Шоколадка с фундуком

Гехун и Донхва только что вышли из квартиры и болтали, переходя с темы на тему, без всякой спешки. Они шли по коридору, под ногтями их звуки шагов эхом отдавались в пустом пространстве. Дверь лифта открылась, и оба вошли внутрь. Гехун нажал на кнопку, и лифт плавно тронулся вниз. Тихо, спокойно. Но вдруг, как по волшебству, свет вырубился. Сначала в темноте ничего не изменилось, но через секунду стало ощутимо, как пространство вокруг стало тёмным, словно пустота поглотила их. Лифт внезапно застыл. — Что за...? — Гехун мгновенно почувствовал, как его тело напряглось. Он пытался нащупать панель с кнопками, но не мог найти их в кромешной тьме. Это было немного странно, но не страшно. Донхва вздрогнул рядом. Гехун заметил, как его плечи дрожат, как дыхание стало немного учащённым. — Донхва? Ты в порядке? — тихо спросил Гехун, глядя в темноту. На миг он почувствовал, как внутри стало ещё темнее, но собрался с силами и снова посмотрел на своего парня. В ответ тишина, только легкий шум дыхания Донхвы. — Я... не люблю темноту, — прошептал Донхва, голос едва слышен, но в нём звучала растерянность. — Мне... некомфортно. Гехун слегка сжал его плечо, не зная, как успокоить. Он был не привык к таким ситуациям, но инстинктивно понимал, что Донхва сейчас был в панике. — Всё будет нормально, — сказал Гехун уверенно, как мог, пытаясь передать всю свою уверенность через простое прикосновение. — Мы не так уж и долго тут будем. Донхва ответил молчанием, но, кажется, чуть успокоился. Гехун, зная, что нужно действовать, не стал медлить. Он сунул руку в карман, нащупал свой телефон и включил фонарик. Свет разрезал темноту, и лифт снова стал видимым, как будто вернул свою привычную форму. Мягкий свет фонарика играл на стенах, и всё стало немного привычнее. — Вот, так лучше, — сказал Гехун, стараясь улыбнуться, чтобы снять напряжение. — Теперь хотя бы видишь, что происходит. Донхва тяжело вздохнул, но его голос стал спокойнее. — Спасибо. Ты... всегда знаешь, что делать. Гехун просто кивнул, глядя на Донхву с лёгкой улыбкой, хотя сам не был до конца уверен, что происходит. Но он понимал, что в такие моменты главное — быть рядом. Гехун посмотрел на Донхву, его глаза были мягкими и искренними, а когда тишина вокруг стала почти звенящей, он подошел к своему парню и обнял его. Донхва вздрогнул, но тут же расслабился, позволив себе почувствовать тепло и уют в объятиях Гехуна. Это было единственное место, где темнота не казалась такой страшной. Через несколько мгновений они оба сели на пол лифта, создавая уютное, хоть и странное, гнездышко в этом ограниченном пространстве. Свет фонарика мягко озарял их лица, но оставлял тени, так что они как будто были в своем собственном мире. — Ну раз уж так получилось, — сказал Донхва, откинувшись на стену лифта и взглянув на Гехуна. — Давай расскажем друг другу о детстве. Что-то, чего мы еще не знали. Гехун задумался, оглядываясь на темные уголки лифта, его взгляд снова остановился на Донхве. Тот ждал, чуть приподняв бровь, словно готов был услышать что-то очень личное. — Ты точно хочешь это знать? — Гехун задал этот вопрос с легкой ироничной ноткой, но на самом деле в его голосе была некая серьезность. Донхва кивнул, слегка нервно, но с искренним интересом. — Да, хочу. — Он немного улыбнулся. — Мне интересно, что было у тебя. Ты такой... яркий, что хочется понять, что стояло за этим. Гехун чуть прищурился, на лице скользнула едва заметная улыбка, а в его глазах затеплился какой-то особенный свет. — Ну, раз уж мое солнышко попросило... — Гехун усмехнулся, его голос стал теплее, и он скинул напряжение, подходя к рассказу. — Это, наверное, не то, что ты ожидаешь, но ладно... Гехун молчал некоторое время, будто готовился к этому разговору. Потом он сказал, не глядя в глаза: — Когда я родился, она сразу отдала меня в детдом. Я был слишком маленьким, чтобы понять, что это значит, но с годами, когда начали приходить воспоминания, я осознал. Она не захотела меня. Просто отдала в чужие руки. И все. Сказала, что не готова быть матерью. Мне было всего несколько дней, и она... просто не пришла. Я даже не успел увидеть её лицо, не успел понять, что такое мама. Он тихо вздохнул и продолжил: — Я часто думал, что если бы она меня любила, всё было бы по-другому. Но, видно, не суждено было. 16.09.2008 Солнце почти не проникало в окно кабинета. В комнате пахло старым деревом и пыльными документами. В воздухе висела неуловимая тяжесть, которая давила на грудь. Женщина сидела напротив сотрудника детского дома. Она была одета просто, в серую куртку и джинсы, на лице — напряжённое выражение, словно она была в другом месте, в другом времени. Она не смотрела на консультанта, её взгляд был устремлён куда-то в пустоту, в стену напротив. Мужчина за столом приглядывал её с лёгким беспокойством, но его лицо было нейтральным, профессиональным. Он аккуратно взял пачку бумаг и протянул женщине. — Мэм, вы уверены в своём решении? — спросил он мягким голосом, как будто пытаясь подтолкнуть её к сомнениям. — Это не лёгкое решение. Это... может изменить всё. Она молчала, её пальцы сжались вокруг свидетельства о рождении, которое она держала в руках. Казалось, она обдумывала, что сказать, но её слова запутались в горле. Наконец она сделала короткий вздох, оторвав взгляд от бумаги. — Да, я... — её голос звучал ровно, без эмоций. — Я не могу справиться с этим. У меня нет ресурсов. Я не могу дать ему всё, что он заслуживает. Мужчина посмотрел на неё с лёгким недоумением. Он знал, что часто встречал такие случаи, но никогда не привыкал к этому. — Вы понимаете, что отдавая ребёнка, вы лишаете себя права на него? — спросил он, почти с сожалением. — Вы не сможете забрать его обратно. Это будет окончательное решение. Она кивнула, не поднимая головы. — Я понимаю, — тихо ответила она, её слова тяжело выходили, словно они были сдержаны сотнями невыраженных чувств. В кабинете наступила тишина. Мужчина заглянул в её глаза, пытаясь уловить что-то. Он думал, что увидит страдание или хотя бы сомнение, но она была спокойна, как если бы её сердце уже давно отошло. — Хорошо, — наконец сказал он. — Тогда нам нужно будет подписать несколько документов. Это формальность. Просто подтверждение вашего решения. И вам нужно будет встретиться с социальным работником, который поможет вам в дальнейших шагах. Она подняла взгляд, и его встретили тусклые глаза, полные какой-то печальной решимости. Женщина протянула руку и взяла ручку. Её пальцы слегка дрожали, но она не позволяла себе волноваться. — Это правда, что я могу просто оставить его? — спросила она с тихой болью в голосе, но без всякой жалости. — Не будет ли этого слишком поздно для него? Мужчина выдохнул, стараясь выбрать слова, чтобы не причинить боль, но его голос был профессионально ровным: — Мы сделаем всё, чтобы обеспечить ему хорошее будущее. Понимаете, в этом возрасте, возможно, ему будет проще адаптироваться. И в будущем, если вы когда-нибудь захотите его увидеть или забрать, мы всегда будем открыты для общения. Женщина кивнула, но на её лице не было облегчения. Это решение было тяжёлым, но, похоже, она приняла его давно, ещё до того, как пришла сюда. Слушая последние слова мужчины, она уже почти не слышала их. Её внимание было унесено далеко в прошлое, в воспоминания о её жизни, о том, как всё это начиналось. Она подписала документ, и когда мужчина спросил, готова ли она, ответ был коротким и ясным. — Да, я готова. С этим словом, как будто через боль и сомнение, она наконец оставила своё решение. Он провёл её в другую комнату для оформления, а она вышла, тихо закрыв дверь. — Я почти ничего не помню из детдома, — сказал он, его голос был тихим, словно он старался как-то усмирить те воспоминания, что беспокойно вертелись в его голове. — Но одно точно... на руке до сих пор остался шрам. он у меня с тех пор когда я был ещё совсем маленьким. Я даже не знаю точно, как это случилось, но помню, что мне было больно, и я кричал... Он посмотрел на свою руку, будто она напоминала ему о чём-то важном и болезненном. Гехун немного поднял рукав и показал шрам, который знал, что всегда будет с ним. — Я не знаю, кто это был — может, другой ребёнок, может, кто-то из взрослых, может я просто упал, — продолжал он, — но это навсегда осталось. Это как напоминание о том времени, когда я был таким беззащитным. 20.03.2011 Гехун, как и всегда, был полон энергии. Дети на площадке весело играли, и он не мог упустить возможность присоединиться. Он догонял одного из мальчишек, пытаясь вырваться вперёд. Все вокруг были увлечены игрой, смехом, шумом. В тот день не было ни забот, ни мыслей о чём-то плохом. Но вот одна неожиданная ошибка — и все изменилось. Гехун, скользнув по грязной и старой поверхности, которую давно никто не чинил, споткнулся, не успев поймать равновесие. Он инстинктивно попытался схватиться за что-то, но неудачно. Его правая рука с силой ударила о металлический угол, который был ржавым и острым. Сначала он почувствовал резкую боль, как будто что-то в его руке порвалось. В следующие секунды ощущение тревоги стало нарастать. Гехун отшатнулся, стараясь понять, что произошло. Кровь сразу начала сочиться из глубокой царапины, а сама рана была довольно большой. Он увидел, как из его руки капает, и ужас сжался в груди. Он оглянулся, пытаясь найти кого-то, кто мог бы помочь, но в панике не мог сосредоточиться. Один из детей, стоявших поблизости, заметил, что Гехун держит руку, и тут же закричал, привлекая внимание воспитателя. Мужчина подбежал, осмотрев рану, сразу понял, что нужно действовать. Он повел Гехуна к лавочке, аккуратно положил его на неё и принялся осматривать руку. Воспитатель спокойно говорил, стараясь успокоить мальчика. — Гехун, всё будет нормально. Мы сейчас остановим кровь, и ты скоро забудешь об этом, — сказал он, пытаясь не допустить, чтобы паника охватила мальчика. Гехун продолжал смотреть на свою руку, чувствуя, как кровь капает на землю. Он не знал, что делать, и как только его посадили, сердце сильно забилось. Воспитатель сказал ему не двигаться, а затем достал из аптечки стерильные салфетки и аккуратно начал промывать рану, снимая грязь и песок, который накапался на поверхности. Боль была невыносимой, и Гехун сживал зубы, стараясь не заплакать. Он ощущал, как рана болезненно пульсирует, а рука кажется слишком тяжёлой. Воспитатель продолжал работать быстро и четко, продезинфицировав место пореза и прикладывая к нему бинт, стараясь остановить кровотечение. Когда всё наконец остановилось, воспитатель сказал: — Вот теперь ты будешь с маленьким отличием, — улыбнулся он. — Такой шрам на память. Гехун, стоя в этой тишине, смотрел на свою руку. Это было странное ощущение: с одной стороны, ему хотелось, чтобы всё прошло как можно быстрее, а с другой — ему не хотелось, чтобы рана заживала. Она была его. В этом маленьком шраме заключалась его история, его память. Он смотрел на неё, и в душе появилось странное чувство — вроде бы и боль, и гордость, и, в то же время, какая-то потерянность. На следующий день он уже чувствовал себя лучше, но шрам оставался, напоминая ему, что иногда жизнь может быть жестокой даже в такие моменты, когда ты этого не ожидаешь. И даже если всё потом заживает, этот след остаётся. Гехун вздохнул, провёл пальцами по шраму на руке и тихо сказал: — До трёх лет меня никто не усыновлял. Он опустил взгляд, словно обдумывая что-то, а затем добавил: — Я просто жил там, в детдоме. Не знаю, долго ли я ждал или нет… но тогда время казалось каким-то бесконечным. Гехун на мгновение замолчал, будто собираясь с мыслями, а потом продолжил: — Потом… потом пришли они. Он усмехнулся, но в его голосе не было веселья — только какая-то тихая, почти невидимая грусть. — Я даже не сразу понял, что происходит. Просто в один день в детдом пришла пара — мужчина и женщина. Они разговаривали с воспитательницей, а потом начали смотреть на нас. Я тогда не придал этому значения, но… в какой-то момент они остановились на мне. Гехун прикрыл глаза, вспоминая. — Я сидел в углу, играл с какой-то старой машинкой, которую нашёл на полу. И тут кто-то сел рядом. Я поднял голову — передо мной была женщина. Она улыбалась. Не знаю, какая у неё была улыбка, добрая или нет, но я точно помню, что испугался. Он чуть прикусил губу, а потом тихо выдохнул: — Они спросили, как меня зовут. Хотя имя уже знали. А потом… Потом всё произошло очень быстро. Документы, подписи, и вот я уже стоял на пороге нового дома. 30.11.2011 В тот день в детском доме было шумно. Дети играли, кто-то бегал по коридорам, а кто-то рисовал за столиком. Маленький Гехун сидел на полу, сжимая в руках потрёпанного плюшевого лягушенка. Он не знал, почему воспитательница вдруг взяла его за руку и повела в кабинет, но привычно послушался. В комнате уже сидели двое взрослых — мужчина и женщина. Они приходили раньше, сидели рядом, приносили ему игрушки. Женщина всегда улыбалась, а мужчина говорил спокойным голосом. — Гехун, — мягко позвала воспитательница, присаживаясь рядом. — Ты помнишь этих людей? Мальчик медленно кивнул, не отпуская лягушенка. — Они приехали за тобой. Сегодня ты поедешь с ними домой. Домой? Он слышал это слово раньше, но не понимал, что оно значит. Разве не здесь был его дом? Женщина осторожно протянула руку. — Привет, Гехун, — сказала она. — Мы будем твоими мамой и папой. Мальчик молчал, изучая её лицо. Ему было немного страшно. — Ты не бойся, — продолжил мужчина. — Мы будем рядом. Воспитательница ободряюще кивнула. — Всё будет хорошо, Гехун. Он не знал, что отвечать, просто прижался к её руке. — Можно взять лягушенка? — вдруг спросил он тихо. — Конечно, — мягко улыбнулась женщина. Гехун крепче сжал игрушку. Женщина взяла его на руки, и он почувствовал, что она пахнет чем-то тёплым и уютным. Её руки были тёплыми. Когда они вышли на улицу, было холодно. Гехун спрятал лицо в её плечо. — Скоро будем дома, — пообещал мужчина, закрывая дверцу машины. Мальчик не знал, что его ждёт. Но, прижимая к себе плюшевого лягушенка, он решил, что, может быть, "дом" — это не так уж страшно. Когда машина остановилась, Гехун не сразу осмелился поднять голову. Он чувствовал, как руки женщины держат его крепко, как он ощущал её тепло, но всё равно было немного страшно. Он не знал, что там, за дверью, и что его ждёт. Он посмотрел в окно, где уже виднелись низкие дома и деревья. Это место было совсем другим, чем детский дом, но он не знал, в какую сторону это будет идти. Женщина аккуратно вынула его из машины и понесла на руках. Мужчина открыл переднюю дверь, и они вошли внутрь. Гехун ощутил, как его окружает запах, не похожий на тот, что был в детдоме. Здесь пахло деревом и свежими цветами, а воздух был мягким и приятным. — Это наш дом, — тихо сказала женщина, усаживая его на ковёр в прихожей. Гехун огляделся. Просторная комната, мягкие игрушки на полках, на стенах картины, а через окно виднелись огоньки на улице, как в сказке. Он вцепился в своего зайца ещё крепче и посмотрел на неё с недоумением. Мужчина присел рядом. — Хочешь посмотреть свою комнату? — спросил он. Гехун кивнул, не отрывая взгляда от нового места. Они поднялись по лестнице, и вот они оказались в маленькой комнате. Здесь были игрушки, кроватка, столик для рисования и мягкий коврик на полу. У окна стоял столик, а рядом с ним — подушка, как раз для того, чтобы удобно сидеть и смотреть на мир с высоты. — Это всё твоё, Гехун, — сказал мужчина. — Ты можешь делать здесь что захочешь. Гехун чуть приоткрыл рот. Он не мог понять, что всё это действительно принадлежит ему. Было так странно, но так тепло. Он почувствовал, как рука женщины снова прикоснулась к его плечу. — Ты теперь дома, — сказала она с тёплой улыбкой. Гехун взглянул на свою комнату и, не в силах скрыть эмоции, тихо сказал: — Дом... Это мой дом? Женщина, улыбаясь, подтвердила: — Да, это твой дом, Гехун. Здесь ты будешь в безопасности, здесь тебя любят. Гехун почувствовал, как его сердце наполнилось теплом. Всё ещё не понимая до конца, что такое "дом", он почувствовал, что, возможно, здесь будет не так страшно. Сжимая зайца, он подошёл к окну и посмотрел на светящиеся огоньки на улице. Это место теперь было его домом. — Вот такая вот история. Кроме Амару, никто не знает, что мои родители приемные... — сказал он наконец, а голос был немного хриплый. Он почувствовал, как тяжело подступает к горлу, но продолжил. — Я был в детдоме, мне было три года. Всё было... непривычно, я не знал, что такое дом. Мои новые родители забрали меня, когда я ещё не понимал, что это значит — "дом". Но они были добрыми. Они не торопили меня, они... они позволили мне привыкать. И это было не так страшно, как я думал вначале. И всё, что я знал тогда — это мой лягушенок, который был всегда со мной. И теперь у меня есть дом. Это моя жизнь. Гехун остановился, и взгляд его метнулся к Донхве. Он сразу заметил, как тот смотрит на него, глаза полные слёз. Донхва молчал, он не знал, что сказать, но в глазах его было столько сострадания и переживания. Он медленно подвинулся и без слов, просто интуитивно, обнял Гехуна крепко-крепко. Гехун почувствовал его тепло, его поддержку и зажмурился, не сдерживая слёз. Он прижался к Донхве, понимая, что, возможно, только теперь ему действительно не нужно бояться. Он был с тем, кому мог довериться. Донхва сидел немного потерянно, глаза слегка затуманились от эмоций. Он покачал головой, как будто пытаясь осознать только что услышанное. — Я... я даже не думал, что у тебя было такое детство, Гехун, — сказал он тихо, оглядывая его с сочувствием. — Прости, я не хотел затронуть такую тему. Я, наверное, не должен был об этом спрашивать... Он замолчал, тяжело вздохнув, и сам не знал, что ещё сказать. Он чувствовал, как внутри что-то сжалось от того, что узнал, но при этом он всё равно чувствовал глубокое уважение к Гехуну за то, как тот справился с этим всем. Гехун улыбнулся, несмотря на свою собственную тяжесть от воспоминаний, и слегка потрепал Донхву по макушке. — Ничего страшного, — сказал он спокойно. — Ты не знал, что у меня было так. Всё нормально. Затем, с любопытством и искренним интересом, он продолжил: — Ну а у тебя какое детство было? Ты ведь не рассказывал да? Донхва замолчал, погружённый в воспоминания, его взгляд был устремлён в пустоту, как будто он искал слова среди своих мыслей. Он медленно провёл рукой по волосам, как будто пытаясь организовать их так же, как он пытался организовать свой рассказ, и продолжил, не поднимая глаз. — Ну, у меня детство было не таким несчастным, как твоё. Можно сказать, оно было идеальным... хотя и немного одиноким, — сказал он тихо, с лёгким акцентом на слове «одиноким». — Родители всегда заботились о том, чтобы у меня было всё, что нужно. У меня не было ни в чём нужды, мне не приходилось волноваться о том, что поесть или где спать. Но вот... они постоянно были заняты. У них была своя жизнь, и я как-то не встраивался в неё. Я часто оставался дома один, или со старой няней, которая приходила, когда они не могли быть дома. Вечерами они возвращались поздно, но это были уже не те моменты, когда ты мог бы поговорить. Они устали, а я... тоже не знал, что сказать. Вроде как всё было, а чего-то важного не хватало. Он выдохнул и чуть пожил плечами, пытаясь сдержать этот внутренний холод, который теперь он чувствовал, вспоминая об этом. Он взглянул на Гехуна, но тот сидел, слушая его, с таким вниманием, что Донхва чуть замедлил темп рассказа. — С самого детства я увлёкся гитарой, — сказал Донхва, немного оживившись. В его голосе появилась тень тепла, когда он говорил о своей страсти. — Наверное, мне было лет шесть или семь, когда я впервые увидел гитару у одного из знакомых. Я не знал, что с ней делать, но что-то в этом инструменте сразу привлекло меня. И я не мог просто пройти мимо. У меня не было ни опыта, ни учителя, но мне было интересно, и я начинал пробовать. Постепенно я понял, что не могу остановиться. Иногда ко мне приходил учитель, но это было не так важно. Музыка стала чем-то большим, чем просто увлечение. Это была моя личная история, мой способ быть собой. Потому что, кроме музыки, я как-то не мог найти для себя выход, — его голос слегка затих, он будто терялся в этих словах, и Гехун заметил, как тяжело ему это даётся. Гехун сидел молча, в его глазах читалась удивлённая мягкость, как будто он только что услышал что-то, о чём не мог и думать. — Ты никогда не говорил мне об этом... Я думал, ты любишь что-то другое, — произнёс он, почти с удивлением. Донхва слегка улыбнулся, но его улыбка была не такая, как обычно. Она была более сдержанная, чуть грустная, с неуловимой печалью в уголках губ. Он немного посмотрел в сторону, затем снова взглянул на Гехуна, будто переживая свой внутренний монолог. — Я не рассказывал, потому что это было не важно, — сказал он тихо. — Мне казалось, что музыка — это просто что-то, чем я увлекаюсь, но не то, о чём стоит говорить. Ты как-то не спрашивал, да и не было повода. Мне было проще просто играть. Когда я играл, всё, что окружало меня, будто исчезало. Музыка становилась моим миром, где я мог быть собой. Это было моё место, где не было пустых разговоров и где я мог забыть обо всём, что происходило вокруг. Он замолчал на секунду, и тишина, которая наступила между ними, была тяжёлой, как будто каждый из них обдумывал всё, что было сказано. Гехун тихо приподнялся и, не думая, лёгкой рукой коснулся руки Донхвы, словно передавая ему эту безмолвную поддержку, которую не всегда можно выразить словами. Когда внезапно загорелся свет, в лифте стало гораздо светлее, и в тот же момент раздался знакомый звук – лифт начал двигаться. Гехун с облегчением выдохнул, а на его лице появилась улыбка, как будто что-то важное наконец-то вернулось в привычное русло. Он посмотрел на Донхву и с радостью произнёс: — Ура, лифт заработал! Донхва немного подскочил от радости, но тоже не мог сдержать улыбку. Он отпустил стенку лифта, на которую был так крепко опёрт, и встал ровно. — Ну, наконец-то! — сказал он, когда лифт, наконец, начал плавно опускаться. — Поехали вниз! Они оба почувствовали, как напряжение, которое было с ними из-за темноты, постепенно исчезает. Звуки лифта теперь казались знакомым и успокаивающим фоном, а они, наконец, могли спокойно поехать вниз.