мимо волков, не слушать их шепотков. На самом деле всё это сильно подкосило его, из-за всего случившегося он и впрямь стал задумываться, не проклят ли? Вдруг все беды и правда из-за него? Пребывая в своих мыслях, он не заметил, как несколько возрастных омег подошли к нему ближе. — Ишь чего, и не побоялся выйти наконец из отчего дома, а? — начал один из них. Чимин знал его. Этот красивый омега когда-то общался с его папой, и даже приглашал в гости их семью. Когда-то. Будто уже в другой жизни. — Надоело прятаться, так ты на суд людской явиться решил? Где ж твой защитник, что и слова плохого не позволял сказать в твою сторону, а сейчас оставил одного да без охраны своей? Слова сочились желчью. Отравляли и без того умирающего внутри волка. Когда община не принимает волка — это всегда отражается на его состоянии. Презрение, агрессия, ненависть — такие эмоции могут убить, изжить из стаи. Лучше быть одиночкой, чем хворать среди других волков, ненавидящих тебя. — Я не виноват. Это не я. Не из-за меня всё произошедшее. Омега говорил словами своего папы. Тот каждый день убеждал его, как мантру вбивал в голову, что волей не волей, а Чимин запоминал. — Раз не ты, чего ж тогда боишься? — на этот раз заговорил уже другой омега, покрупнее, и этого Чимин лично не знал. Кто-то схватил его за руку. — Пойдём-ка, раз не боишься и не виновен, испытаем тебя на веру. Богиня-то всё видит, она знает. И за грехи твоей семьи, за кровосмешение враждующих стай ты и понесёшь наказание. Его начали оттаскивать к чужому дому. Чимин отчаянно вырывался, пытаясь превратиться в волка, но остальные омеги крепко его держали, хватали за волосы, заставляя в полусогнутом состоянии волочить ноги. Потеряв надежду вырваться самостоятельно, он начал кричать, зная, что Намджун точно его услышит. За это ему прилетело по губам. Кто-то, не жалея сил, вмазал пощёчину, разбив парню губу. Однако в этот же момент все затихли, а пальцы, до синяков сжимающие Чимина, наконец разжались. Раздался рык. Намджун в обличье волка скалится на всю эту компанию. Его волк был здоровым, достигающим полутора метров в холке. Ещё один предупреждающий рык, и омеги, испугавшись, разбежались. Волк тут же подбежал к омеге, у которого вновь в глазах стоял страх. Он обнял своего защитника за мощную шею давая волю слезам. Намджун боднул его головой, слизывая горячие капли с щёк. Начал подталкивать в сторону дома Паков. Не говоря ни слова, они оба направились туда. Намджун был в ярости, и еле мог удержать себя в узде, пока пересказывал на пару с икающим Чимином, убаюканным в руках папы, произошедшее его родителям. Для всех это стало точкой невозврата: нужно уходить. Вечером того же дня они распрощались с родными омеги и отправились в путь.

***

Они добрались до заброшенной деревушки спустя неделю пути. До этого они шли лишь с остановками на ночлег и отдых, двигаясь в сторону высокогорья. Джинëн рассказал, что в степи перед горным хребтом когда-то жила небольшая стая, однако уже во времена его молодости та деревня стояла заброшенной. По-началу решили обжиться в более-менее сохранившемся домике. На самом деле, хотя они и понимали, что находятся здесь одни, им обоим было некомфортно среди этих пустых заброшенных домов. Покосившиеся, с заросшей мхом крышей, зияющими темнотой проходами без дверей — это внушало беспричинный страх в их душах. В пределах деревни они прожили недолго, всего пару дней. Намджун, уходя на охоту, нашёл в отдалении небольшую хижину, неплохо сохранившуюся. Показав домик Чимину, было принято решение остаться здесь. В доме была печка и две лавки возле неё. Первое время, после того, как Намджун смëл всю паутину, а Чимин отмыл пол от скопившейся пыли, они спали в волчьем обличье, как и на протяжении всего пути. Позже общими усилиями из найденых досок Намджун смог сколотить какую-никакую кровать. Со временем они обживались: охотились, иногда вдвоём, хотя чаще всё же Намджун ходил в одного — после пережитого стресса омеге всё ещё тяжело давались обращения в волка; в доме появлялись шкуры, накапливалась посуда, вылепленная омегой. Им повезло — совсем близко к их домику было чистое озеро, где можно было набирать воды и глины для посуды. Их жизнь постепенно начинала вставать в свою колею. Они даже справили восемнадцатый день рождения Чимина, отметив этот день свежей дичью. — Давай устроим свадьбу? — парни лежали, утомлённые долгой охотой, в тени раскидистых еловых веток. Чимин надел большую для него рубашку Намджуна, пока альфа со смешком натягивал штаны. У омеги было игривое натроение, он дразнился, соблазнительно оголяя плечо, вертелся в руках альфы, покусывал губы, как волчонок. Им было так хорошо в этот момент. И ничего не было важно, кроме того счастья и покоя, что они испытывали в этот момент. Солнце пробивалось сквозь ветви, играя лучиками в волосах омеги. Намджун не мог отвести взгляда от него: изящный, нежный, красивый. Он видел его словно впервые, и такая бесконечная любовь переполняла его сердце и голову, в которой то и дело мелькало восхищение. Старший даже не сразу понял, о чем спросил его Чимин, продолжая расслабленно и влюблённо улыбаться. — Свадьбу? — Угу. Мы не успели провести обряд, но родители благословили нас, и я подумал… Было бы здорово связать наши души на глазах Богини, — Чимин забрался поверх альфы, в стеснении уложив голову вбок, чтобы Намджун не засмущал его в конец. Младшему было… Стыдно? Неловко? за свой порыв провести этот обряд, за своё желание. Будто он всё ещё ребёнок, так по-детски желающий выйти замуж за любимого альфу. Намджун начал поглаживать его по голове, тормоша густые волосы. — Вдвоём будет сложно соблюсти все традиции, — Намджун чувствует, как тело в руках напрягается, будто ожидая отказа. — Эй, тише, я не говорю нет, Чимин. Я был бы счастлив, на самом деле. Когда ты хочешь провести еë? Раз нас только двоë, то, ммм, больших хлопот при подготовке не будет. Чимин приподнимается, заглядывает в глаза напротив. Ему не верится, что он нашёл такого человека. Который любит его, и которого Чимин не меньше любит в ответ. Эмоции переполняют его. Будто он в какой-то сказке. — Это не сказка, Чимин, — уже в голос смеётся старший. Омега, не понявший, что сказал вслух, смущается, стискивая грудную клетку Намджуна в крепких объятиях. — Не смейся, — бурчит. — Уже не смеюсь, — смешок. — Смеешься! Хохот снова вырывается из груди. На этот раз уже у обоих. «Это не сказка» — всё думал Чимин. Это их жизнь в настоящем.

***

Они решили не тянуть со свадебным обрядом. Им нужно было некоторое время, чтобы подготовить ритуальные наряды. Обычно для омеги его помогали делать родственники, папа-омега, старшие и младшие братья. Иногда костюм мог передаваться по наследству, при желании жениха или настоянию родителей. Так как было ещё достаточно тепло, Чимин решил выбрать открытый вариант одеяния. У них было в запасе достаточно ниток, меха и выделанной кожи, поэтому омега решил сплести себе накидку на плечи, которая могла бы прикрыть верхнюю часть тела, оставляя живот открытым. Для низа он решил сделать повязку, недлинную юбку из тех же нитей, но добавить туда перьев, ракушек (он видел их на озере), может, если у него получится осуществить задуманное — вырезные фигурки-обереги из кости. К сожалению, он мало помнил свадебных оберегов, поэтому решил делать те, что точно знал. Было трудно не показаться случайно на глаза Намджуну — Чимин не хотел раньше времени показывать свой наряд, да и это был один из немногих обычаев, который он старался действительно соблюсти. Прятался за печкой в уголке, когда альфа был дома. И не важно, что они уже жили только вдвоём, хотя это не полагалось незамужним парам. С оберегами ему пришлось знатно повозиться — раньше он думал, что вырезать их достаточно просто (особенно когда просто смотришь, как это делают другие), но столкнувшись с этим лоб в лоб он застопорился. Вначале получалось откровенно плохо, он кололся и резался ножом, изгибы и линии выходили не такими, как он хотел. Фигурки получались кривоватые и не слишком напоминающие изначальную задумку Чимина. С третьей фигурки он уже наловчился: и руки меньше травмировал, и фигурки получались более-менее ладными. Намджуну напротив не пришлось слишком много возиться с праздничным одеянием. Он сделал достаточно простую накидку из меха, закрепив его на плечах кожаными ремешками. Торс и живот предполагались быть открытыми. Был ещё один аспект, из-за которого со свадьбой пришлось чуть повременить. — Давай сделаем браслеты? Это удобно и практично, — они ужинали, в очередной раз обсуждая их маленькое торжество и традиционные свадебные подарки, которые должны были подготовить самостоятельно. Чимин рассуждал вслух. — Я думал ещё насчёт подвески, но… Не знаю. Что бы ты хотел? — перемотаные порезы на руках омеги уже не кровили, но не полностью зажили, поэтому он периодически мазал их растертыми травами, чтобы ускорить выздоровление. Ему хотелось побыстрее закончить наряд. — Тебя. — Я не это имел в виду, — смущаясь и заливаясь краской, он исподлобья поглядывает на лыбящегося альфу. Они уже занимались сексом, но смущаться меньше он не может. Вероятно, его всегда будет вгонять в краску эта тема (ему кажется). — И я. Мне всё равно, Чимин, пусть это будет что угодно. Я приму с благодарностью любой твой дар. Это всего лишь вещь. Главное, что она сделана тобой и… — Ладно-ладно, я понял. Слегка фыркнув, всё ещё с красным лицом он принялся дальше есть жареную крольчатину. — Почему ты не спрашиваешь, что я хотел бы получить? — спустя пару минут тишины не выдержал Чимин. Намджун отводит взгляд, выглядя слегка сбитым с толку. Внезапная мысль мелькает в голове омеги. — Неужели ты уже сделал? Ему хочется затискать этого альфу. Ссутулив плечи, он отчаянно пытается спрятать улыбку, а тишина однозначно даёт ответ Чимину. — Помнишь, в праздник Богини, меня не было целый день? — и омега всё понимает. Уже тогда Намджун собирался позвать его обвенчаться, но последующие события оттянули этот момент. Неверяще, Чимин мотает головой. — Ты невероятный, честное слово. Полагаю, я не узнаю до обряда, что ты подготовил? — Это всё ещё сюрприз, — извиняюще улыбнувшись, пробормотал альфа. Так, не торопясь, они готовились к обряду. И спустя около десяти дней все приготовления были завершены. Чимин выгнал готового Намджуна из дома, чтобы надеть свой наряд и сопутствующие украшения. Омега нервничал. Он чувствовал себя красивым, знал, что ему идëт эта одежда. С помощью маленького бронзового зеркальца, которое папа подбросил ему в походную сумку украдкой, он смог увидеть себя хотя бы частично. В короткие прядки волос он умудрился вплести пару бусин, а в ушах были папины серьги. Именно в этот день тоска по родителям накрыла особенно сильно, он ужасно скучал по ним. Их поддержка в такой день придала бы ему уверенности, но, к сожалению, они не смогут увидеть свадьбу своего сына. «Как и предсказывала шаманка» — внезапно проскочившая мысль, заставила парня замереть. Неужели… Неужели те клятые слова сбылись? Он не помнил точных слов, лишь отрывки. На секунду в душу пробрался страх, однако он тут же попытался взять себя в руки. Утерев скативщуюся слезу быстрым взмахом ладони, он глубоко вздохнул, направляюсь к двери. Они дожидались ночи, чтобы Луна могла засвидетельствовать их союз. Ещё раз глубоко набрав воздух в лёгкие, он вышел из хижины. Дорожка, что вела к озеру и месту их встречи, была выстелена по бокам редкими в эту пору цветами. Полумесяц сиял на безоблачном чистом небе, помогая ориентироваться. Чимин уже видел разведённый на поляне костёр, огонь которого весело вылетал искрами на встречу лунному свету. Намджун заметил его. Дыхание его замерло непроизвольно, а сердце будто остановилось, чтобы вновь начать биться с удвоенной силой. Волшебный. Чимин был похож на божество. Обнажённая кожа будто сияла в ночи, ракушки в браслетах на ногах бились друг о друга и позвякивали при каждом шаге. Плетёный обруч на голове, приковывал взгляд. Чимин хитро улыбнулся, ловя взгляд альфы. Он придал ему уверенности. — Неплохо выглядишь, альфа. Намджун немо раскрыл рот, тут же захлопнув его обратно. — Ты… Чимин, у меня нет слов, чтобы передать, насколько ты красив, — искренне, шёпотом губы в губы. Пусть их жизнь изменилась, но Намджун всё так же замирает при виде Чимина в тщетной попытки подобрать слова. Омега ласково счастливо улыбается, касаясь предплечий Намджуна своими ладонями в полуобъятии. Они стоят так какое-то время, наслаждаясь моментом. Рядом похрустывают сухие ветки в огне, в траве слышен стрекот сверчков. Им хочется раствориться в этом моменте. Медленно отстраняясь, они подходят к импровизированному каменному алтарю, на котором лежат их подношения друг другу. Намджун берёт в руки шнурок с искусно отлитой золотой подвеской в виде волка. Той самой, которую в роковую ночь оставил дома. — Я клянусь перед Луной и Матерью, что нам сегодня свидетель, что люблю тебя и буду любить до своего последнего дня на этой земле. Я буду опорой твоей и в горестные, и в счастливые дни. Душа моя будет принадлежать тебе и за пределами этого мира. Чимин с благоговением слушает клятву, склоняет голову чтобы Намджун смог надеть на него подвеску, замечая на задней стороне волка их инициалы. — Я благодарен Матери, что она подарила мне тебя. Не знаю, как сложилась бы моя жизнь, не будь в ней моего серого большого волка. Ты делаешь счастливыми даже мои самые мрачные дни. В моих объятиях всегда будет поддержка тебе и ласка. Я люблю тебя. Моя душа уже давно в твоих руках. Ему снова хочется плакать. Чувства переполняют его. Он ощущает, как несколько слезинок катятся по щекам, спешно смазывает их ладонями. Подносит плетёный браслет с полумесяцем к руке альфы, крепко повязывая его. Держит его руку, чтобы в следущее мнгновение поднять голову и смять чужие-родные губы в мягком, чувственном поцелуе. Намджун хватается нежно за его щеки, не желая разрывать углубивщийся поцелуй. Чимин тонко стонет от его напора. — Надо закончить обряд, Джуни, — пытаясь отдышаться и немного успокоиться, шепчет Чимин. — Да. Да, прости, ты… Ты так прекрасен, представить себе не можешь, Чимин, сколько сил мне нужно, чтобы оторваться от тебя. Улыбка не сходит с его лица. Чимин слегка отстраняется, беря в руки глиняную чашку с охрой, смешанной с водой. Намджун берёт чашу с толченым углем. — Даруй нам долгие годы вместе, — Чимин рисует на лбу альфы полукруг. — Счастья нам и нашим детям, — Намджун проводит чёрную полосу от груди до пупка омеги. Чаши отставлены в сторону. Альфа склоняется к сгибу шеи и плеча Чимина, вдыхая его лёгкий свежий запах. Тот слегка приподнимается на носочках, утыкается носом в то же место альфы. Облизывает ярко пахнущее место, трётся щекой, слыша нежный смех старшего. Чувствует на своей коже тёплое дыхание и горячий язык. — Кусай первым. — Но ведь сначала альфа метит омегу… — Я хочу, чтобы ты был первым. Чимин замолкает. Такой жест — высокое проявление доверия и уважения к своему партнёру. Обычно поэтому омеги, в знак уважения к альфе, дают им право поставить метку первыми. Омега не позволяет себе много времени на подумать, Намджун склоняет его голову ближе к плечу, не торопит, придаёт уверенности. Чимин кусает. Из альфы вырывается негромкий вскрик от боли. Чимин испуганно отстраняется, неаккуратно зацепив клыками край метки. Намджун жмурится, но успокаивающе бормочет, что всё в порядке. И вот теперь омега начинает волноваться ещё сильнее. Боль — именно этого он боялся. Он знает, что приятного в укусе мало, и даже Намджун не может унять его страх. — Ты справишься, милый. Нам надо закончить ритуал. Я постараюсь сделать всё аккуратно, обещаю. Младший отрывает взгляд от только что сделаного укуса, из которого всё ещё вытекает кровь. Пытается храбриться, закрывает глаза, жмуря веки до белых вспышек под ними, склоняет голову в сторону. — Готов? — немой кивок. Он не сдерживает крика. Плечо горит, пульсирует от боли. Он практически не чувствует, как Намджун отстраняется, но жгучие болезненные волны будто растягиваются по всему плечу, заходят на лопатку. Чимин обнимает Намджуна так крепко, что тому кажется, будто кости ненароком сейчас сломаются. — Всё, Чимини, всё закончилось. Ты умница, чшш. Место укуса онемело, боль не чувствуется так остро. Кажется, его отпускает. Голова слегка тяжелеет, мысли становятся тягучими, как древесная смола, будто омега хлебнул крепкой настойки. Теперь они связаны, их души переплетены, а свидетельницей сокровенному моменту стала лишь Богиня и духи леса, незримое присутсвие которых делало обряд особенным. Намджун вдыхает терпкий пряный запах с шеи омеги, который окончательно размяк в руках альфы. Они дарили друг другу незатейливую ласку, всё ещё стоя в темноте леса, пока костёр медленно затухал, а ночь полноценно вступала в свои права. Светлячки кружили в кустах около поляны, и в темноте казалось, будто звезды стали ближе, как и духи предков, благословившие их брак. В какой-то момент Чимин мягко целует Намджуна, позволяя перенять инициативу. Руки плавно скользят по крепкому телу альфы, пытаются стянуть ненужное со столь желанного тела. Старший не отстаёт, распаляясь от уже более настойчивого поцелуя, одной рукой крепко стянув волосы омеги у корней, фиксируя голову, второй пытается расправиться с повязкой на бёдрах. Рычит от безуспешных попыток, из-за чего младший отрывается от любимых губ, тихо посмеиваясь слегка. Однако смех быстро прекращается, стоит альфе, освободившим вторую руку, разорвать повязку, рассыпав бусины под ноги. Примкнув к шее, жадно, по-звериному, прикусывая и оставляя краснеющие пятна, Намджун крепко стискивает омежью талию, постепенно скользя руками вниз. Чимин тихонько постанывает от силы и возбуждения, чувствует, как сжимается анус и начинает течь смазка, холодя ягодицы. Феромоны альфы, насыщенные и тяжёлые, дразнят рецепторы, сильнее погружая сознание в патоку опьянения. Его руки снова натыкаются на меховую накидку, что теперь вызывает раздражение; открепив фибулу, омега наконец мурчит от удовольствия. Плащ спадает, позволяя парню беспрепятственно шарить по мощной спине, гладить шею и наслаждаться усиленным запахом, тычась в стык шеи и плеча, туда, где расположены запаховые железы. Голова кружится от яркого аромата. — Мы можем уйти домой, — с неохотой отрываясь от зацелованной груди, сбито дыша, шепчет Джун. — Не хочу, — таким же шёпотом в ответ. В глазах Чимина — похоть, раскалённые желание вперемешку с игривостью. Тянет альфу вниз, прямо на мягкий мох, усаживается сверху. Прикусывает губу, чувствуя, насколько альфа возбуждён, понимает, как сильно он желанен. Прохлада леса не остужает разгоряченные тела. Намджун по инерции хватается за покачивающиеся бёдра, шипит от стимуляции. Мало. Смотрит на омегу, который ласкает себя, гладит своё тело, грудь, задевает соски, задерживается рукой у паха, пытаясь не сорваться. Намджун тянет руку к дырочке, опасно прищуривая глаза. Его омега мокрый, смазка уже тянется от ягодиц к бёдрам, а на штанах Джуна явно ощущается мокрое пятно. Чимин хитро улыбается, а в следующий миг оказывается перевёрнут и подмят под альфой. Рокочет довольно, ероша спутанные волосы. Намджун опускается ниже, останавливаясь чётко у паха, показательно тянет пьянящий запах, а Чимин, наблюдая за представшей картиной, готов кончить только от этого. Стонет, жмурится, запрокидывая голову назад, изо всех сил стараясь сдержаться. Альфа усмехается, слегка отстраняется, чтобы примкнуть к просящему входу. Начинает слизывать текущую смазку, разминает слегка упругие края, проникая кончиком вовнутрь. Чимин от переизбытка эмоций резко сжимает бёдра, однако руки Альфы раскрывают его сильнее, на этот раз не давая сойтись. Вдоволь насладившись, Намджун отрывается, заменяет язык пальцами, подтягивается выше, желая обласкать мягкие соски. Чимин извертелся, ему не хватает пальцев, канючит, прикусывая альфу за губы. — Джуни, хватит, я больше не могу терпеть. Альфа слушается, вытаскивает блестящие от пахучей смазки пальцы, и, глядя омеге в глаза, слизывает её. Черт, Чимин распадается на мелкие части, глаза распахнуты, рот приоткрыт. Рука альфы тянется к нему, и омега послушно принимает два пальца, сразу заласкивая из языком. Намджун толкается аккуратно, не желая причинить чрезмерный дискомфорт, поднимается на колени, обхватывая ноги омеги и закидывая их себе на талию. Чимин, облегченно выдыхает, чувствуя долгожданную наполненность. В голове пусто, все внимание сосредоточено на ритмичных движениях. — Я не продержусь долго, — задушенным голосом произносит омега, жмуря глаза на очередном толчке, пришедшемся прямо по простате. — Всё в порядке, не беспокойся об этом, Чимин, — лёгким поцелуем в голень. Спустя несколько минут омега кончает, громко выдыхая и задерживая дыхание. Тело потряхивает, пальцы на ногах сжимаются до судороги, из-за чего омега болезненно хмурится. Намджун совершает ещё несколько фрикций, кончая внутрь и проталкивая узел. Чимин слабенько удовлетворëнно постанывает, опуская руку на низ живота, морщась от ощущения собственной спермы. Старший приподнимает омегу, сам ложится на землю, поверх распологая разморенного Чимина. Узел всё ещё внутри, из-за чего тот жмурит глаза в удовольствии. — Хочу малыша, — шепчет куда-то под подбородок Намджуну. Тот обнимает его поперёк спины, слегка поглаживая. Улыбается. Альфа молчит пару секунд, в очередной раз за ночь пребывая в эйфории. — Я буду безмерно счастлив, если ты выносишь нашего ребёнка. Омега улыбается, приподнимаясь слегка и расцеловывая маленькими чмоками всё лицо мужа. Они счастливы, так искренне и просто в этот момент, и нет ничего важнее их счастья сейчас.

***

После свадебного обряда их жизнь не изменилась кардинально. Они продолжили жить в своём размеренном темпе. Вели быт, любили и наслаждались друг другом. Чимин поднаторел в хозяйских делах, стал чаще выбираться в лес в поисках съедобных и полезных растений, даже попробовал прорастить найденные семена, но ростки сгнили (наверное, он слишком часто их поливал). Намджун учился обрабатывать кожу и шерсть, чтобы на зиму запастись тёплой одеждой, выкопал погреб рядом с домом. В жару еда портилась чересчур быстро, а такими темпами впрок ничего не заготовить. Через пару месяцев альфа начал замечать изменение в Чимине: тот слегка поправился (Намджун был рад на самом деле, его тело выглядело более здоровым), в запахе появилась кислинка с какой-то молочной нотой, младший стал дольше спать. Все вместе эти факторы не собирались в единую картину, пока не начались жалобы на тошноту с просьбой сделать какой-нибудь отвар. Поэтому очередным утром, пока они завтракали, Намджун всё же решает поговорить. — Чимин? Омега слегка шевелится на лавке у стола и мычит, мол, я слушаю. — Мне кажется, ты беременный, — Намджун смотрит как омега подскакивает резко, тут же шипя из-за накатившего головокружения, хватается за лоб, прикрывая ладонью глаза. Не то чтобы он был так уж ошарашен предположением Джуна, сам в последнее время думал об этом, но как-то поговорить на данную тему не решался. — Мне приходили в голову такие мысли, — сознаётся, пересаживаясь поближе к альфе. Тот откладывает ложку, которой до этого ел рагу. Что если и правда?.. Справятся ли они только вдвоём? — Без лекаря мы не можем проверить точно, поэтому… Давай понаблюдаем за тобой и состоянием тела. Но запах у тебя точно меняется, — без сомнения утверждает альфа, ещё раз для достоверности обнюхивая чужую шею. Чимин слегка смущённо кивает. Если окажется, что он действительно беременный, это изменит их жизнь. Снова. Он хотел, и всё ещё хочет ребёнка, но сейчас, когда перспектива стать родителем стала более реальной, начинает появляться страх. Самому родить, вскормить, воспитать. Ни он, ни Намджун не имеют какого-то опыта и знаний для этого. А если с Чимином что-то случится, пойдёт не так во время беременности или родов? — Эй, Чимин, тише. Успокойся, — Намджун видит, как младший погружается в какие-то напряжённые мысли, — всё будет в порядке. Мы даже не уверены, правда ли ты носишь ребёнка. Это тяжело, но старайся не думать об этом слишком сильно. Будем решать проблемы по мере проявления твоего состояния. Намджун старается не слишком сильно выдавать свой собственный страх и беспокойство. Если предположение окажется верным, то… Он не знает. Он хотел бы ребёнка, их с Чимином, но это желание стоит наравне с неуверенностью в том, что они осилят это самостоятельно. Однако Намджун точно сделает всё возможное, чтобы его семья выжила. Чимин обнимает порывисто мужа, крепко целуя. Как же он обожает этого альфу. — Спасибо, любимый, — старший улыбается нежно на слова благодарности, щурится от яркого солнца, что стало проникать в окно через занавески. Он выглядит таким нереальным в этот момент, что Чимин невольно тянет ладонь к его щеке, удостовериться, что это не сон, — я постараюсь хорошо справиться со всем. Омега действительно оказывается беременным. Когда живот начинает понемногу выпирать, и тошнота не проходит, а запах приобретает всё более молочный оттенок, сомнений в этом не остаётся. Чимин тяжело переносил беременность. Его постоянно тошнило, из-за чего он не мог нормально есть. Спал большую часть дня, с трудом мог делать что-то по дому. Он перестал ощущать волка, свою вторую сущность. Это беспокоило его, добавляя лишних волнений. Он на самом деле боялся того, что ждало его впереди. У омеги скапливалось такое количество вопросов насчёт своего состояния и ребёнка, что иногда его разрывало, и он просто обрушивал поток вопросов в пустоту, понимая, что ответов не получит. Намджун не был осведомлен сильнее Чимина. Он тоже волновался, особенно из-за длительного и столь сильного недомогания омеги. И облегчить это состояние ему не удавалось. Феромоны лишь слегка притупляли симптомы, отчего ночью Чимин мог выспаться хотя бы немного, в перерывах между очередными приступами тошноты и рвоты. К тому же, наступали холода. Благо ещё в начале осени они позаботились о том, чтобы выкопать погреб для запасов на зиму. Из-за приближающихся холодов Намджуну приходилось на более длительный срок оставлять Чимина одного, чтобы добыть побольше мяса и другой еды. Тот успокаивал его, говоря что сможет справиться и сам, устало улыбался при этом. Альфа знал, что, когда он уходит глубже в лес, Чимин практически не встаёт с постели, всё время находясь в полудремотном состоянии. Они с Намджуном всё же завели разговор о своих тревогах. Было нелегко, учитывая скачущее эмоциональное состояние Чимина, его постоянную измотанность и нервозность. Но в какой-то степени, узнав, что Намджуну тоже страшно, омега почувствовал облегчение. Видя уверенность альфы, его размеренность и спокойствие (как оказалось в каких-то моментах напускное), ему становилось хуже от мыслей, что сам Чимин не чувствует себя так уверенно, вновь начинался замкнутый круг из угрызений совести и нерадостных мыслей. Однажды, уже зимой, когда ночи стали совсем длинными и тёмными, они лежали на кровати, лаская друг друга. Намджун, уходивший на несколько дней, только вернулся с выматывающей охоты, обнимал расслабленного Чимина, наслаждаясь его мягкостью и уютом, что тот придавал их дому. Огонь в печи тихо потрескивал, медленно затухая; надо бы встать и подбросить дров. Но младший дремал на плече альфы, из-за чего тот всё оттягивал момент. Опустив руку на живот омеги, Намджун впервые осознал — у них будет ребёнок. Чимин носит их маленького волчонка, к которому они оба начинают привязываться. Живот стал округляться, выдавая положение омеги более очевидно, хотя Чимин всё ещё не может много есть, из-за чего прилично всхуднул. От нежных поглаживаний омега просыпается, что-то бормоча про себя, переворачивается на бок, закидывая ногу на Намджуна. Маленький медвежонок. Цепляется крепко, не давая и шанса старшему встать, не разбудив его. Огонь почти затух, что вынуждает Намджуна всё-таки подняться с нагретой постели. — Вернись, ты мешаешь мне спать, Ким Намджун, — от сонного ворчания Чимина у него на душе становится безумно тепло. Подбросив поленья в печь, он возвращается в объятия тёплых мехов и беременного омеги. — Прости-прости, огонь почти затух, нужно было добавить дров, — сплетаясь руками и ногами в единый комочек, укладываются поудобнее. Чимин мычит, мол, так уж и быть. — Знаешь, мне вроде бы лучше в последнее время. Перестало тошнить, и живот не болит, — делится Чимин. Ему радостно от мысли, что мучившие его симптомы постепенно сходят на нет. Скорее всего, это к лучшему. — Я рад, что тебе легче, — Намджун касается губами прохладного лба омеги в лёгком поцелуе. — Мне кажется, я только сейчас, в этот самый момент, понял, что у нас будет малыш. Что он уже есть. Так странно. Чимин посмеивается. — На самом деле, я всё ещё не понимаю этого. Только когда живот стал появляться, я наконец понял, что беременный. Что это реальность, — замолкает на секунду. — Я даже, ну, пока тебя не было, мне было скучно, и я, знаешь, подумал насчёт имени, — смущаясь, всё-таки выдаёт омега. — Правда? И какие варианты? — ему искренне интересно. Он пока что не думал про это. — На самом деле всего лишь один. Тянет. Будто если произнесёт имя, то этот незримый маленький человечек в животе обретёт какие-то очертания, душу. — Чонгук, — всё-таки сдаётся. — Звучит хорошо. Одобряю, — придав голосу серьёзности, отвечает альфа. Пытается кичиться своим статусом альфы, развеселить оробевшего отчего-то Чимина. — Эй! Вообще-то, это я его вынашиваю, и даже если бы ты не одобрил, я имею полное право называть его как захочу, — нахохлившись, но заметно повеселев, отвечает младший. Намджун смеётся. В их доме снова слышен яркий тихий смех, от которого столько уюта и радости вокруг. Практически месяц всё было хорошо. Они наслаждались своей тихой размеренной жизнью. Снег валил немерено, приходилось расчищать двор и тропинку до озера каждый день. Чимин даже выходил составить альфе компанию (покидать в него снежки и поваляться немного в снегу). Чимин не мог обратиться в волка, что немного печалило его — хотелось побеситься в этом пушистом мягком снегу, поиграться как в детстве. После прогулок омега хорошо спал, выматываясь ходить по сугробам. Чимин валялся в гнезде и наблюдал за Намджуном, готовящим какую-то настойку от простуды. — Для чего она? — лениво растягивая буквы спросил омега. — Чтобы сбить температуру. Надеюсь, ни мне, ни тебе это не понадобится, но лучше перестраховаться, — не отрываясь от своего занятия ответил альфа. Младший промычал. Он поглаживал плотный живот. В последние пару часов приступами накатывает тянущая боль, нервируя омегу. Добегался, блин, по сугробам. Намджуну не говорит, всё думает, что боль пройдёт. Когда он чувствует первый резкий спазм, понимает — не пройдёт. Намджун оборачивается на шипение. Чимин скорчился на боку, обхватив небольшой живот руками. Альфа подрывается к нему. — Что такое? Чимин, испытывая какой-то непонятный стыд, всё же рассказывает про боль и произошедший сейчас спазм. Намджун хмурится. Омега, видя это, медленно начинает тревожиться сильнее. — Ещё ведь рано, да? Он не должен родиться так рано. Прошло где-то пять месяцев всего лишь, — от ужаса осознания начинают наворачиваться слезы. — Тише. Не паникуй раньше времени, — а у самого такой раздрай в голове, но он пытается успокоиться, не пугать Чимина ещё больше. Спазм повторился. — Снова! — мычит от боли. Та лишь усиливается. Альфа кивает, начиная считать. Не проходит пяти минут, как у Чимина постепенно начинается истерика. Появилась кровь. Это были самые ужасные часы в жизни Намджуна. Когда отошли воды, надежды уже не осталось. Чимин в полубредовом состоянии от боли и паники метался, стеная, по постели. Намджуну пришлось удерживать его, чтобы тот случайно не покалечился. Омега, к моменту, как появился ребëнок лежал уже бессознания. Намджун же не мог поверить в то, что он держал на своих руках. Полуобращённый в волка, с кривыми задними лапами, вытянутой, словно морда, человеческой головой, со странными, будто бы недоразвитыми человеческими ушами и двумя отростками на голове, похожими на волчьи уши. Альфа с трудом сдержал тошноту. Существо не дышало, не двигалось. Оно будто бы уже было мертво какое-то время. Поняв это, он, не успевая обдумать, заматывает нечто вместе с последом в ткань, укладывая боязно рядом со стопкой дров, чтобы, если Чимин очнётся, он не видел это. В голове полнейший вакуум, тело движется само по себе. Ополоснув руки, Намджун пытался привести омегу в чувства. Нужно было понять его состояние. Чимин смог лишь приоткрыть глаза, снова отключаясь. Жара не было. Не добившись желаемого, альфа, в растерянности не зная, за что хвататься первым, решил убрать грязные ткани и шкуры, обтер Чимина, немного передвигая его к другому краю постели. Переодев его и оставив отдыхать, он вернулся к свертку. Ему страшно было думать об этом, разворачивать и снова смотреть. Действовал на голых инстинктах. Не распахивая ткань, подхватил практически невесомое тельце и лопату, вышел на улицу, плотно прикрывая дверь. В каком-то трансе он брёл через сугробы не зная куда и как далеко. В груди разрывалось сердце от осознания, что он собрался делать. Их дитя мертво. Не волк, не человек, будто полуобращённый ещё в утробе. Но разве так бывает? Слезы застилают глаза, идти становится сложнее. На дрожащей левой руке всё ещё лежит закутанный свёрток. Остановившись, Намджун укладывает его бережно на ближайший сугроб. «Это не нужно» — думает он, но всё ещё осторожно, почти ласково поглаживает свёрток своей огромной ладонью, что закрывает в раз половину бездыханного тельца. Хватается двумя руками за лопату, пытаясь унять дрожь (не от холода), начинает копать снег. Доходит до мерзлой, твёрдой, словно застывшая глина, земли, разбивает её лопатой. Тяжело, но чем глубже он копает, тем легче даётся земля. Слезы всё ещё холодят щеки. Выкопав достаточно глубокую яму, он, содрогаясь, тянется к оставленному в стороне свёртку, подносит ближе к груди. Осмеливается приподнять немного ткань. Поглядев пару секунд на лицо (морду?), снова накрывает его, жмуря глаза. Это похоже на страшный сон, самый настоящий кошмар, в котором слишком яркие и реальные ощущения. Как когда ты просыпаешься в слезах среди ночи. Только вот он не спит, а чёрное горе и скорбь душат его, пережимая кровавыми руками горло. Оставляет невесомый поцелуй на ткани, читает молитву Матери-Волчице. Молит забрать их сына и даровать ему жизнь вновь, настоящую, долгую. — Прости меня, прости, — в полу бреду шепчет. Всё с той же аккуратностью укладывает тельце на дно могилы, стараясь не медлить, начинает закапывать. Его ждёт Чимин. Живой, уставший и измотанный. Намджун надеется, что тот всё ещё не очнулся. Сровняв с землёй, уже ладонями делает небольшую насыпь. Сидит на коленях ещё какое-то время у свежей могилы, собираясь с силами и мыслями. Ноги будто срослись с землёй. Он должен идти. Нужно позаботиться о Чимине. Не помнит, как добредает до дома, из-за белого снега картинка в памяти ещё более смазанная. В доме тихо. Чимин, хмуря брови, продолжает спать. Мужчина ополаскивает руки в кадке, переодевает омегу и отмывает остатки крови, начинает приводить в порядок комнату; лишь бы занять чем-то руки, мысли. Его пугает собственное спокойствие, он ждёт, знает, что сорвётся. В конце концов, стирает (пытается) грязные простыни. Чимин не просыпается. Ким проверяет его время от времени, жара нет. Провозившись за стиркой несколько часов, присаживается на пол у постели. Смотрит на мужа, и в голове снова мелькает их дитя; жмурится, упираясь на сложенные на краю кровати руки, будто спрятаться пытается. Как рассказать о случившемся? Справится ли Чимин? Сон всё же одолевает его утомившееся сознание.

***

Ему плохо. Всё тело болит, ломит, конечности кажутся неподъёмными, словно сделанными из железа. В полубредовых снах какие-то ужасные, отвратительные образы, от которых он с трудом очнулся. Зрение нечёткое, он пытается вспомнить последние события. Воспоминания резко ударяют осознанием, омега подрывается, пытается взглядом найти что-то, где мог бы быть ребёнок. Он родил. Помнит, как долго, мучительно пытался разродиться. Лишь краем сознания (он даже не уверен, реальность ли это или всё же ему приснилось), он помнит, как Намджун держал кого-то на руках. Альфа, разбуженный совсем не тихим копошением, смотрит красными от недосыпа и слез глазами, начинает подниматься на кровать. Чимин, словно не в себе, всё ещё ищет глазами дитя, не понимает (не хочет даже мысли допустить), что случилось. Почему так тихо? Он спит? Почему не рядом, почему Намджун сидит вместе с ним, если надо присматривать за малышом? Где он? — Он мëртв, Чимин, — видимо, всё эти вопросы он задал вслух. Нет, нет, нет. Что он такое говорит? — Он умер, Чимин. Родился мёртвым. Альфа крепко удерживает вырывающегося мужа, у того начинается истерика, его колотит. Чимин не слышит себя, с трудом понимает, что ему говорит Джун. Кажется, Чимин кричит. Намджун крепко сжимает его в объятиях, фиксирует руки. Покачивается вместе с ним из стороны в сторону, не просит остановиться, не просит перестать лить слезы. Позволяет выплеснуть горе, пережить их безмерную трагедию; стойко сносит все удары, которые в порывах гнева и отчаяния наносит слабо омега. Кричит, даже кусает пару раз, чтобы наконец отпустил. Он не верит, он должен найти, он должен сам убедиться. — Чимин, прости меня, прости, я уже… Уже похоронил его. Он замирает. Собственный голос в голове замолкает, поражённый. Расслабляется в чужих руках, только из неморгающих глаз слезы всё так же продолжают беспрерывно течь. Прикосновения старшего заземляют, но недостаточно. Чувствуется привкус крови во рту, понимает, что прикусил губу и сильно хочет пить. Еле ворочает онемевшим в миг языком, прося воды. Намджун осторожно размыкает свои поистине медвежьи объятия, подрывается к ведру с питьевой водой. Поит самостоятельно мужа, потому что руки у того такие слабые, что даже кружку удержать не получается. Старший не знает, как долго они просидели тогда, раздавленные случившемся. Он будто физически начал ощущать душевную боль, колющую прямо в сердце. Чимин же не двигался, выглядя как призрак, пустая бездушная оболочка. И молчал. Больше не было криков. Он немо смотрел куда-то в пустоту, а слезы тихо продолжали течь по его лицу. Сил на то, чтобы собрать себя, не было совершенно.

***

Два месяца они прожили словно в аду. Чимин закрылся в себе настолько, что даже омежий запах полностью пропал. Первые недели он практически не двигался, заживо разлагаясь в старом домишке. Намджун же, не вынося давящей атмосферы, уходил в лес, где мог подолгу выть, оплакивая утрату. Они сильно отдалились, хотя и на остатках сознания всё ещё пытались держаться друг за друга. Но Чимин не слышал, а у Намджуна опускались руки. Он тоже жаждал поддержки. Мысль о том, что он должен быть сильным выматывала, альфа желал чуть-чуть сбросить отвественность со своих плеч. Он устал. Просто бесконечно устал. Они поругались. Это была их первая настолько крупная ссора, с криками, обвинениями, слезами. Очередной разговор стал спусковым механизмом для выхода скопившихся эмоций. Намджун устал видеть пустые глаза Чимина, упëршего взгляд в одну точку на стене. Ему тоже больно, он чувствует боль омеги, как свою. И мысли эти навязчивые: я не могу ему помочь, он не слышит, он не вернётся. Самому не легче — за этот короткий срок он успел полюбить ребёнка, и боль от его утраты будто сжигает душу. Постоянно быть опорой кому-то невозможно, ему бы сейчас самому хотелось расплакаться и вывернуть душу наизнанку, показать, как он слаб и немощен. Чимин ни жив, ни мёртв. Он не смог. Не уберёг. Не сохранил. Не спас. Эта маленькая жизнь умерла из-за него. Свинцовая, отправляющая всё его существо вина не даёт думать о чём-то другом. На альфу смотреть боится, от взгляда в глаза уворачивается. Страх, что его ненавидят, винят в смерти их ребёнка поглотил его целиком. Каждый раз, когда альфа возвращается домой поздно — первые напряжённые секунды жужжащие мысли так и твердят: бросит-бросит-бросит. Оставит тебя, уйдёт, вернётся в родной дом, к родителям, которые были правы. Без альфы Чимин не находит себе места, крутясь у двери и прислушиваясь к звукам за ней. И нет того состояния покоя, в котором он жил первые месяцы здесь; по ощущениям мозг вообще забыл, что такое «спокойствие». Он боялся, что однажды альфа оставит его, и омега точно загнётся в своей боли. Не выдерживая потока навязчивых мыслей, он первым завёл разговор об уходе альфы. «Ты можешь уйти, вернуться в родной дом, к семье» — кажется, что-то такое он сказал. «Мой дом здесь, рядом с тобой, а ты и есть моя семья. Куда ты выгоняешь меня?» — устало и преданно отвечал альфа. «Нет у нас больше семьи» — вот что стало точкой невозврата. Ссора разгорелась по щелчку пальцев. Измотанные эмоциями и состоянием друг друга, они отпустили вожжи самоконтроля. Намджун вылетел из дома, толкнув хлипкую старую дверь с такой силой, что та слетела с петель. Злость мешала думать, желание сбежать от очередного безрезультатного разговора, от разочарования, от обиды было столь сильным, что животные инстинкты взяли вверх. Обратившись в волка, альфа кинулся в глубину леса, игнорируя крик Чимина за спиной с просьбой остановиться. Омега со слезами на глазах смотрел, как серый волк исчезает среди белых сугробов, не в силах встать с земли, обратиться и отправиться следом, пока метель не замела следы. Рыдания душили его, горло сводило спазмом. Становилось ещё страшнее от невозможности нормально дышать. Голова кружилась, в глазах темнело — тело стало крениться вбок. Чимин упал в пушистый холодный снег, всё ещё пытаясь продышаться, глотнуть больше воздуха. Лихорадочные мысли бегали в голове, пугая только больше, из-за чего сердце билось сильнее, а в ушах шумело. «Дурак, дурак дуракдурак». Что он наделал? Если он больше не вернётся? Если и правда ушёл навсегда, устав от…всего? Новый приступ истерики накрывает омегу, не успевшего прийти в себя. Тот сгребает отчаянно снег, разрывает ворот рубахи, словно это поможет дышать. Накатывает тошнота. Его вырывает желчью, а грудь разрывает кашель. Вытирая лицо рукавом порваной рубашки, омега переворачивается с бока на спину, закрывая глаза. Он уже может дышать, но голова ещё кружится, а перед глазами всё смешивается в кашу, из-за чего веки прикрываются. Чимин не знает, сколько пролежал так на снегу перед их старенькой хижиной с теперь уже вырванной дверью, лужицей рвоты и клочьями ткани. Кое-как поднявшись, он плетётся в темноту дома, пока окончательно не замёрз. Пальцы на ногах уже не чувствует. В мыслях базовые шаги: встать, дойти до дома, подбросить дров в печь, поднять дверь — самому починить не получится, но хотя бы прислонить её к косяку он попытается. В груди какая-то непонятная тяжесть, будто сдавливающая сердце. Дыхание затруднено. Пальцы не слушаются, и сил в руках будто и нет совсем. А снег всё сильнее метёт, снежинки в дом залетают с ветром, отчего там теплее не становится. Кажется, Чимину теперь нигде тепла не найти. Богиня, какой же он идиот. Омега так жалеет о своих словах, жалеет, что наговорил в порыве эмоций. Ему снова хочется забиться в истерике, снова слезы бегут из глаз, затуманивая зрение. Дурацкая дверь не поддаётся. Хочется упасть на снег (снова), сидеть и рыдать (опять). Он только на это и способен. Намджун делал практически всё, из-за его усилий они выжили. Чимин всё испортил. Наконец разобравшись с дверью он грохнулся на пол, прямо у стены и разрыдался. Плакса. Трус. Глупый ребёнок.

***

Намджун бежал всё дальше и дальше, не видя перед собой ничего. Лапы гудят от усталости. В ушах звенит молящий голос любимого, просящий остаться, а сердце рвёт обида и злость. На Чимина? На себя? Он не понимает. Так запутался во всём этом. Он хотел, чтобы они поговорили. Он думал, что это поможет им справиться. И чёртовы эмоции взяли верх, увели разговор совсем в другую сторону. Ему надо успокоиться. Он не может перестать злиться — на себя и на Чимина — если так продолжится, ничего доброго не выйдет. Они достаточно пробыли наедине со своими мыслями, додумали друг за друга, а чувства всё копились и копились. С другой стороны — волнение за оставленного омегу потихоньку начинает пробираться в голову. Волк дёрнулся, отряхнул шерсть от налипнувшего снега. Замедлевшись, подошёл к старому кедру, привалился в ложбинке у корней. Закапывается мордой в снег. Надо передохнуть.

***

Под вечер Чимин более-менее пришёл в себя. Разом вырвавшиеся эмоции опустошили его, и наконец-то в голове была блаженная пустота. Не оглушающая, а та, которая будто бы примиряет тебя с самим собой. В животе голодно урчит, а во рту сухо после нескольких часов истерики. Губы болят — до крови раскусал их, ранки стянулись, от слез их щипет. Кости ломит, мышцы ноют. Состояние дряхлого пня. Поняв, что воды в доме нет, и нужно идти на озеро, Чимин заскулил. Он сомневался, что его тело способно на какие-то нагрузки сейчас, помимо базовых функций. Но в то же время пить хотелось жутко, а глотать снег не было желания. Взяв топорик и ведро, омега застопорился у сломанной двери. В итоге просто пихнув её ногой, отчего та вновь оказалось лежащей на снегу, Чимин ушёл на озеро. Идти было не так далеко, и, к счастью, снег на протоптанной оборотнями ранее тропинке уже прилично подтаял, отчего не приходилось перебираться через рыхлые сугробы. У озера открывался невероятный вид — каждый раз у Чимина захватывало дух, однако не сегодня. Окружённый мохнатыми елями островок спокойствия в бесконечном цикле жизни. Ступая на берег, кажется, будто звуки затихают. Слышно только своё дыхание, хрустящие под ногами снежинки. И в голове всё так же тихо. Задумавшись, Чимин не заметил, как ступил на лёд, пройдя достаточно далеко. Решив вернуться поближе к земле, сделал шаг. В этот же момент омега почувствовал чужой взгляд — на берегу стоял серый волк. — Джуни, — шёпотом. Всё-таки вернулся. Хрусть. Из-под ноги пробежала крупная трещина. Идиот. Зачем ушёл так далеко? Волк встрепенулся, медленно приближаясь ко льду. — Не иди сюда! Всё нормально, — Чимин прикрикнул на альфу. Тот оскалился в ответ, но остался стоять на месте. Омега потихоньку пытается сместить вес на другую ногу, но слышится ещё один треск. Намджун, тем временем, пока сосредоточенный Чимин не видит, крадётся уже по льду у берега. Младший, на секунду поддавшись страху, оборачивается на альфу. Тот подбирается всё ближе. — Если ты подойдешь ещё ближе, лёд не выдержит, — слегка подрагивая от напряжения произносит омега. Ему страшно. Он не умеет плавать, а искупаться в ледяной воде, без возможности выплыть не звучит привлекательно. Постояв ещё какое-то время, Чимин пытается сделать ещё один шаг, аккуратно скользя правой ногой. Треска не следует, и новых разломов вроде не видно. — Видишь, всё под контролем. Я справлюсь. Чимин устало изгибает губы в улыбке, неловкой, извиняющейся. Хорошо, что Намджун здесь. Его присутствие придаёт ему спокойствия. И облегчение. Камень с души упал. Он медленно начинает переступать, скользя по льду. Шаг, ещё шаг. Снова треск. Волк опять напрягся, не пытаясь подойти к омеге, замер в прыжке. Треск. Плеск воды. Чимин даже не понял, что произошло. Вот он всё ещё стоит на льду, под его ногами трещины расползаются, а вот он чувствует ногами ледяную воду, секунда — и его отбрасывает в сторону к мелководью. В груди дыхание от удара мощных лап спëрло. Резко подрывается, направляя взгляд к месту разлома льда. Сердце перехватывает. Намджун, всё ещё в виде волка, пытается выкарабкаться на лёд. Тот ломается, корябает острыми углами лапы до крови. Чимин в ужасе ползёт на животе к нему, затормаживая, чтобы стянуть с себя шарф, пытаясь докинуть его к альфе, чтобы тот зацепился зубами за него. После нескольких безуспешных попыток, омега подползает ближе, ругая в сердцах глупого волка. Со слезами на глазах он видит, как Намджун из последних сил цепляется за кончик шарфа, обвисая на нём камнем. Младший тянет его изо всех сил, аккуратно вытаскивая на лёд, затем до берега тащит. Уже на земле кидается обнять волка, пытается отогреть немного. Намджун лижет лицо, солоноватое от слез. Он испугался за Чимина. Рефлексы сработали быстрее, чем мозг успел обработать увиденную картинку и хруст проваливающегося льда. — Дурак… Намджун, — Чимину неистово хочется разреветься. Он сдерживает себя как может, но слезы непроизвольно катятся из глаз. Волк перестаёт облизываться, дыхание его замедляется. Лучше бы это был Чимин. Омега волочит бессознательное тело к дому, всё по той же тропке. Намджун тяжёлый, но Чимин не хочет останавливаться, желая быстрее согреть его. Хоть у альфы и крепкое здоровье, но купание в ледяной воде ему пользы не принесёт. Затащив кое-как волка дом, Чимин стелит пару шкур прямо у печки, перетаскивая туда Намджуна. В доме холодно, так как сломанная дверь всё это время валялась на земле перед входом. Чимин снова корячится, пытаясь установить её обратно. Расправившись с дверью, он склоняется над тяжело дышащим зверем. — Джуни, — обхватывая волчью морду, слегка поглаживает по носу, — проснись, тебе надо обратиться в человека. Волк с трудом приоткрывает глаза, мотнув головой. — Альфа. Ты должен обратиться, Намджун, черт тебя подери. Если ты заболеешь, я не смогу тебе помочь в волчьем облике. Волк рыкнул, приподнялся на подгибающихся лапах, обращаясь в человека. Снова валится без сил на шкуры. Чимин, не сдержавшись, обнимает горячее тело. Касается губами лба, понимая, что температура зашкаливает. Он решает перетащить альфу на постель, а потом подрывается к коробу с травами. Ищет необходимое, понимает, что воды так и не принёс. Уже в потёмках бежит до озёра, но не заходит далеко, действуя осторожнее. Также быстро возвращается обратно, кипитит воду. Заваривает травы, как учил его муж, остужает слегка и поит старшего. И ждёт. Всю ночь возится, отпаивает Намджуна, и заснуть не может. Сидит у кровати, глаз не сводит с альфы, смотрит, как грудь быстро вздымается, как пот выступает. Им страх отупляющий вместе с желанием спасти наравне завладевают. Странное состояние. Засыпая на несколько минут, в голове лишь слова забытых молитв, обращенных к Богине. Омега умоляет её не забирать Намджуна. Уже забрала одного, не мучай никого больше. Так проходит ещё три ночи. Чимин выматывается совсем, переживания загрызли его. Кажется, что он становится ещё меньше, а синяки под глазами — больше. Вздрагивает от каждого шороха со стороны альфы, почти не ест. И снова вина одолевает, и мысли эти… Бесполезный, никчемный. Всё из-за него. Чимин в жизни никогда себя так не ненавидел, как в последние недели. Чувствет себя жалким ничтожеством, из-за которого другие страдают. Он не может справиться с этими мыслями, что наводняют его голову чёрной липкой мерзостью. Отвращение и ненависть к себе погребают под собой, будто снежная лавина.

***

— Давай уйдём. Чимин сидит на полу, прислонившись спиной к кровате, Намджун, обернувшийся в волка, положил морду на сложенные по-турецки ноги омеги. Ластится под руку, выпрашивая нежностей. Он обратился в волка на четвёртые сутки, сразу как очнулся, и жар спал. После этого в человека так и не обратился. Вероятно, думает Чимин, так тело и душа борются с пошатнувшимся здоровьем. Омега и сам рад бы обратиться в волка, пожить без жужжащих мыслей денёк, пару часов, пару минут. Перестать думать, услышать тишину. Ему даже во сне не даёт покоя его голова: подкидывает ужасные сюрреалистичные сюжеты с примесью настоящих событий. Оттого он просыпается каждую ночь по десять раз, выматываясь ещё больше. Однако своего волка Чимин не чувствует — тот перестал ощущаться приблизительно с начала беременности. Не может до него дозваться, а все попытки перекинуться ничем не оборачиваются. Это нервирует ещё больше, добавляет поводов для извечного беспокойства. Мало ему нервы потрепало. — Хочу к морю. Ты рассказывал мне в детстве про него, помнишь? Хочу увидеть это вживую. Что думаешь? Намджун бодает его в подбородок, лижется. Видимо, согласен. Наверное, ему и самому хотелось бы сменить обстановку. Здесь они испытали и радость, и горе в полной мере. После того одностороннего диалога, омега начинает потихоньку собирать вещи; Намджун притаскивает мяса с охоты. Практически накануне дня отбытия, альфа оборачивается обратно, с дикой животной искрой в глазах — остатки волчьего сознания. Обнимает Чимина, и они долго нежаться на их маленькой постели, разделяя нужный им обоим разговор. — Я так испугался за тебя, думал только о том, как бы ты не провалился под лёд. Представил, что если бы с тобой что-то случилось, я бы не вынес. Так испугался, что… Кинулся на каких-то инстинктах, — шепчет куда-то в макушку омеги. Чимин обнимает крепче, не знает, как свою любовь, благодарность высказать. — Всё обошлось, Джуни. Я тоже не лучше, зашёл так далеко на лёд, а ведь уже весна, я совсем не думал об этом. Мысли вообще не о том, — запинается, — думал, как ты там, переживал, что… Что всë так вышло. Я боялся, что ты бросишь меня после произошедшего. Прости меня. Если бы не мои дурацкие слова… — Нам надо поговорить об этом, — перебивает альфа. Та ссора запустила застоявшиеся, накопившееся за недели молчания эмоции. — То, что случилось с ребёнком — ты не виноват, слышишь? Ни в чем не виноват. Так…так бывает. Наверное, это прозвучит эгоистично, но для меня важнее всего то, что ты живой. В тот момент я боялся и представить другой исход, делал на автомате всё. И я бесконечно люблю тебя. Никогда, никогда я не оставлю тебя одного. Ты самый замечательный омега в моих глазах, — лёгкий поцелуй в лоб. Чимин на грани слез (снова), альфа сцеловывает пару скатившихся капель. — Мне было тяжело видеть тебя таким разбитым, я действительно устал, мне тоже хотелось иметь возможность побыть слабым. Мы оба наделали делов своим молчанием. — Я тебя не заслуживаю, — полузадушено. Потому что сдерживать слезы не получается. — Не правда, не смей больше думать о таком. Чимин, будто не слыша, продолжает. — Я не могу не винить себя, я каждый день думаю о нём. Я не справился с тем, чтобы подарить жизнь нашему ребёнку. Я подвёл тебя, я не был достаточно внимателен, чтобы разделить общую беду, забыл про тебя. Прости, прости. — Чимин, послушай, внимательно выслушай меня. Ты. Не виноват. Пусть у нас никогда не будет щенков, я буду тебя любить. Даже если ты поправишься и наберешь вес, даже если побреешься налысо или отрастишь длинные волосы, даже когда мы постареем, покроемся морщинами, я буду тебя любить. Ты достоин не только моей любви, ты достоин всего мира. Чимин кивает часто, ныкаясь куда-то в шею старшего. Ему больно, эмоции разрывают, не дают нормально продышаться. — Я тоже… Всё, что ты сказал, я тоже так люблю тебя. Улыбка появляется на лице Намджуна. Она тёплая, с нежными ямочками. Он стискивает талию омеги, переворачивается на спину, укладывая мужа на себя. Лежат так долго, прислушиваются к чужому дыханию, мерным покачиваниям грудной клетки, сердцебиению. — Джуни. — М? — сонно. Чимин выпрямляется, усаживаясь на бёдрах альфы. Смотрит как-то решительно, вздыхает. — Ты прекрасный альфа, Намджун, — тот задерживает дыхание, — все те, кто называл тебя слабаком, нихрена не понимают. Твои недостатки в их глазах — твои главные преимущества. Альфы тоже чувствуют, вы тоже имеете право на слезы и слабость. Ты имеешь. Я тоже хочу быть твоей опорой, какой ты служишь для меня. Ты не обязан нести ответственность в одиночку. Сколько раз за сегодня его сердце замирало? Сколько раз в голове проносились мысли, преисполненные любви к этому человеку? Благодарности? — Спасибо. Мне не хватало этих слов, я думаю, — переплетая руки, произносит альфа. Собирается с мыслями, желая тоже, наконец-таки, разделить давящие эмоции. И всё равно сложно собрать слова в кучу. Может быть от растерянности, может быть всё ещё неловко (а это так, ему с детства долбили в мозг, что альфы должны всегда оставаться невозмутимыми и стойкими). — Я тоже испугался, — начинает он несмело, — когда тебе стало плохо, я расстерялся, черт, да я же ничего не знаю о родах и всём прочем. В такие дела лекарь меня посвятить не успел, к сожалению, — невольно погружаясь в какую-то ностальгию по своему учителю, произносит альфа, — но когда я увидел его, мне… Черт возьми, Чимин, клянусь, я ужаснулся, — косится на омегу, ожидая негативной реакции или укора во взгляде, мол, это же наш ребёнок. Тот просто смотрит в ответ, молчит, кивает разве что на слова. — Держал его на руках и истерично думал, что делать. Он был мёртвым, а ты живым, и тобой я дорожил сильнее. Прости, что не дал тебе увидеть его, прости, что похоронил без тебя. Я знаю, что ты его любил, и несмотря на то, каким он был, ты хотел бы попрощаться. Прости. Чимин, поджав губы, кивает. Когда он очнулся и Намджун рассказал ему о случившемся, Чимин был страшно зол, обида накрыла с головой. По прошествии месяца тех ярких агрессивных эмоций уже не осталось. — Хоть я и злился на тебя, — слегка заминаясь отвечает, — но я думаю, ты поступил верно. На самом деле я успел, до того, как отключился, краем глаза я видел его. Неточно и размыто, зрение плыло чертовски сильно. Однако этого хватило. Не помню, что чувствовал тогда, но я сейчас испытываю, эм, облегчение наверное? не знаю. Кажется, что если бы рассмотрел, подержал на руках — расстаться было бы ещё сложнее. Спасибо, — тихо добавляет в конце, устало улыбаясь. Они говорили ещё довольно долго, пока, уже ближе к рассвету, уставшие и опустошённые не уснули. Этот день их окончательно измотал, но принёс долгожданный мир.

***

И вновь их жизнь сосредоточилась на дороге. Они ушли из той ветхой хижины, оставляя там часть себя и своей жизни. Имея слишком размытую цель — отыскать море, они путешествовали неделями. Намджун знал, по рассказам старых волков из селения, что на юго-востоке, за горами, было море. Предания о нём передавались из поколения в поколение, потому что считалось, что их предки пришли с той стороны. Они не побоялись и вернулись туда, где когда-то начался путь первых оборотней. Море. Вот оно какое. Огромное, с тёмными водами, которые набегают на берег пенными волнами. Здесь довольно ветренно, но Чимин со странной смесью опустошения и спокойствия подставляет своë лицо чуть тёплому ветру, жмурится. Кутается сильнее в кофту, ежится то-ли от ветра, то-ли от собственных мыслей. Мог ли он представить когда-то, что увидит море? Что обойдёт священные горы, и окажется на этом песчаном берегу, полном выброшеных бурых водорослей? Намджун сидит на одном из больших камней дальше от берега, будто боясь подойти к большой воде. Чимин на секунду оборачивается; Джун смотрит не отрывно на море, малиновое небо с тëмнеющими тучами, далёкий горизонт. Графитовые скалы с желто-зеленой травой нависают над пляжем. В их доме, оставленном далеко в лесу, жизнь была другой, ощущалась иначе. Там был маленький мир, за пределы которого они не выходили, наслаждаясь тихим покоем. Здесь — огромный бескрайний простор, где вечная борьба, вечный ветер, дующий прямо в лицо, вечные волны, то большие, то маленькие. Угрюмые скалы и сухенькая трава. Будто именно сейчас они дошли туда, где должны были оказаться. Словно места им больше нет нигде, кроме этого пустынного берега. Он глубоко вдыхает морской воздух, свежий и прохладный. Ему кажется, что сердцу хочется кричать. Хочется прикоснуться к солёной и щиплющей кожу воде, разуться и почувствовать мокрый песок под ногами, накатывающие волны. И он разувается, смелее идёт к воде. Пляж всё так же наполнен тишиной, в ушах слышно лишь шорох и гудение ветра. Шаг становится всё твёрже, быстрее. Он почти бежит на встречу этому необъятному, неприветливому серому мору. И наконец-то чувствует: холодную воду, мягкий рассыпчатый песок, мелкие камушки и ракушки, пену, оседающую на щиколотках. Приятно. Намджун смотрит издалека на омегу, слегка прикрыв слезящиеся от ветра глаза и уткнувшись в сложенные на коленях руки. Алый, будто огненный, закат восхищает, притягивает взгляд. Он не решается подойти ближе, его пугает такое количество воды, необъятность моря и его темнота. Груз эмоций от всего пережитого ими перестаёт давить на плечи, в голове становится удивительно пусто. Будто это место забирает всё извне, вся жизнь остаётся за пределами песчанного берега и моря. Они просидели здесь до самого захода Солнца, пока то окончательно не скрылось за горизонтом.

***

Вернувшись к месту, где они решили остановиться на ночлег, Намджун развёл огонь, пока Чимин пытался устроить им более менее удобное лежбище. Всё-таки человеку спать на холодной земле не так комфортно, как волку. В безмолвной тишине, всё ещё чувствовалось умиротворение, одновременно с медленно назревающим вопросом, что же делать дальше. Закончив с импровизированной постелью, омега взялся освежевать тушку кролика, чтобы помочь альфе и сократить время готовки. Есть, как оказалось, хотелось дико. Молчание решился прервать Чимин. — Что мы будем делать дальше? — прозвучало слегка хрипло. Намджун дёрнулся от неожиданности, сильно рубанув ножом по второй туше. Замер. Он не может сказать, что не думал о том, как они станут жить после того спонтанного решения уйти из своей старой хижины. — Я бы хотел уверить тебя, мол знаю, что нам делать, но это не так, — всё-таки решается на признание альфа. Чимин чуть удивлённо смотрит на него, отвлекаясь от работы. Подсаживается вплотную к вновь увлечённого кроликом старшему, внезапно любовно бодая его головой в плечо. — Эй, Джуни, всё в порядке. В конце концов, мы всегда можем вернуться назад, — его голос даже не дрогнул от этих слов, хотя в глубине души он не желал возвращаться туда. То место переполненно воспоминаниями об их самых трудных днях, пока он не готов вновь столкнуться с ними наяву. Но и скитаться он не хочет. Не спустя несколько месяцев постоянного движения. Желание снова обрести место, куда можно вернуться в поисках спокойствия, прочно осело в его сердце. — Мне нравится море, но сердце зовёт обратно в лес, поближе к горам, — альфа поворачивает голову, утыкается в мягкие волосы мужа, слегка прикрывая веки. — Я пойду куда угодно вместе тобой, — заглядывая в глаза, шепчет омега. Намджун с благодарностью целует его со всей любовью. Они снова возвращаются к ужину, расслабившись и проникшись атмосферой уюта. Уже ночью, когда они готовились ко сну, и Чимин пытался удобнее лечь, скрывшись от холода под тёплым боком волка, к нему пришла некоторая мысль. Поудобнее устроившись и обняв мохнатый и тёплый бок альфы, он решается озвучь своё предложение. — Я тут подумал, — осекается на секунду, — мы можем попытаться найти горное поселение, ну знаешь, в котором живут волки с белым мехом? — волк заинтересовано приподнимает морду. Он помнит рассказы одного старого оборотня, который верил, что в священных горах было волчье поселение. — Вдруг это правда? — Чимин смотрит волку в глаза, и смущается своей затее ещё больше. — В конце концов, нам некуда идти, не считая старого дома, а по пути мы можем наткнуться на чьë-нибудь поселение, и может быть нас там примут? Я бы хотел этого. Я немного устал скитаться. Намджун обращается в человека, крепко обнимая омегу в объятиях. Он понимает его, их желания найти наконец пристанище совпадают. — Тогда отправимся вновь в леса, в горный край. Может, это немного наивно, но давай попробуем. В конце концов, одна наивная идея уже стала реальной, и мы отыскали море. Чимин улыбается вновь нежно и благодарно, целуя альфу в уголок губ. Душу Намджуна греет эта улыбка, но в то же время она болит от того, как давно мужчина её не видел. Они спали необычайно мирно в этом месте, будто их сны и покой действительно оберегала Богиня, позволившая наконец-то отпустить свои тревоги. Около недели они провели у моря, собираясь с силами вновь вернуться в горы, в леса. Погода выдалась довольно тёплой и совсем без дождей, даже ночи выдавались совсем не холодными. Они много говорили. Много молчали. В этом месте, спустя пережитое горе, они, в конце концов, вновь почувствовали жизнь. Их обоих не покидала мысль, будто они добрались до святыни Матери. Здесь не было ритуальных ограждений или жертвенников. Здесь не было других оборотней. Это место казалось совершенно нетронутым, пока однажды Намджун случайно не обнаружил рисунки и выбитые изображения на плоской стороне каменного выступа на пляже. Чимин увидел в них человекоподобных существ, будто бы проводивших какой-то обряд вокруг странного изображения. Намджун предположил, что то мог быть идол или статуя, но разобрать, кем же являлось это существо так и не вышло. Они двинулись в путь на рассвете очередного дня, набравшись сил и решимости. — Волками в лесу безопаснее, — Намджун настаивал. Было начало лета, и шанс нарваться на медведицу с медвежатами или самца в гоне был довольно велик, что было бы совершенно не кстати ни в каком обличье. Но шанс выжить в волчьей шкуре был гораздо выше. Хоть Чимин и смог вновь ощутить волка, но обращения стали даваться ему ещё тяжелее, чем до ухода из родного поселения. Ему было так невыносимо больно, что он действительно морально готов провести остаток жизни человеком. Омега понимал все доводы альфы, но снова терпеть эту ломоту в костях, будто их сломали (хотя почему будто) и не вправили, не дали зажить, не был готов. Хоть так они и двигались быстрее, усталость сказывалась сильнее на теле омеги. Словно повышенная скорость регенерации не работала на его теле. Да и самосознание будучи волком у Чимина было крайне рассеяным. Мысли его не слушались, путались в голове, а человеческое сознание туманилось чересчур сильно. Намджун же чувствовал себя одинаково в своей шкуре и человеком, и волком. — Я понимаю всё это, понимаю! Но, пожалуйста, хотя бы пока не доберëмся до чащи, я побуду человеком? — чуть ли не с отчаянием в голосе произнёс омега. Чимин смотрит ему прямо в глаза, словно в душу заглядывает, а внутренний волк ëжится зябко. Можно всё же рискнуть. — Хорошо. Но потом мы продолжим путь волками. Чимин радостно улыбается, словно сбрасывая каменную глыбу с души, и порывисто обнимает альфу. Намджун треплет его каштановые волосы. Они выдвинулись в дорогу следующим утром.

***

Пара проскиталась всё лето, так и не найдя поселений или других таких же бродячих оборотней. По правде, они блуждали без особого ориентира, и наврядли бы смогли вернуться обратно. Волки пробирались сквозь голые деревья всё глубже в лес. И хотя было лишь начало осени, но в этой части леса некоторые деревья стояли уже без листвы, а иголки лиственниц желтели. Серые, коричнево-черные стволы сливались друг с другом, из-за чего у Чимина начинала кружиться голова. Намджун, поддерживая мужа под руку, старался идти не торопливым шагом. Омега испытывал лёгкое недомогание в последние дни, но отгонял мысли о том, с чем оно могло быть связано. Страх сидел в глубине его сердца, всё ещё кровоточащего после потери. Намджун наслаждался их путешествием. Его тянуло к природе всю жизнь, и вот сейчас, когда они словно дикие бродят несколько месяцев по свету, он чувствует наконец-то, как его мысли приходят в порядок. Хотя кочевать всю оставшуюся жизнь он бы не хотел, ему достаточно того, что они пережили за последний год. Кажется, что только недавно они покинули родные места, но теперь они за несколько сотен километров отсюда. Даже пожелай они вдруг вернуться… Наврядли уже смогут отыскать дорогу обратно. Они привыкли молчать друг с другом ещё будучи детьми, но сейчас это молчание ощущается как дом. Как родное место, где не надо быть в постоянном напряжении. Поднимаясь по слегка крутому склону холма, Намджун внезапно слышит звуки шагов, волчьих шагов. Чимин замирает, искоса глядя на альфу. Тоже слышит. Они ни раз встречали диких волков, но те в основном обходят стороной оборотней, не пытаясь приблизиться. Сейчас же за ними явно наблюдают, подбираясь ближе. Неужели другие оборотни?.. Видимо, поняв, что их раскрыли, следившие за ними волки перестали пытаться быть скрытными. Быстро оценивая обстановку, Намджун понимает, что их берут в кольцо, но всё равно пихает Чимина себе за спину, когда навстречу ему выходит вожак. Крупный волк, с тёмно-серым окрасом, явно чувствует себя хозяином положения. Видимо, путники близко подошли к их территории. Да и с чего бы стае волков, взрослых альф, опасаться двоих оборотней? Чимин сзади слегка тянет его за жилетку, предупреждает. Хруст. Намджун резко поворачивает голову в сторону звука, видя в шести метрах от себя невысокого омегу, в странной треугольной накидке и босого. Руки, ноги, шея — всё обвешано и оплетено лентами-ремешками, бусами и браслетами. Поняв, что его тоже засекли, паренёк вскидывает руки вверх. — Мы не враги вам, — слегка сорвавшимся голосом, но громко произносит омега. В этот момент вожак оборачивается, и, что ж, понятно, почему его волк такой здоровый. Мужчина крепко сложен, высок, с широкими плечами. Не стесняясь наготы и продолжая стоять на месте, он говорит: — В случае, если вы не враги нам, — он не напряжён, всё-так же ощущая численное превосходство. — Ты что, не видишь, остолоп! Тут омега! — перестав опасаться незнакомцев, омега в треугольной накидке подходит к вожаку и что-то шепчет ему. Намджун не старается услышать, его всё ещё напрягает сложившаяся обстановка, хотя и на них пока что никто не нападал в открытую. Нахмурившись, вожак бросил быстрый взгляд на чужаков. Ещё раз перебросившись красноречивыми взглядами с энергичным и нервно ему что-то вдалбливающим омегой, закатывает глаза. — Кто вы? Из какой общины и зачем подошли так близко к чужой территории? Намджун замялся. — Мы не связаны ни с какой общиной и не знали, что на этой территории кто-то обитает. Мы много месяцев не видели других оборотней, — Чимин вышел чуть из-за спины альфы, придерживая незаметно его за рукав. Так спокойнее. Вожак будто бы не слишком доволен ответом, и красноречиво смотрит на стоящего рядом парня. — Сокджин! Мы должны!.. Альфа снова закатывает глаза, выставляя ладонь перед чужим лицом, затыкая. Омега недовольно зыркает на него, но молчит. — Значит, вы сами по себе, бродяжничаете. Нам не нужны чужаки на территории. Омега возмущённо открывает рот, уже собираясь высказаться, но Намджун успевает первым: — Мы покинем ваши земли. Мы ищем пристанище, но не собираемся навязываться. Уйдём, как только вы позволите нам сделать это. Намджун тоже расслабляется слегка. Их не настроены убивать, просто пропустят мимо. Это… Неплохо. Хотя Чимин сильнее него устал от кочёвки и желал бы побыстрее найти место, где можно остановиться. — Хорошо. На том и порешаем. Парень, всё ещё стоявший рядом с вожаком, не выдерживает. — Нет! Они пойдут со мной в общину! Вожак, поджав губы, полностью поворачивается к парню. — Я сказал: нет. — Да! — Нет. — Да! Омега, отвернувшись, подходит быстрым шагом к Намджуну и Чимину, протискиваясь между ними, хватает каждого за руку, начиная подниматься по склону, кричит вожаку, не оборачиваясь: — Я знал, что мы найдём их! Я говорил тебе! Ты не слушаешь меня никогда, а потом всё случается так, как я говорил! Заруби себе на носу: я провидец, тебе бесполезно со мной спорить, Альфа. В шоке оглядываясь на вожака, Намджун видит его ошарашенное лицо. Да, вот так принизить статус вожака на глазах у членов общины… Что ж, а этот парень ему нравится. Чимин напуганно сжимает чужую ладонь, растеряно шагая за этим самоуверенным омегой. Намджун неуверенно смотрит в его напуганные глаза и кивает, мол, не волнуйся. Они всё ещё вместе. Их никто не останавливает, а окружавшие волки расступаются, пропуская провидца и его спутников. Тот решительно тащит двоих оборотней вверх по склону, и будто бы ему совсем не тяжело, хотя Чимин не сказал бы на первый взгляд, что в нём столько силы. Параллельно тот что-то бухтит себе под нос (похоже на возмущения из разряда «я всегда прав, а он не слушает и огребает потом от Богини»). Поднявшись на холм и пройдя немного вперед, он наконец-то отпускает их руки, разворачиваясь. — Извините, что я вас так потащил за собой, не сказав ничего. Но я знаю, что вы бы пошли, я видел это. Богиня давно посылала мне видения об омеге с ребёнком под сердцем и его альфой. Это вы, я уверен! И вообще… Чимин опускает голову. Он не хочет думать об этом. Не хочет. Намджун, быстро глянув на поникшего мужа, отводит взгляд. Он догадывался. Как и саи Чимин. Но они оба молчали. — …Как вас зовут, откуда вы? Я Хосок, провидец и лекарь нашей общины. Меня недолюбливает только Сокджин, наш вожак, но остальные просто в восторге. И вас они примут, я уверен. Так должно было случиться. Он замолкает, замечая слегка неловоке молчание. — Ой, простите, я много говорю. Просто чересчур воодушевлен, я так долго ждал вас и гадал, когда же, когда, и вот наконец-то вы нашли нас, и я безмерно счастлив! — он размахивает руками, будто обрисовывая все слова, добавляя им жизни и картинки. Жизнь. От этого омеги так и несёт этой живительной энергией. Совсем не так, как от шаманов в их родном поселении. Взяв себя в руки, альфа решается ответить. — Меня зовут Намджун, это мой муж, Чимин, — тот слегка кивает. — Мы долго путешествуем, и довольно утомились за это время. Если вы позволите нам передохнуть несколько дней в вашей общине, мы будем очень благодарны. Чимин молчаливо кивает вновь. Даже несколько дней в относительной безопасности, среди других оборотней, помогут ему восстановить силы. — Да, да, конечно! Как я уже говорил, вы сможете остаться у нас. В принципе. В целом. Вам не нужно больше идти. Вы пришли туда, куда вас вела Мать, — Хосок расправляет руки в стороны, намекая на необъятные просторы этого леса. Подул тёплый ветерок, поднимая сухие листья. Чимин задерживает дыхание. В сердце что-то замерло после этих слов. Он чувствует, как тёплая рука Намджуна касается его ладони. — Ты очень решительно настроен, Хосок, — устало улыбаясь, говорит альфа, — но решение относительно того, останемся мы или нет, принять сейчас не можем. Как и без разрешения вожака, даже в случае нашего желания присоединиться к вам, он может не позволить нам остаться. Хосок машет рукой, будто отмахивается от мушки. — Сокджину в этот раз придётся послушаться меня. Но ты прав: вы решаете, остаться вам или нет, - омега будто пришёл в себя и больше не выглядит таким взбудораженным. — Что ж, тогда, думаю, мы с большой радостью примем твоё предложение и отправимся в вашу общину. Они направляются в сторону общины, по пути отвечая на вопросы Хосока и рассказыая о своём путешествие, упуская некоторые события.

***

Хосок привёл их к себе домой, решив, что они останутся у него («я, считай, взял за вас ответственность. Да и мне только в радость»). Жители общины, кто с удивлением, кто с интересом, рассматривали их. Хосок здоровался со всеми по пути к дому, его явно любили. Никто из жителей не спросил ничего, будто такие случаи были в порядке вещей. Дом провидца был довольно большим, поскольку тут же он и практиковал в качестве лекаря. Хосок тоже поделился немного своей историей: его родители были лекарями, поэтому и сына они обучали своему делу, не зная, что тот обладает даром общаться с богиней. А когда стали случаться видения и сны, Хосок всё же решил не отказываться от работы лекарем. Его родители умерли, поэтому в доме он живёт один, и места хватит разместить гостей. — Сокджин и другие уже скоро вернутся с охоты. Это действительно воля судьбы, что сегодня я навязался с ними. Обычно меня настойчиво оставляют в поселении. Хосок суетливо накрывал на стол, продолжая рассказывать об общине, о себе, постоянно упоминая свои видения. Он попросил Намджун растопить печь, а Чимина усадил на лавку за стол. Шаман («провидец» — поправлял Хосок. У них в общине таких оборотней называют провидцами) кружил вокруг него, быстро накрывя на стол. Чимин заметил, что омега всё пытался как-то приласкать его, что было слегка странновато. Но Чимин так устал, испытав столько эмоций за день, что у него не было желания думать. Вообще о чем-либо. Параллельно он всё пытался встать и помочь, но Хосок решительно усаживал его обратно. Только они сели за стол, как послышался вой — охотники вернулись. Хосок демонстративно скорчил недовольное лицо, уже представляя, как сейчас Сокджин завалится к нему домой и… — Хосок! — в этот момент дверь распахивается, и на пороге действительно появляется Джин. — Лёгок на помине, — ворчит провидец. — Да-да, можешь поболтать с Намджуном, но Чимина я тебя не отдам. Сокджин немного в ступоре пытается понять, о ком говорит омега, когда всё-таки доходит. — Намджун, значит, — он поворачивается в сторону названного альфы. Тот кивает. — А ты Чимин, — кивает на омегу, который снова лишь молчаливо кивает, — Ясно. Тогда пройдём, нам нужно поговорить. На мгновение сжав ладонь мужа, Намджун отпускает его и направляется на выход. Оставшись наедине, Хосок подсаживается к Чимину, без улыбки и с таким серьёзным выражением лица, что омеге становится тревожно. — Нам тоже нужно поговорить. Чимин не смотрит на него. Он знает, о чем Хосок хочет поговорить, и это наверняка связано с его второй стязëй — лекарством. В последние несколько часов Чимин кажется себе таким жалким и беспомощным, что хочется так же беспомощно разрыдаться. В объятиях своего альфы. Не в чужом доме, в чужой общине. У него дежавю какое-то. — О чем? — пожалуйста, пожалуйста-пожалуйста… — О твоём положении. Чимин мотает головой. Прячет взгляд, потому что знает: стоит только взглянуть в лицо Хосока и он разрыдается. Провидец подкрадывается ближе, обнимая его за плечи одной рукой, второй укладывая голову себе на грудь. — Расскажи мне. Не сразу, но Чимин всё-таки рассказывает, всю историю. О предсказании шаманки, об их первом ребёнке, о том, как они пережили всё остальное. Хосок гладит его по тёмной макушке, перебирает пряди, молчит. Слушает не перебивая и не обращая внимания на чужие беззвучные слезы и долгие паузы. Душа тянется к Хосоку. Чимин думает, что это связано с его даром; доверится этому омеге оказывается слишком просто. Может это какой-то инстинкт? А может это из-за его положения? — Мне очень жаль, Чимин. Могу лишь представить, как ты ощущаешь себя сейчас, — он обхватывает чужое лицо двумя ладонями, смахивая большими пальцами слезы с щёк. — Но в этот раз всё будет по-другому, вы будете не одни, и я сделаю всё возможное, чтобы сохранить ваши жизни. Обещаю. Чимин ему почему-то верит.

***

Намджун идёт за вожаком. Альфы, встречающиеся по пути, косо смотрят на него, но не вмешиваются и разговоры не заводят. Подходя к дому Сокджина, откуда-то сбоку Намджун внезапно замечает несущегося на всех парах щенка. Другой альфа тоже обращает внимание на него. Детëныш со всей дури сигает прямо на вожака, однако тот ловит его, крепко удерживая на месте. Вертлявый малыш начинает облизывать лицо альфы, прикусывать за пальцы, пока Сокджин пытается отпихнуть того от лица. — Тэхён! Сколько раз я просил тебя вести себя не так возбужденно? Я тоже очень рад тебя видеть, но успокойся, пожалуйста. У нас гости. Щенок оборачивается, превращаясь в тощего мальчишку лет пяти, с тëмными волнистыми волосами. — Я слышал, слышал! Уже все говорят, что Хосоки привёл к нам чужаков! Я бежал к нему, но увидел тебя, а ты с каким-то незнакомым дядей, и... — Я понял-понял. Ты должен быть с другими волчатами под присмотром, а не насаться сломя голову по всей деревне, — укоризненно смотрит на ребёнка старший альфа. Намджуну немного неловко, но он терпеливо ожидает, когда на него вновь обратят внимание (на самом деле он хочет побыстрее разобраться со всем и вернутся к Чимину. У него сердце не на месте). Сокджин, угомонив альфочку, вновь обращается к Намджуну: — Это мой сын, Тэхён, — названный широко улыбается, показывая маленькие зубки, — пройдём в дом, там и обсудим ваше пребывание у нас. Дом оказывается довольно просторным. Тэхёна отец отправляет умываться, а старшие альфы проходят на кухню. Обстановка в доме простая и без излишков, и почему-то Намджуну кажется, что пары у вожака нет. — Раз вы всё-таки оказались на нашей территории, то я хотел бы услышать, как именно и в результате каких событий это произошло. И почему вы странствуете одни, нет ли за вами погони. От этого будет зависеть, смогу ли я позволить вам остаться, или же вы покинете деревню как можно скорее. Внезапно Намджун почувствовал облегчение, по крайней мере их не гонят просто так. Надежда, на самом деле, поселилась в его сердце ещё в тот момент, когда Хосок затащил их на холм. Ощущение, что он на своём месте не пропало после прихода сюда. Он думает, что это… Имеет какой-то смысл. И хочет поблагодарить Хосока, снова. Поэтому Намджун рассказывает всё от начала, упуская лишь трагедию, пережитую ими зимой. Джин (мужчина попросил называть себя так) слушает внимательно, походу задавая некоторые вопросы. Объясняет, в какой стороне от своей родной стаи они находятся, и как далеко. Признается, что не часто они встречают таких заблудших оборотней, хотя поддерживают контакты с некоторыми другими поселениями. — Я не могу противиться решению Хосока, хотя он и подрывает мой авторитет практически каждый день, — с задумчивым видом произносит вожак, — думаю, как и в вашей бывшей стае, провидцы имеют весомое положение в обществе. — Да, поэтому все так серьёзно относятся к их предсказаниям. Джин кивает. Он не видит угрозы в этих двоих. — Ты не упомянул про это, но я всё же должен спросить, хоть и доверяю Хосоку, — Сокджин задумчиво сцепляет руки под головой, внимательно вглядываясь в мужчину напротив. — Твой омега беременный? Намджун задерживает дыхание. Впервые за весь разговор он не знает, что ответить. Вожак видит заминку, истолковывая её по-своему. — Как я уже сказал, было бы глупо не доверять лекарю и провидцу. Я бы не хотел прогонять омегу с щенком, поэтому вы можете остаться. Если захотите — навсегда. Намджун благодарит его, пожимая руку. Он проникается невольным уважением к этому альфе. Тэхён, ушедший около получаса назад и вернувшийся только сейчас, не выглядит так, будто ходил умываться — в волосах всё ещё торчат парочка сухих травинок, а на левой щеке грязное пятно. Мальчишка щебечет что-то о жуках и ящерицах, которых ловил где-то в канаве, пока Джин с усталым вздохом начинает оттирать грязь с лица сына мокрым полотенцем. Намджун невольно задумывается, смотря на них, как бы выглядел его ребёнок, как бы он заботился о нём, как… В памяти всплывают картинки с тем роковым днём, заставляя задержать дыхание. Пытается гнать эти воспоминания, сосредоточиться на настоящем моменте. В итоге он решает, с разрешения вожака, вернуться наконец в дом Хосока. Тэхён, неугомонный мальчишка, просится с ним, желая познакомиться с ещё одним новым оборотнем. Сокджин со вздохом отпускает его, прося не слишком мешать Хосоку. Тэхён, отлично зная дорогу до дома лекаря, ведёт Намджуна, параллельно задавая тысячи вопросов и рассказывая обо всём подряд. И обо всех. Голова слегка трещит от почти непрерывной болтовни, но Намджуну этот волчонок симпатизирует, поэтому он терпелив. Войдя в дом, мальчик первым делом бежит к провидцу, крепко стискивая его в объятиях и рассказывая какие-то свои детские новости. Намджун обращает внимание на удивленного Чимина, сидевшего всё на том же месте. Тот улыбается как-то разбито, и Намджун видит: он плакал. Поэтому, когда омега выбирается из-за стола и молча обнимает мужа, он ни о чем не спрашивает. Скучали. Так привыкли всё время находиться вместе, что даже этот небольшой промежуток времени показался им долгим. Хосок настаивает, что они должны-таки пообедать, а потом отправляет их отдыхать, предоставив свободную комнату. Тэхён с неподдельным интересом и детским любопытством атакует Чимина вопросами и комплиментами (Намджун рад, что этот мальчишка увязался с ним, он здорово разряжает атмосферу). Под конец Чимин вроде как приходит в себя, активно вовлекаясь в разговор с ребёнком, пока Намджун по поручениям Хосока помогает ему убрать со стола и подготовить комнату для них. — Как думаешь… Мы сможем прижиться здесь? — переодеваясь в одолженную Хосоком одежду, спрашивает Чимин. Намджун уже лежит на кровати, из последних сил держа глаза открытыми. Сегодняшний день его знатно вымотал. — Хм, — сначала омега думает, что альфа уже спит, но тот внезапно продолжает, — думаю, здесь неплохое место. По крайней мере мы можем попробовать. Вдруг это и правда то место, куда мы должны были прийти? Чимин ложится к стеночке, альфа поворачивается на бок, чтобы обнять его. — Спасибо, Джуни. Спасибо, что ты всё ещё со мной, и что любишь меня, и заботишься, и… — Чшш, не плачь, всё хорошо, Чимини. Я безмерно люблю тебя, и ты не должен благодарить меня за это, — целует его в лоб, утирая пару скатившихся слезинок с лица напротив. — Мне стоит быть благодарным Матери, что именно ты стал моим мужем и спутником. Мы всё переживем, родной мой. Наша история снова повернула в неизвестном направлении, но это не страшно, пока мы рядом. Чимину спалось невероятно спокойно в эту ночь.

***

Гроза. Жители деревни давно попрятались в своих домах, кое-где в окнах виднеются отблики огня из печи. Это должно наводить на мысли о домашнем уюте, но Чимин видит лишь чёрные, будто плачущию, срубы в отблесках молний. Угрюмо, даже страшно. Безжизненно. Намджун полез на чердак, чтобы заткнуть наскоро протечку в крыше. Чимин не любит грозу, не любит дождь. Но в темноте спальни он лежит и слушает громкие раскатистые удары грома, ловит взглядом белые молнии, мельтешашие тут и там. Днём было довольно тепло (Хосок говорил, что это были посление тёплые дни перед осенними холодами) и окно всё ещё открыто, несмотря на попадающие внутрь капли. Свежо. Холодно даже, но омега не хочет закрывать окно, лишь смежить веки и дышать-дышать-дышать. Они наконец-то обустроились в новом доме. Пускай в общине они всё ещё скорее чужаки, чем свои, и когда-то Чимина могло волновать это. Однако сейчас самое главное — они нашли дом, в котором могут жить без страха. Постепенно стайная связь установится, и они вольются в жизнь общины. На мягкой перине одиноко, с берменостью его желание находится ближе к Намджуну обострилось. Им обоим так комфортнее. После первых двух недель жизни у Хосока пара вновь наслаждается лишь обществом друг друга. В собственном доме. Чимину не верится. Это не старый ветхий домишко в заброшенном поселении, а самый настоящий, теперь уже обжитый дом. Деревянный, с двумя маленькими комнатками и кухней. На самом деле Чимину нравится эта деревня. К ним не относятся плохо, и это, пожалуй, главный фактор (и, конечно же, Хосок. Омеги успели сдружиться). Намджун ходит на охоту с другими альфами, выполняет совместные обязанности, нисколько не отлынивая от стайной жизни. Тоже потихоньку вливается в коллектив. Невольно в голову лезут мысли о домашних делах, которые предстоит сделать завтра. Отвлекают от бушующей за окном непогоды. За мыслями о том, что неплохо было бы заготовить побольше тёплой одежды на зиму, пока у омеги есть силы и время до рождения волчонка, он не замечает, как в комнату заходит Намджун. Только учуяв запах альфы, Чимин выходит из своего транса, обращая на него внимание. Мужчина снимает промокшую рубаху, являя на обозрение шрам на спине от злополучного столкновения с медведем. Однажды им не повезло натолкнуться на зверя, и, видимо, это был не самый лучший период в его жизни, раз он кинулся на оборотней. Чимин отделался ссадинами и ушибами, Намджуну досталось сильнее: медведь успел исполосовать спину волка. Они еле удрали тогда. Чимин выхаживал альфу, провалявшегося в горячке несколько суток (сколько молитв Чимин воспел Матери — он не сможет даже прикинуть). Но тот выкарабкался, и, зализав раны, они двинулись дальше. У Чимина сердце каждый раз кровью обливается при виде этого длинного кривого рубца. Он садится, опуская голые ступни на холодный деревянный пол, устланный плетеным ковриком. Подходит неслышно со спины, обнимает за талию, касаясь губами изувеченой кожи. Альфа слегка вздрагивает и напрягается, расслабляясь через пару секунд от этого лёгкого касания. Накрывает впереди руки любимого, хочет повернуться, но чувствует на кожи слезы. Руки стискивают сильнее рёбра, не давай повернуться. Он смиренно стоит, поглаживая большими пальцами маленькие и тонкие, в сравнении с его, руки. Будто успокаивает. «Здесь нет твоей вины». «Если бы я послушал тебя, ничего бы не случилось». Чимин всё ещё не мог смириться с этими мыслями. Если бы они шли волками, а не людьми, они могли бы отделаться меньшей кровью. Однако понимает — повернуть время назад нельзя, и старается (правда старается) отпустить эти травящие мысли. Уже третий месяц они проживают на территории общины стаи Сокджина. Тот довольно легко позволил паре остаться (Чимин думает, что здесь велика роль Хосока и его предсказания). К удивлению, пожалуй, абсолютно всех, волчата общины быстро привязались к новому альфе. Предводителем всей этой шайки был, конечно же, Тэхён. Как-то мальчишка смог уговорить Кима рассказать об их старой жизни, и услышал много нового, отличного от их устоев. А ещё сказки. Как же этот ребёнок обожал легенды и выдумки, он слушал с упоением, взахлёб пересказывая услышанное друзьям. Так пару раз в неделю волчата забирали Намджуна и тащили к своему убежищу, где старший рассказывал очередную историю. Он говорил о появлении Богини, их мира, гор, рек, лесов. Говорил о далёком крае, сплошь покрытым песком, о снежных просторах, где большую часть года — снег. Как ориентироваться в лесу, какие травы могут помочь при простуде. Его маленькая аудитория оказалась очень жадной до знаний. Настолько, что, увидев непонятные символы, которыми взрослый подписывал на схеме расположение племён их названия, попросили его научить писать и читать. Вот так он стал учителем для малышей. Чимин же большую часть времени проводил, если не со своим мужем, то с Хосоком. Частенько с ними увязывался и сын вожака, обожавший провидца всем сердцем, и любовь эта была взаимной. Чимин замечал взгляды, которые Сокджин бросал на неугомонного лекаря, когда в очередной раз приходил забрать Тэ домой. Хосок же, заметив как-то вопросительный взгляд Чимина, ответил: — Нет-нет, тебе кажется, он меня терпеть не может. Ты не первый, кто намекает на его симпатию ко мне, однако ничего такого между нами нет. И как ни в чем не бывало продолжал заниматься своими делами. Младший решил не лезть, благоразумно считая, что у обоих есть голова на плечах и они сами разберутся в своих отношениях. Пару раз другие омеги общины зазывали его на общие мероприятия: поход к реке, чтобы постирать одежду, или вечерние посиделки со сплетнями и рукоделием. Чимину было неловко, но он исправно присутствовал везде, стараясь влиться в стайную жизнь. Медленно, но верно, он был на верном пути. Здесь его никто не боялся, не говорил ужасных слов, да и совершенно знать не знал о каком-то нелепом «проклятии». Некоторые старички особенно любовно относились к нему, угощая разными вкусностями: то мёд принесут, то пирожков, орехов. Частенько Хосок забирал младшего с собой в лес, то просто погулять, то трав для лекарств и чая набрать. Такие вылазки Чимин ценил — лекарь рассказывал много нового, о болезнях, о целебных свойствах растений. Это здорово помогало отвлекаться, занять руки и мозг. Хорошим другом омеги стал и маленький Тэхён, оказавшийся очень общительным и милым ребёнком. Он прибегал к новым членам стаи каждый день чуть ли не с самого раннего утра, быстро и крепко прикипев к Чимину. Возможно, это было связано с отсутствием папы-омеги в его жизни. Чимин, в свою очередь, очень тепло относился к этому любопытному и шустрому щенку, отчаянно бегавшим за ним маленьким хвостиком. Возможно, виноваты инстинкты, медленно просыпающиеся в беременном омеге. Однако, несмотря на все «возможно», их маленькая крепкая дружба приносила обоим радость. Намджун тоже проникся к этому лохматому волчонку, активно завладевшему его вниманием. Даже когда остальные дети разбегались кто куда, альфочка оставался до самого конца. Сокджин по-началу ворчал на сына, считая, что тот будет лишь обузой для пары, но после долгих убеждений от омеги, что всё в порядке и они совсем не против компании маленького альфы, постепенно успокоился. Уже не переживал, что сын болтался один где-то в лесу или по поселению, зная, что за ним есть присмотр. Всё-таки обязанности вожака не слишком просто совместить с ролью родителя-одиночки.

***

Чимин и Тэхён сидели на кухне, наслаждаясь свежими ранетками, которые ранее компания собрала в саду у Хосока. Ребёнок с энтузиазмом рассказывал Намджуну, который только вернулся с охоты, о том, как чуть не потерялся в кустах ежевики, погнавшись за ежом. — Ох, — Чимин внезапно прекращает смеяться, неверяще смотря на свой живот. Альфы замирают, Намджун настороженно наблюдает за своим омегой, готовый в любой момент нестись за лекарем. Притихнувший Тэхён с волнением глядит на друга. — Толкается… Омега осторожно кладёт ладонь на то место, куда пришёлся пинок. — Хëн, тебе больно? — маленький альфа с волнением рассматривает омегу, в чьих глазах застыли слезы. Намджун поднимается, сдерживая порыв подбежать к мужу, опускается перед ним на корточки, также бережно кладёт свою ладонь поверх живота, рядом с ладонью Чимина. — Всё хорошо, Тэ-тэ, мне не больно, — солнечная тёплая улыбка наконец-то сменяет шок. Он чувствует своего ребёнка. Намджун, с щемящей нежностью и счастьем засматривается на искренню улыбку любимого, резко отвлекаясь, чувствуя, как в его ладонь упирается маленькая ножка? ручка? Ох, кажется он сейчас тоже заплачет. Тэхён, не понимая происходящего, продолжает нервничать. Что происходит, почему даже Намджун-хëн выглядит так, будто он вот-вот расплачется, а Чимин-хëн так улыбается, если его толкнул… Ребёнок? Видя замешательство Тэхёна, Чимин тянет свою руку, беря чужую маленькую за запястье, чтобы приложить к месту, куда активно толкается малыш. — Не бойся, Тэхёни, со мной всё хорошо. Чувствуешь? — кивок, — это наш малыш. Альфа смелеет, укладывая и вторую ладошку. Так странно. Намджун посмеивается, усаживаясь рядом с Чимином и приобнимая его за плечи. Покой. Радость. Такие долгожданные. Сейчас он начинает чувствовать их в полной мере. — А скоро он появится? — не отрываясь от нового занятия — выискивания других мест, куда упирается ребёнок, спрашивает. — В середине зимы. — Ух ты-ы. А как его зовут? Чимин стопорится. Он не думал об имени. Не хочет давать ему имя заранее, до рождения. Несмотря на то, как проходит беременность и помощь лекаря, ему всё равно в глубине души страшно вновь потерять своего ребёнка. А имя сделает его ещё более реальным, и это пугает омегу. Они даже не обсуждали это с Намджуном. — Мы пока не знаем, Тэ, — будто читая мысли Чимина, отвечает старший альфа. — А кто будет: альфа или омега? — ребёнок слишком увлечён, чтобы обращать внимание на ответы. — Это можно узнать только тогда, когда он родится, — видя, что Чимин слегка подрастерял настрой, альфа старается смягчить свой запах, чтобы успокоить его, отвлечь от наверняка не таких приятных мыслей, — Можно лишь догадываться. Как ты думаешь? Тэхён смотрит долго на вновь слегка натянутую кожу, бережно касаясь её пальчиками. Кажется, он всерьёз раздумывает над ответом. — Там омега. Я уверен. Я чувствую. И глядит своими тёмными глазами на взрослых, будто в душу заглядывает. Чимин почему-то не сомневается в его правоте. В груди поселяется смутное волнение. Он действительно не думает практически о ребёнке. Первая беременность навсегда оставила отпечаток на его состоянии, породив один из главных страхов. Иногда омега уходит глубоко в мысли, но ни за что конкретное рассеянное внимание не цепляется. Он всё пытается уловить волчонка, но Чимин совершенно ничего не ощущает, помимо физических проявлений. Он слышал от других омег, уже рожавших, что во время беременности с середины срока уже можно почувствовать волчат, проявляется что-то на уровне стайной связи, ощущение жизни. Однако пока ничего такого он не чувствовал. Омега старается отогнать навязчивую мысль о здоровье ребёнка. — Эй, Тэхёни, ты будешь дружить с малышом? Глаза ребёнка открываются широко-широко, хотя казалось, в большее удивление его повергнуть уже нельзя. — Конечно, хëн! Я буду его защищать, он же маленький, а я уже большой, и играть, и гулять!.. Пара посмеивается с энтузиазма маленького альфы. С таким другом их сын точно не пропадёт.

***

Хосок постоянно следил за состоянием Чимина в течение всей беременности. В отличие от первого раза, Чимин практически не чувствовал никакого недомогания, лишь общая физическая усталость. Эмоционально он был напряжён, но как мог отгонял мрачные мысли. За всё время омега успел прилично подготовиться к зиме, помогая активно Намджуну (тот ворчал, но не осаждал мужа, зная, что сидеть без дела не упрощало Чимину жизнь). В целом всё… Хорошо. Омега боялся этого слова, боялся зарекаться и надеяться (но надежда уже была с ним). Хосок тоже довольно-таки интенсивно вовлекал Чимина в своё лекарское дело: травки перебрать, перемолоть что на мази да настойки. Этот омега был невероятно умён, и Чимин с упоением слушал его рассказы обо всём. Единственное, что серьёзно беспокоило омегу — он не чувствовал своего ребёнка. Нет, физическое проявление он ощущал вполне себе отчётливо и порой даже чересчур. Хосок рассказал, что ближе к родам, обычно омеги начинают чувствовать «душу» ребёнка — их волков. Но Чимин никогда не мог прочувствовать чего-то подобного, как бы Хосок и уже имевшие детей омеги из деревни не описывали эти ощущения. Провидец успокаивал его, говоря, что это не показатель и не у всех омег это получается. В очередной вечер, сидя дома на постели и довязывая зимнюю накидку (Хосок называет их «пончо»), Чимин никак не ожидает, что внезапно почувствует схватки. Первая реакция — шок. Он, конечно, понимал, что срок разродиться неумолимо приближался, но не был к нему готов морально. Да и многие ли вообще готовы к таком? Стараясь не паниковать раньше времени, он откладывает вязание, и потихоньку ковыляет до кухни, где Намджун готовил нехитрый ужин. — Чимин? Что случилось? — альфа отбрасывает полотенце на стол, подходя к мужу. — Кажется, схватки начались. Хосок говорил, что могут быть тренировочные, это необязательно всё сразу случится, но… — он прерывается, чувствуя схватку снова. Намджун знает, он знает всё это, потому что несколько раз знатно наседал на Хосока с настойчивыми просьбами всё объяснить. Стараясь сохранять спокойствие и не провоцировать Чимина на ещё больший стресс, он аккуратно приобнимает его за талию, разворачивая к выходу из дома. — Пойдём-ка лучше к Хосоку. На всякий случай. Он поможет. Не спеша дойдя до лекаря, они уже оба понимали, что наврядли в следующих раз вернутся домой только вдвоём. Хосок встретил их слегка заспанным: задремал, пока проверял и расчитывал, сколько заготовок осталось до следующего лета. Зима в этот раз выдалась тёплой, но снега выпало немерено. Увидев пришедших, без лишних вопросов повёл Чимина в комнату, которую уже несколько недель как подготовил к появлению нового члена их стаи. Чимин вкратце обрисовал симптомы. Намджун начал натаскивать и нагревать воду. — Я боюсь. Он нервно цепляется за рукав лекаря, когда тот собирался отойти от постели за чем-то. Хосок останавливается, так же крепко сжимает в ответ чужую ладонь, пытаясь изо всех сил вселить в друга уверенность. — Ты справишься, Чимин. Я рядом, я буду помогать. — Позови Намджуна. Хосок хмурится. У них не принято присутствие в такой момент альфы, но он уже понимает, что не сможет отказать. — Конечно. Омега выходит, возвращается в кухню, заставая Намджуна, склонившимся в каком-то отчаянии над ведром. Альфа даже не слышит чужих шагов. Хосок подходит, легонько опуская ладонь на чужое плечо. Мужчина вздрагивает, отрывает взгляд от воды. — Страшно. — Знаю. Но Чимину страшнее, и он просит позвать тебя. Побудь сегодня особенно сильным для него. Альфа кивает, пытаясь взять себя в руки. Они возвращаются к Чимину через пару минут. Тот дышит тяжелее, хмурится, теребит края простыни. Чуть ли не подскакивает, когда заходит Намджун. Тот оставляет вёдра с тёплой водой, подходит к мужу. Ластится, целует в лоб и костяшки пальцев. «Что если…» «Все будет в порядке, ты справишься, я рядом» Хосок не слышит их тихий шёпот. Ему слегка неловко из-за этой интимной атмосферы, но он продолжает терпеливо подготавливать всё необходимое. Постепенно интенсивность схваток нарастает, Чимин становится всё беспокойнее, мучается от боли и внутренних терзаний. Намджун как может старается минимизировать нагнетающие мысли омеги. К ночи начинается активная часть родов. Хосок своим успокаивающим голосом подбадривает и наставляет омегу. Чимину ужасно больно, в порыве он стонет от раздирающих ощущений, хнычет. Намджун услышал от него «я больше не могу» не менее тридцати раз. У него разрывалось сердце от мук любимого. Он мог лишь удивляться, как Чимин переживает всё это. — Давай, Чимин, ты умница, всё делаешь правильно. Он не знает, сколько времени прошло. По ощущениям — вечность; уже вечность он страдает от этой невыносимой боли, пытаясь вытолкнуть ребёнка. Он не слышит Хосока, Намджуна, он не видит ничего, словно заперт в темной и тихой комнате. Спустя ещё одну вечность он чувствует, как зрение и слух возвращаются, осознаёт, вертит головой судорожно, натыкается взглядом на закрывшего глаза Намджуна. Его губы беззвучно шевелятся. О чём он просит? Кого? Снова начинает шарится взглядом по комнате, натыкается на Хосока, держащего в руках что-то. Кого-то. Чимин не может разглядеть. — Ну же, ну же… И тут Чимин слышит. Так отчётливо, будто спал всё это время, и внезапно его подорвали с кровати. Младенческий крик такой оглушительный, что закладывает уши. Параллельно слышатся облегчённые восклицания Хосока, громкий выдох Намджуна, закрывшего руками лицо и зарыдавшего. Чимин слышит младенческий плач, он хочет увидеть своего сына, но от боли и усталости его мутит, перед глазами тёмные пятна. Каким-то чудом он ещё в сознании. На секунду кажется, что мир вокруг заглох и потух, но вот он чувствует в своей ладони горячие и мокрые от слез и волнения пальцы Намджуна, слышит, как тот что-то говорит, но слов не может разобрать. Бегающий взгляд цепляется за лекаря, что закутывает обтертого малыша в пелёнку. И Чимин видит. Он видит маленькое скорченное личико, закрытые щëлки-глаза, тёмные волосики. Он чувствует, как его настолько переполняют все эмоции, все воспоминания, что слезы сами текут по лицу, спазмы сжимают горло, не давая сделать вдох. Он цепляется оставшимися силами за плечо альфы рядом, и больше от паники сжимает с такой силой, что Намджун невольно айкает. Видя состояние мужа, пытается успокоить его, отворачивает насильно голову от лекаря с ребёнком, заставляя смотреть на себя. — Чимин, успокойся. Нужно успокоиться, расслабиться. Дыши. Смотри на меня и дыши. Альфа сосредоточен, будто секунды назад сам не был в раздрае. Удивительным образом Чимину удаётся прислушаться, присмотреться к чужому дыханию, восстановить своё и прийти в относительную (насколько это возможно в его состоянии) норму. — Всё… Мне лучше, — в горле оказывается ужасно пересохло. Намджун целует его в покрытый испариной лоб, вновь усаживаясь рядом. Хосок, с ласковой улыбкой передаёт младенца омеге, показывая, как правильно держать. — Это омега, — он хихикает счастливо, наблюдая за молодыми родителями. У Чимина трясутся руки, но одна крепкая ладонь на спине, и вторая, поддерживающая под свёртком — придают уверенности. Они ничего не говорят, неверяще смотря на этого маленького человека. Их ребёнка. Живого.

***

Чимин проводит ещë три дня у лекаря, прежде чем вернуться домой. Намджун всё свободное время был с ним, они оба запоминали азы по уходу за ребёнком, которые им вновь повторял и показывал Хосок. Чимин слишком боялся сделать что-то не так, поэтому на долю Намджуна выпало первому заниматься всеми заботами. Омега чувствовал вину за это, но унять тряску в руках никак не мог. Его натурально трясло, поэтому Намджун поднимал малыша и относил сидящему или лежащему омеге. К тому же восстановление после родов — дело не быстрое. Ещё одно проблемой стало имя. Они оба не думали о нём заранее. Будто назвав его — сделают более настоящим, оттого терять снова было бы больнее. Хосок не наседал, и вообще старался не мешать семье лишний раз. Хотя сердце его ликовало. Вновь сбывшееся предсказание, новая маленькая жизнь, за которую ему пришлось побороться. У малыша были проблемы с дыханием, из-за чего Хосок всеми силами пытался поддерживать его жизнь. И, благо у него уже был подобный опыт, он смог спасти младенца. Однако было и ещё кое-что, беспокоящее провидца. Он помнил слова Чимина о том, что омега не чувствовал вторую сущность, волчонка. И как бы Хосок не убеждал Чимина (и себя), что в этом нет ничего страшного, но после рождения и сам лекарь не почувствовал новой жизни. Он не знал, что и думать. Волк для оборотня — его душа. Весь культ оборотней строился на этой основе. Как мог родиться ребёнок без души? Чон всё выгадывал время, чтобы приспроситься у Чимина или Намджуна насчёт этого, может, просто у него чуйка сбита, а родители то всё прекрасно чувствуют (он отчаянно цеплялся за эти мысли, хотя не верил в них). Великая Волчица не даровала ему каких-либо пояснений, оттого на душе становилось лишь тревожней. Он чувствовал неясную отвественность за этого малыша. Вернувшись наконец домой, их маленькая семья начинает потихоньку привыкать к новому быту. Весть о рождении нового члена общины уже давно разнеслась по деревне, и добрые соседи, желая соблюсти древние традиции и поздравить пару, приносили на крыльцо их дома всякие подарки: там были и хлеба, мясо, молоко — словом, различные угощения, а ещё посуда. Многие омеги приносили детские вещи, пелёнки. Хоть Чимин и готовил заранее многое, но был искренне благодарен каждому старшему омеге. Сокджин тоже приходил навестить пару и поздравить. Тэхён ликовал, когда узнал, что его предчувствие не подвело и у Чимина правда родился омега. Альфочка с таким восторгом смотрел на маленького, закутанного в пелёнку младенца, и старался вести себя очень аккуратно. И тихо. Хотя это у мальчика выходило с переменным успехом. Он принёс маленькому другу самодельную деревянную игрушку, которую Сокджин помог ему сделать, а Хосок подсказал из чего и как. Игрушечный волчок вышел кривоватым, но определённого сделанным с любовью. После Тэхён прибегал частенько, хотя Хосок и наставлял его обождать месяцок. Сам лекарь, по просьбам Чимина, заходил через день, помогая немного с домашними делами или вновь рассказывая о детях. Однажды, как раз-таки спустя чуть более месяца, Тэхён напросился пойти с провидцем, обещая вести себя послушно. Омеги пили чай, пока Хосок рассказывал последние новости и делился одним местным рецептом рагу. Тэхёна оставили в спальне присматривать за малышом (даже спустя несколько недель, они так и не придумали имя). Ребëнок смотрел на спящего человечка и всё недоумевал, почему же он не чувствует волчонка? Он не понимал, что происходит, а от взрослых ничего не слышал про это. В конец устав думать, мальчик выходит обратно к омегам на кухню, решаясь уже задать волнующий его вопрос: — Чимини, почему у малыша нет волка? Я чувствую всех волков, но не его. Разговор стихает. Чимин нервно отводит взгляд, а улыбка пропадает с его лица. Волновало ли его это? Да. Он думал про это почти каждую свободную минуту, пытаясь уловить хоть какой-то отголосок волчонка. Но ничего. Намджун, полюбив нянчить малыша на руках, тоже не чувствовал абсолютно ничего. Им обоим было страшно от мыслей, что это может означать. Хосок, прокашлявшись, попытался как-то вырулить ситуацию: — Тэ-тэ... — Хëн, ты же общаешься с Богиней, она тебе объяснила, да? Правда? — альфочка интересуется с детской наивностью, не понимая, почему все молчат. Внезапно раздаётся кряхтение и похныкивание, Чимин срывается в комнату. Хосок, оставшись один на один с любопытным другом, прикидывает, как бы всё объяснить. Выбирает сказать как есть. — Не знаю, Тэхёни, никто не понимает, почему так, милый, — он треплет чужую макушку. Мальчик дуется. Они остаются сидеть вдвоём, каждый думая об одном и том же, но в разных направлениях. Возвращается Намджун, и Чимин выходит встречать его на руках с малышом. Альфа, быстро помыв руки в лохани, забирает сына из рук мужа, нежа его. Тот смотрит непонимающими глазенками, но не плачет. В неловком молчании они ужинают в пятером. Туча неизбежного разговора нависает над ними. Тэхён, разморенный после еды, засыпает в другой комнате. — Думаю, мы должны были раньше обсудить это и не изводить себя, — всё же начинает Хосок. — Мы не чувствуем его волка. Он будто… Пустой. Ничего, совершенно никакого отклика, — говорит альфа. Чимин сидит рядом, укачивая сына. Кивает на слова мужа, поджимая губы и вглядываясь в смотрящие на него в ответ тёмно-карие глазки. А чувство вины и собственной никчемности всё сильнее перекрывают кислород. — Я думал, что из-за нервов или чего-то ещё, не могу уловить, но когда Намджун поделился, что тоже ничего не чувствует… Даже не знаю, что и думать. Разве бывает такое? Ты знаешь что-то об этом? Он не здоров? В этот момент Хосок так отчётливо видит, насколько измотан омега, что даже пугается за его здоровье. Он исхудал, выглядя ещё тоньше, чем когда они встретились впервые. Черт лица заострились, на нëм будто след от булыжника виднеется нервное напряжение, в котором омега живёт последний месяц. Переведя взгляд на альфу, видит — тот тоже измотан. Родительство не даётся легко, а постоянное волнение за жизнь и здоровье своего ребёнка изнуряет в десять крат сильнее. — Послушайте, — он решается, — я могу судить лишь по физическому состоянию малыша. Он здоров. По крайней мере, — он не может давать ложную надежду, как бы ему не хотелось, — нет никаких видимых симптомов какого-то недуга. Пара не отрывает взгляда от сына. Лекарь продолжает: — Но я не знаю, почему мы не можем почувствовать его душу. Я не видел посланий Матери с момента нашей встречи. В доме снова воцаряется молчание. Слышно лишь посапывание Тэхёна за стенкой. — Тогда всё в порядке. Всё будет хорошо. Он здоров и это главное, — Чимин говорит тихим, но очень твëрдым голосом. Ему нужны эти слова, даже если они могут оказаться иллюзией. Намджун кивает. Посидев ещё немного, Хосок всё же собирается домой, захватывая Тэхёна с собой. Оставшись наедине, они безмолвно разделяют этот хаос в их душах на двоих. Уже в спальне, прислонившись спиной к сидящему на кровате альфе, Чимин кормит малыша. Намджун за спиной массирует ему шею, чередуя движение ладоней с поцелуями. Омега улыбается, устало, но благодарно и с чуть меньшей бурей на душе. Да, хоть они всё ещё не знают, в чём причина отсуствия волка у их сына, но главное, что он здоров. Остался лишь один нерешённый вопрос. — Я придумал имя, — нарушая уютную тишину, говорит омега. Намджун мычит в ответ, мол, продолжай; утроил подбородок на макушке мужа, вдыхая запах любимого омеги. Так пахнет их дом. — Юнги. Намджун улыбается. — Мне очень нравится. Он не может объяснить это, но смотря на личико сына, ему кажется, что это имя подходит ему. Снова целует мужа, что улыбается от щекотки и реакции мужа. Наконец-то облегчение. Спокойствие.

***

По мере взросления сына, пара понимала, что их ребёнок отличается от остальных щенков. Первые отличия были замечены уже в течение первых месяцев его жизни. Хосок, зашедший в гости к Чимину, пока Намджун был на охоте с остальными альфами, одевал малыша на прогулку, в то время как Чимин одевался сам. Уже собранные, они собирались выйти, но в последний момент Чимин останавливается и возвращается за тёплым одеялком, чтобы закутать в него сына. Как никак, на улице конец зимы. — Ого, как ты его закутал, — провидец слегка удивляется увиденной «капусте». — Мне кажется, что ему недостаточно тепло, — делится своими мыслями омега, — он не плачет, не капризничает, но… М, его температура тела будто всегда ниже нашей. И мне всё время кажется, что он холодный. Хосок стопорится от услышанного. Какой же из него лекарь, черт побери, если не доглядел такое? Тем более с его особенным пациентом. — Есть что-то ещё? Так, мне нужно срочно это записать. Расскажи поподробнее. Постоянно ли температура ниже, чем норма? Он показывает какие-то признаки дискомфорта или боли? — лекарь начинает суетиться, просит раздеть малыша. Проверяет температуру — и ведь действительно, она ниже нормы. Чимин слегка пугается напора и серьёзного настроя. Он-то всё думал, ему кажется, но сейчас сердце вновь заходится в страхе. — Это симптом какой-то болезни, Хо? Лекарь молчит. Не передать словами те ощущения, когда ты не знаешь, не понимаешь, как помочь человеку, здоров ли он, или болен. Ещё страшнее — признавать своё бессилие. — Я не знаю, Чимин. Ты говоришь, у него всегда такая температура? — друг кивает, — Возможно, это особенность его организма, как отсутствие внутреннего волка. Я понаблюдаю за этим. Пока не о чем переживать, если, как ты сказал, других признаков боли нет. Вновь задумчиво кивнув, Чимин обращает своё внимание на начавшего кряхтеть Юнги. Тот сучит ножками, будто готов гулять, а взрослые всё то одевают, то раздевают его. Омега смотрит на сына, задаваясь лишь одним вопросом: смогут ли они когда-то жить, не зная тревоги? Хосок начал вести отдельные записи о здоровье маленького Юнги. Со временем они пополнялись отличной нормой тех или иных показателей. В целом, по сравнению с другими детьми, Юнги развивался чуть медленнее и дольше. А ещё часто болел. Это стало очередным испытанием нервов молодых родителей. Им пришлось подстраиваться под норму тела их ребёнка, понимая, что обычная температура оборотней — жар для их сына. Сколько было бессонных ночей, проведённых рядом с болеющим малышом и молитвой Богине, — они не смогут и сосчитать. Зубки тоже начали прорезываться позже принятой нормы. Ещё одним удивлением стало практически неотличимые от обычных зубов клыки. Все дальнейшие наблюдения выливались в одно — в Юнги буквально отсутствовала волчья часть. Он был человеком. Спустя год жизни Намджуна и Чимина начал отпускать перманентный страх, что со здоровьем их сына что-то не то. Да, он отличался от нормы, но был здоров. Никаких физических и умственных отклонений никто не наблюдал. В какой-то момент они просто приняли, что их сын — не волк, не оборотень, а просто человек. Никто никогда не слышал о таком. Нигде не было подобных легенд. Зато Хосок наконец-то понял, почему Богиня посылала ему видения о приходе чужаков в их стаю. Он помнил про предсказание, которое ему рассказал Чимин. Видимо, зная, какая судьба может постигнуть человека без волка, Волчица привела первого человека на Земле к своему любимому сыну — Хосоку. Самому одаренному из всех провидцев их времени. Вот зачем ему была дана такая большая сила — сберечь необычного мальчика, который положит начало человеческому роду. Юнги рос, как обычный ребёнок, только не обращался в волка. Иногда это перерастало в слëзы, ведь другие дети активно могли обращаться и играть щенками, в то время как Юнги в такие моменты бежал домой к папе. Но был один друг, который верно следовал за человеком по пятам — сын вожака, Тэхён, сдержал своё слово, и стал самым надёжным другом маленького Юнги. Только Тэхёну Чимин доверял своего сына полностью, как бы странно ни было доверять восьмилетнему ребёнку. Сам альфа становился очень серьёзным, когда дело касалось его маленького друга-омеги. Юнги рос счастливым ребёнком под любящим крылом обоих родителей. Он был энергичным и любопытным малышом, обожающим кататься на волке отца. Намджун как мог объяснял сыну каждый раз, видя грустный взгляд сына, направленный на сверстников, что он ничем не хуже их, даже если не может обратиться в волка. Его слова не всегда слышали, закатывая истерики и рыдая навзрыд от несправедливости, но обьятия папы почти всегда успокаивали малыша. А потом прибегал Тэхён с очередным «мне надо тебе показать!», и от слëз оставались лишь раскрасневшиеся глазки и щëки.

***

Намджун сидит на поляне, опершись на ствол лиственницы позади, и поглядывая одним глазом за сыном. Юнги носится вокруг него, прячется в траве в поисках кустиков земляники и лепечет сам с собой, поедая ягоду и периодически угощая отца. Чимин выпроводил их из дома, собираясь хорошенько навести порядок перед праздником (Намджун знает, что так омега пытается разгрузить забитую мыслями голову). День выдался хорошим, а здесь, в лесу, не так жарко, да и суеты общей нет. Солнце тёплыми лучами ласкает кожу, не обжигая, создаёт вкупе с тенью от размашистых ветвей деревьев причудливые узоры. Тихо, спокойно. Пока за спиной не слышаться чьи-то шаги, и альфа уверен, что знает, кому они принадлежат. — Что, Намджун, отлыниваешь от работы? Сокджин присаживается прямо на траву рядом, чем немного удивляет Намджуна. Вожак обычно крайне щепетильно относится к своему внешнему виду и одежде, лишний раз стараясь уберечь её от загрязнений. — Мы гуляем. Простой ответ, не звучащий (Намджун надеется) как оправдание. Сокджин хмурится, но через пару секунд видит чернявую макушку Юнги, пересчитывающего ягодки на своей маленькой ладошке. Оборачиваясь к альфам, малыш радостно несётся к ним. — Дядя Джин! — омега виснет на шее вожака, крепко стискивая её, — Я нашёл ягодки! — раскрывает ладошку, в которой лежат пять слегка раздавленных ягод, — я хотел отнести их папе. — Какой замечательный подарок, думаю, папа будет рад, — альфа треплет непослушные волосюшки, пока ребёнок смущённо посмеивается и вертится от ласки и похвалы. Отдав одну ягодку (которая была раздавлена сильнее всех) вожаку, омега снова уносится к кустикам, плюхаясь на чумазые коленки. Какое-то время альфы молча наблюдает за резвящимся Юнги, пока: — Чимин всё ещё не доверяет Юнги другим омегам? Намджун, успевший прикрыть глаза от настойчивых солнечных лучей, медленно открывает их, тяжело вздыхая. Это… Не то чтобы больная тема, но периодически возникающая проблема для некоторых оборотней. — Да. Ему спокойнее, если я буду приглядывать за ним. Он всё время проводит с Юнги, поэтому, если так он меньше переживает и тревожится, то я готов постоянно сидеть с сыном. Сокджин кивает. Они снова погружаются в тишину. — Знаешь, Джин, — младший альфа на секунду стопорится, раздумывая, — Юнги же, на самом деле, не первый наш ребёнок. — Сокджин задерживает дыхание. Выводы из сказанного напрашиваются сами собой, поэтому он не решается что-то сказать. — За полгода до того, как мы встретили вашу стаю… Был… Черт, я даже не знаю, как это назвать, — усмехается горько. Те события всё ещё тяжко отзываются невидимыми шрамами в душе. — В общем, ребёнок родился мёртвым. И это… Понимаешь, это был не человек, не оборотень. Намджун рассказывает. Как Чимину было плохо и тот еле соображал, как альфа увидел то существо на руках, как закапывал его в мерзлую землю, трясясь от эмоций. От страха, от горя, от непонимания. — Чимин боится. Буквально не переживёт, если с Юнги что-то случится. Он так настрадался… И я хочу, чтобы он хотя бы сейчас мог спать спокойно и без кошмаров. Сокджин молчит. Представить не может, что пережили альфа и омега. Как родитель, он понимает Чимина, понимает желание Намджуна создать спокойствие в их семье. Малыш поднимает взгляд на отца, заслышав своë имя. Он услышал какой-то писк в лесу и направился к нему, в порыве утолить детское любопытство. Писк периодически прекращается, но постоянно возобновляется, будто уже с меньшей силой и громкостью. Юнги старается быстрее переставлять ножками, чтобы успеть посмотреть на то, что пищит. Дойдя до очередного мощного кедра, обходит ствол и наконец видит источник звука — это щенок. Маленький волчонок, совсем крошечный, чумазый и подслеповатый, тыкается в лежащую рядом и не двигающуюся волчицу. Юнги, испугавшись, бежит обратно к родителю. — Папа! Папа! Там щенок! Кричит громко, не успев добежать до взрослых. Намджун подрывается, подходя быстрым шагом к сыну и поднимая на руки. — Какой щенок, где? Куда ты успел удрать? — обеспокоенно осматривает ребёнка на наличие ран, благо, тот выглядит целым и не плачет. Вытирает щеку от земли, пока Юнги торопливо, проглатывая буквы, рассказывает о найденном волчонке, отчаянно прося вернуться к нему. Намджун, тяжело вздыхая, идёт в указанном направлении. Корит себя, что не уследил за сыном, отвлëкшись на беседу. Сокджин идёт рядом, выслушивая лепетание омежки. Через несколько минут они доходят до старого широкого кедра, в корнях которого лежит тело волчицы с разодраным боком и слышатся совсем слабые попискивания. Юнги вертится на руках, просясь вниз, на землю. — Почему она не кормит щеночка? Он плачет, — тыкая пальцем в волчицу, спрашивает малыш. Намджун прикрывает глаза. И как объяснить четырёхлетнему ребёнку, что животное умерло, как объяснить смерть? Альфа присаживается на корточки, подбирает аккуратно тощего щенка. Совсем маленький, глаза ещё слепые, наверное около двух недель. Чимин выгонит его вместе с этим щенком жить во двор. — Волчица спит, Юнги, — Сокджин, заметив молчание младшего альфы, решает ответить на хныкающие вопросы малыша. — Почему она спит? Он же плачет. Когда я плачу, папа всегда просыпается, — хмурит брови. Не понимает. Сокджин наклоняется к омеге, поднимает на руки. — Она больше не проснётся, малыш. Ей сделали очень больно, и она заснула, но сил проснуться у неё нет, — скомкано, ломано. Надеется, что эта версия удовлетворит ребёнка. Юнги смотрит на волчицу, на щенка в руках отца. И начинает реветь, потому что: — А как же волчонок? Папа, дядя Джин, он же голодный! И ему страшно! Мне без папы тоже страшно, а его мама не проснётся больше. И заходится в рыданиях ещё сильнее. Намджун беспомощно смотрит на сына, всё ещё держа в руках щенка и отогревая его. Вожак утешает плачущего ребёнка, обещает, что в стае позаботятся о волчонке. Только тогда Юнги немного успокаивается. — Я тоже хочу о нём заботиться. — И ты будешь. Каждый день корми его, играй с ним, ласкай. Но нужно быть осторожным. Обещаешь? — Да! Надо показать его папе! Папа тоже будет о нём заботиться, — слезы совсем высыхают, и компания направляется к поселению. Намджун молчаливо поглаживает большим пальцем спинку щенка, погружаясь в далёкие воспоминания. Ужасно знакомые ощущения, чувства. И стойкое дежавю, только вот теперь на его руках живой щенок. «Даже шерсть такого же оттенка» — невольно проскальзывает мысль. Сокджин провожает их до дома семейства, отказываясь зайти. Ему нужно переварить сегодняшний рассказ Намджуна, круто изменивший ход мыслей вожака. Юнги топчется рядом с отцом, ждёт, пока тот откроет дверь — сам омега ещё слишком маленький и не дотягивается до дверной ручки. Наконец-то зайдя в дом, бежит быстрее к папе на кухню. — Папа, папа, я нашёл щеночка! — взбудоражено подпрыгивая тараторит, повисая на руках Чимина. Тот непонимающе смотрит на сына, уже собираясь задавать уточняющие вопросы, но видит в дверном проёме мужа, с прижатыми к груди руками и виноватым видом. Альфа отнимает большие ладони от груди и показывает волчонка. — Тут такое дело… В общем, Юнги нашёл его. Волчица мертва. На кухне стоит тишина, а Чимин напуганно и завороженно смотрит на серенький комочек. Молчит. Опускает притихшего сына на пол, протягивая руки к щенку, аккуратно забирает из рук мужа. Малыш начинает снова пищать, оторванный от тёплой груди. Чимин скорее прижимает его ближе, пытается рассмотреть. — Надо куда-то его примостить, покормить как-то, — почему-то шёпотом говорит омега. Намджун кивает, протягивает ладонь к сыну и уводит его искать какой-нибудь ящик и тёплую шкуру для подстилки. — Пап, а как щеночка зовут? — Юнги валяется на одной из шкур, которую Намджун достал из кладовой, в поисках подходящей для волчонка. Юнги уже раз пять сбегал к Чимину, который всё ещё сидел на кухне с серым комочком в руках. С папиных рук не так боязно гладить малыша (хотя Юнги уже готов был сам таскать его на ручках и ласкать). Намджун, высовывается в коридор, доставая-таки три мягких шкурки кролика и плетеную большую корзину. — Ты можешь сам дать ему имя, Юнги. Малыш подрывается, радостно топоча на месте и хлопая в ладоши. Он знает, как назвать! И папе понравится! — Тогда я назову его Чонгуки. Папе нравится это имя, он иногда говорит его когда спит, — Намджун шокированно замирает, задерживая дыхание. Глаза слегка слезятся, но он быстро промаргивается. Какой-то чересчур эмоциональный день вышел, слишком много воспоминаний, которые всё ещё приносят ноющую, тревожную боль. Сглатывает, откашливается. Не может дальше сосредоточиться на болтовне сына. — Ох, Юнги… — Только не говори папе! Я сам! — и уносится на кухню. Намджун от растерянности не сразу, но спешит за ним, напрочь забывая и про корзину, и про шкуры. Снова замирает в проходе, следит, как Чимин стеклянными глазами смотрит на сына, сквозь него. Он знает про кошмары, что мучают омегу, знает, что тому всё ещё чертовски плохо. Но когда Чимин крепко обнимает Юнги одной рукой, упираясь лицом в чернявую макушку, кивает сквозь слезы на все слова сына про имя для волчонка, тогда Намджун понимает — они справляются, они точно справятся. С того дня в их доме поселился Чонгуки — волчонок, которого от всей души полюбила вся семья. Первый месяц альфа с омегой не спали ночами, чтобы выходить его. Потом уже подключился Юнги, который очень твёрдо решил, что тоже будет растить его и заботиться о щенке. О щенке, который вырастет в красивого волка, всем сердцем преданном Юнги, своему единственному человеку. Он проживёт не бывало долгую жизнь для обычного волка, станет той самой, утеряной первым человеком душой. Но пока Чимин лежит в родном доме в окружении своей семьи, со сладко посапывающим под боком Юнги, на животе которого уютно устроился щенок. Намджуна же обнимает его со спины, таким же любовным взглядом смотрит на своих омег и самого младшего члена их семьи. — Она ошиблась, Джуни. У меня всё-таки появился щенок.

***

— Таким образом, люди произошли от оборотней в результате генетического сбоя, который мог проявляться у более слабых особей. Однозначно сказать, чем вызвана данная мутация всё ещё не представляется возможным. По данной теме есть множество научных трудов, и если вы желаете ознакомиться подробнее, то я могу отправить старосте папку с материалами, которые заинтересовали лично меня. В этнографических материалах втречаются множество похожих друг на друга преданий, этнологи совместно с археологами и антропологами продолжают изучать этот вопрос по данным археологических памятников и фольклора. Сейчас ведутся споры относительно места и времени появления первых не-обортней, однако благодаря, опять же этнографическому материалу и данным археологии, учёным удалось выяснить хронологический период и приблизительную территорию. В настоящее время наблюдается самый большой перевес по численности населения в истории. Последние триста лет наблюдается тенденция снижения популяции оборотней, что в свою очередь… — Профессор Ким! — раздаётся откуда-то с задних рядов лекционной аудитории. Преподаватель укоризненно смотрит на воскликнувшего и перебившего его студента. — Прошу не перебивать меня в следующий раз, Ли Джихва, но раз я прервался, то можете задать свой вопрос. Чуть стыдливо, студент продолжает: — Есть ли у вас любимая легенда, связанная с первым человеком? Намджун улыбается. — Так как до конца лекции осталась пара минут, я скину старосте на почту материал для подготовки к следующему семинару, и заодно свою любимую легенду, вы можете ознакомиться при желании. Но на экзамене подмазаться не получится! — всё так же улыбаясь сообщает профессор. Студенты слегка разочарованно гудят, паралельно вскакивая с мест, желая побыстрее уйти домой. Профессор Ким тоже начинает собираться. Староста одной из групп передаëт профессору список присутсвующих. — Профессор Ким, не могли вы скинуть материалы по генетическим исследованиям? Я бы хотел использовать их для курсовой работы. — Конечно. Напомните мне, напишите на почту вечером, после пяти часов, я вам всё отправлю. Староста поблагодарил профессора и двинулся к ребятам, которые его ожидали. Группка студентов, обсуждая прошедший день, неторопливо вышла из универа. — Эх, и всё-таки, профессор Ким такой красавчик. Интересно, есть ли у него кто-нибудь? — Да уж, на его парах только им и любоваться, такая скука. Зачем нам вообще так углубляться в фольклор и происхождение людей. — Эй, вообще-то мы историки, и должны знать об этом, — слегка недовольно отвечает староста. — Хм, как думаете, а профессор оборотень или человек? — Человек. Слышал, как об этом старшекурсники трепались. Мол, он сам им сказал. Компания, всё так же продолжая обсуждать профессора Кима и сам предмет, не заметила, как тот вышел из университета. Однако всё его внимание было сосредоточено далеко не на студентах. Лишь староста попытался слегка утихомирить друзей, но те и сами умолкли, с любопытством (а некоторые с шоком) смотря на Ким Намджуна. Их слегка занудного профессора, который, поскользнувшись на лестнице, чуть не упал на улыбающегося обворожительного омегу. Тот радостно обнимает мужа, поправляя шапку и ласково целуя в щеку альфу. На перебой послышался восторжено-визжащий шёпот омег. Из-за омеги выглядывает мальчишка лет десяти, а за ним… Боже! Это же настоящий волчонок! — Папа! — Намджун подхватывает маленького мальчика, в которого обратился на лету щенок, молниеносно закутывая того в откуда-то взявшийся плед. Старший ребёнок посмеивается с брата. — Юнги, я же просил тебя так не делать, родной, — озабоченно, но с невероятной любовью говорит профессор, — мы не в лесу, и здесь полно других людей, к тому же холодно, ты заболеешь. Студенты всё ещё в шоке, но уже молчаливом продолжают наблюдать за семейством. — Я говорил ему, но кто будет слушать папу, да? — пожурив сына, щёлкает того по носу омега. Малыш хихикает, пряча лицо в шарфе отца. — Привет, любимый. Мы решили встретить тебя и забрать из лап студентов. — Да, пап, сегодня у нас уроки закончились раньше, к тому же снег идёт, мы могли бы погулять! Я уговорил папу забрать Юнги от дедули и встретить тебя, — старший сын обнимает отца, ластясь под его свободную руку. — Хорошая идея, Чонгуки, — треплет мальчишку по голове. Студенты глядят, не стесняясь, вслед уходящему профессору и его семье. Постепенно все начинают расходиться. И только староста всё так же стоит и смотрит невидящим взглядом в сторону уже скрывшейся семьи. — Эй, Хоби! Чего ты застыл, пошли, на автобус не успеем, — тянет омегу за руку один из одногруппников. Хосок поддаётся, заторможенно отворачиваясь и приходя в себя. — Чего это с тобой? Хосок отмахивается, бросая небрежно: — У меня дежавю.