От Лукавого

Три стука в дверь и один продолжительный свист дверного звонка – в её пользу. Замок медленно прокручивается, словно у кого-то трясутся руки, отчего не получается до конца зафиксировать положение, но вскоре дверь перед ней распахивается, и помятый Максим средней степи охмеления предстаёт перед колдовкой. – Живой?! – с облегчением и в то же время с некой претензией констатирует она, – Это что такое было? Сначала трезвонишь мне всю ночь, как на пожаре, а потом исчезаешь... – Во-первых, не ори, голова щас лопнет, – сжимая в руке бутылку холодного "Нарзана", хрипит он, отступая и впуская её в квартиру, – Я вообще ничё не помню. – Сколько ещё ты собираешься бухать и гробить своё и без того скудное здоровье? – не выдерживает Ангелина, невольно вставая в позу сахарницы и ни на шутку закипая, – Я за тебя испугалась, приехала сюда, нашла твой телефон, думала, ты тут помираешь, а ты как всегда... Живёшь, как собака, и подохнешь, как собака! – Мать, ты ничё не перепутала? – опешив от такого напора, у него даже не сразу находятся подходящие слова, – Я что, просил тебя приезжать? За здоровье моё она переживает! Ахуеть! А где ты была всё это время? – Сволочь! – выплёвывает она, швыряя его телефон куда-то вглубь коридора, отчего тот с грохотом приземляется на паркет, – Левин, ты удивительного свойства неблагодарная скотина! Ну, таких прям больше нет... – Ой, Геля, блять... – Максим делает глубокий вдох и неожиданно замирает, не успевая закончить наверняка не самую приятную фразу в её адрес. Он опирается рукой о стену, пошатнувшись назад и ощутив, как потемнело в глазах и закружилась голова. – Что? Что с тобой? – она мгновенно реагирует на его странное поведение и тут же подлетает, хватая его под руку, - Ты меня слышишь? Видишь? – Тебя сложно не заметить, – на выдохе хрипит он, пытаясь отдышаться и не уступая иронии даже сейчас, – Всё нормально, щас отпустит! Она помогает ему добраться до гостиной и присесть на диван, а злость и негодование отступили в ещё ту секунду, как он побелел у неё на глазах. Сейчас важно только одно, понять вот в этот самый момент, готова ли она и дальше носить в себе эту тяжёлую обиду на него? Или осознание того, что в любую секунду одного из них может резко не стать, оно куда выше и сильнее всех ссор и разногласий? – И после такого ты всё равно продолжаешь пить? – искренне и слегка разочарованно уточняет женщина. – В отличие от людей, мой старый добрый армянский друг ещё никогда меня не подводил и не предавал, – пару слов в защиту коньяка звучат слишком пафосно. Но и этого достаточно, чтобы понять, что он пьёт не просто так, а в попытке заглушить все разрушительные чувства и всю ту боль, которая сжирает изнутри. – Ну, можно же найти какую-то альтернативу, – возражает она, – У меня знакомая выращивает чайный гриб и пьёт его, может, тебе тоже чем-то подобным заняться? Он усмехается, глядя на неё и на то, какой уязвимой и обеспокоенной она сейчас кажется, когда на полном серьёзе рассуждает о вариантах смены его алкоголизма на какое-то хобби. – Зачем ты держишься в этом образе? – вдруг спрашивает Левин, смахивая выпавшую прядь волос с её лица, – Строишь из себя какую-то бабку, втираешь мне про чайный гриб, специально коверкаешь слова и эти ударения ещё... Я же помню, какая ты настоящая, Гель. К чему этот фарс? Она тоже усмехается, хоть ей и ни черта не весело. Ей уже давно не весело. Но этого никто не понимает. – А ты чё, в терапевты заделался? Лечить меня вздумал? – её смех такой же заливистый и пробирающий до мурашек, как сегодня ночью, когда его чуть не хватил удар от встречи с её инфернальной сущью в облике симпатичной брюнетки. Но случись у него прям сейчас инфаркт, ни один даже самый опытный патологоанатом не найдёт этот рубец размером с картофелину. – А ты? – встречный вопрос, учитывая недавний рассказ про чайный гриб, – Я взрослый мужик, я сам разберусь, как мне жить. В его интонации нет ни капли грубости – только факты. – 23 пропущенных, – напоминает Ангелина, выжидающе глядя на него, – Это белка или тебе всё-таки нужна помощь? – Тебя это едва ли касается, – говорит мужчина, на что она выразительно усмехается. – Слушай, давай без детского сада,– она складывает руки на груди, – Если тебе нужна помощь, ты можешь просто попросить. – Это не так работает, Гель. Он упирается локтями в расставленные колени, опуская голову вниз. Потирает виски. Ангелине непонятно, это их диалог приносит дискомфорт, или у мужчины очередной приступ. Она садится к нему в пол-оборота. – Нет, Левин, это работает именно так, – когда он поднимает на неё глаза, ей становится чуть спокойнее, – Ты говоришь, что я изменилась, но посмотри на себя. Вокруг тебя никого не осталось, живешь один, бухаешь как чёрт, а эти бесконечные бабы… зачем тебе это? Неужели это то, к чему ты шёл все эти годы? – Мне не нужна твоя жалось, – он ухмыляется, чуть покачивая головой из стороны в сторону. – Даже не думала, – не в её принципах кого-то жалеть, – Я пытаюсь понять, почему всё так изменилось. Какого чёрта ты стал прожигать свою жизнь. – А тебе не приходило в голову, дорогая моя, что меня полностью всё устраивает? Что я кайфую от того, что такие, как ты, мне не ебут мозг? Ангелина шумно выдыхает. Им всегда сложно давались серьёзные разговоры. А если их начинать с утренней паники и страшного похмелья, то фатальность беседы более, чем очевидна. – Мы ходим по кругу. Ты либо сам определись, что тебе нужно, либо завязывай вмешивать в это всё меня. – Что? Боишься в следующий раз приехать и увидеть жмурика? Ну да, это же надо будет полицию вызывать, давать показания, – он почти смеётся, меняясь во взгляде,– Слишком много внимания к человеку, который нихуя для тебя не значит. – Пошёл ты, – женщина даже не скрывает горечи. Было опрометчиво с её стороны полагать, что он способен на конструктивный диалог. Она встаёт с дивана, поправляя пальто. Берёт рядом лежащую сумку и выходит из комнаты. Ей больше нечего ему сказать. – Я думал, что сошёл с ума сегодня ночью, – доносится голос Левина из зала, и колдовка замирает, держась за ручку входной двери, – Я был в баре. Познакомился с девушкой. Она была красива и притягательна. Очень притягательна, – Изосимова закатывает глаза, – Конечно, я хотел с ней переспать. В ней было что-то особенное, но я не понимал, что именно… а потом я увидел в ней тебя. Женщина медленно возвращается в зал, молча вникая в рассказ Левина. Она не знает, зачем он всё это сейчас ей рассказывает, но мужчина кажется слегка потерянным и будто напуганным. – Мы почти занялись сексом, всё было как всегда, – он едва заметно покачивает головой, прикрыв глаза, – Но потом она сказала одну фразу… чёрт, Гель, это был твой голос. Ангелина удивлённо вскидывает брови, сопоставляя в голове слова Максима и картинки той ночи. – И что она тебе сказала? – вкрадчиво интересуется колдовка. – Это неважно, – он встаёт с дивана, поравнявшись с женщиной, – Она рассмеялась и исчезла. Я звонил тебе, чтобы понять, какого хуя происходит. Что ты такого со мной делаешь, что я вижу тебя повсюду. Это что за магия такая, Геля? – Ты и правда бредишь, – Ангелина не знает, как реагировать на такую исповедь. Она могла найти слова ко всему, но не к такому. Это было уже что-то за гранью. – Скажи, ты делала что-то или нет? – Ты думаешь, я тебя приворожила? – она не сдерживает истеричного смешка. – Просто ответь! – Завязывай пить, а, – она не знает, куда себя деть. Ей хочется смеяться в голос от такого абсурда. – Геля, – в отличие от женщины, колдуну совершенно не весело. Он подходит к ней и кладет руки на плечи, смотрит в глаза, – Ты делала что-то сегодня ночью? – Я спала! – она скидывает его руки, не давая взять себя в кольцо, – Ты действительно сошёл с ума, если думаешь, что мне есть дело до такого. – То есть ты ничего не делала? – ему нужен чёткий ответ на вопрос. – То есть я не имею никакого отношения к тому, почему, ебя какую-то девку, ты представлял меня! – она почти срывается на крик, оставляя мужчину стоять в ступоре, – Будь добр, разберись со своими фантазиями, – уже тише. Женщина отходит на два шага назад, увеличивая расстояние между ними. Максим неотрывно смотрит в одну точку, и ей даже не хочется представлять, о чём он думает в этот момент. Это было откровение, к которому они оба оказались не готовы. – Докажи, что это не ты, и я оставлю тебя в покое, – от таких слов Ангелине хочется пройтись по его щеке ладонью, но мужчина говорит таким убитым голосом, что рука остаётся на своём месте. Колдовка ещё никогда не видела его таким. Потерянным и раздавленным. Словно для него только что свершился страшный суд. – Я не собираюсь… – Если ты пришла помочь, сделай это. И он смотрит ей в глаза. Обречённо и сломлено. Как собака, брошенная хозяевами на произвол судьбы. Без шанса на спасение, только с принятием неизбежности. Женщина бесшумно подходит ближе, вновь сокращая расстояние. Старается не ловить на себе его взгляд, молча тянется к губам. Касается их своими – медленно и едва ощутимо. Ловит его дыхание и чувствует, как рука колдуна скользит по её щеке. Он углубляет поцелуй, берёт её в кольцо, лишая последней возможности к отступлению. Левин тянет женщину к себе, когда они наощупь доходят до спальни. Укладывает её на кровать и нависает сверху. Теперь они оба лежат в опасной близости друг от друга. Ангелина отвечает на очередной поцелуй, чувствуя, как ладонь ложится на голое бедро над коленом. Ползёт вверх. Можно или нельзя? Колдуну до сих пор непонятно, и потом он нарочито медленно ведёт рукой вверх, не прекращая целовать злые губы. Ответом ему служит дрожащий вдох, болезненный и сладкий, и мужчина расценивает это, как призыв к действию. Рука ползёт всё выше, приподнимая полы пальто, которое она так и не успела снять. Наконец, касается белья, ощущая жар и влагу. Колдун хрипло выдыхает, сходит с ума от такой желанной близости. Сейчас он хочет только касаться упрямой женщины под собой. Как только пальцы проходят по ткани белья, Ангелина выгибается и стонет, вопреки здравому смыслу. Разводит бёдра в приглашении. Бледные губы спускаются ниже. Язык влажно рисует на шее узоры. Колдовка чувствует, будто взята в кольцо. Она лежит на спине, придавленная горячим, пахнущим терпким алкоголем и желанием, телом. Её просят отдать то, что у неё есть. И просят настойчиво. Пальцы, приняв приглашение, оказываются между бёдер. И первое же неуверенное поглаживание рождает внутри бурю. Будто внизу натягиваются до предела канаты, и все нервные окончания враз опаляет жаром. Она зажмуривается от ещё одного лёгкого касания. Стонет, не в силах сдержаться. – Чёрт, – выдыхает женщина. – Я хочу тебя, – шепчет Левин, выбивая весь дух из лежащей под ним ведьмой. – Мы не должны… – пытается говорить она, когда упрямые пальцы становятся настойчивее, – Я не могу… – Можешь, – Максим впивается в её шею, губами втягивая кожу. От него веет горячим терпким виски, – Ангел, пожалуйста, я не железный. Женщина выдыхает, закрывая глаза, и, просунув между ними руки, начинает развязывать узел пальто, ставшего будто слишком тяжёлым и тесным. Левин наблюдает за этим с нескрываемым удовольствием. И когда, наконец, она раскрывает полы пальто, незамедлительно наклоняется, чтобы коснуться голой кожи между ключицами губами. Он очень давно мечтал ласкать женщину именно здесь и ниже. Пальцы, получив молчаливое согласие, нетерпеливо забираются под ткань белья, погружаясь во влажный жар. Они оба громко и мучительно стонут от этого соприкосновения. Кончики пальцев пробегают по клитору, опускаясь чуть ниже него. Поступательно гладят ласковыми движениями. Женщине кажется, что все её мысли и ощущения сосредоточились внизу. Она больше не может этому сопротивляться. Ей нужно сильнее и быстрее. Ангелина обхватывает руками спину Максима, вынуждая того прижаться ближе и, ощущая стыд, но не в силах остановиться, в такт движениям пальцев начинает двигаться бёдрами навстречу. Сперва едва заметно, но чем сильнее и быстрее движения пальцев, тем отчётливее толчки. Внутри все ноет, умоляя ускориться. Колдовка сама впивается в узкие бледные губы. Приоткрывает рот, приглашая в него чужой горячий язык. Так правильнее и приятнее. Она не открывает глаза, впиваясь ногтями в крепкую спину над собой. Двигается, вжимаясь снизу в чужое тело. «Ещё быстрее, Максим Николаевич» – почти произносит она, когда всё тело покрывает испарина. Сильная дрожь бьёт изнутри. Ей нужно, чтобы он взял эту дрожь. И её вместе с ней. – Сильнее, – шепчет Ангелина, утыкаясь в плечо мужчины. Ей хочется прикусить его кожу в порыве накрывающих с головой ощущений. Влажно, она сама скользит по подставленным пальцам. Женщина не верит, что просит об этом. Пальцы послушно двигаются так, как она просит. Левин словно издевается. Только гладит, но не идёт в неё. Невыносимо. Она чувствует, как горит. Как мышцы внутри неё сокращаются, требуя внимания. Она не скажет этого. Их отношения слишком противоречивы, чтобы сейчас вот так взять и сказать ему то, о чём она будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Дрожь всё сильнее бьёт тело. Она не скажет этого. Нет. – Максим, – не своим голосом шепчет Изосимова, впиваясь ногтями в его плечо, – Войди в меня, иначе я разорву тебя на мелкие кусочки. Мужчина сдавленно смеётся, сам находясь на исступлении собственных желаний. Эта пытка слишком тяжела для них обоих, но она стоила того, чтобы услышать эти слова от женщины под ним. Чтобы узнать, что она хочет не меньше. Он хрипло стонет от распаляющей до предела просьбы. Чуть отстраняется, расстегивая штаны и приспуская нижнее бельё. Он находит вход и осторожно погружается внутрь. Медленно и тягуче. Ангелина сама поддаётся вперед, ускоряя процесс. Наконец, он полностью в ней. Она закатывает глаза от колкого, тугого удовольствия. Мышцы кольцом обхватывают плоть мужчины. Он выходит почти полностью и ещё раз погружается до предела. Это невыносимо. Ещё хуже, чем поглаживания. Она готова его задушить. Наконец, он замирает внутри, а после начинает двигаться уверенно, резко, глубоко. Движения приносят столько болезненного удовольствия, что Ангелина больше не в силах контролировать собственную дрожь и стоны. Она почти кричит, утыкаясь в подставленное плечо. Рвано гладит и скребет спину над собой. Тянет на себя. В себя, двумя руками хватаясь за бёдра Левина. – Признайся, ты всё подстроил ради этого? – шепчет колдовка сквозь собственные стоны. – Я хотел взять тебя с первого дня нашей встречи, – он не скрывает своих желаний. Это бессмысленно, особенно когда ты достигаешь желаемого. Он двигается вровень с толчками бёдер женщины под собой. Они становятся конвульсивными, рваными. Она чувствует себя странно. Как никогда не чувствовала. Ощущения накрывают волнами со всё уменьшающимися промежутками между. Жарко. Два тела будто прирастают друг к другу. Бьются в едином ритме. Колдун берет её. От этой мысли голова кружится. Женщина зажмуривается, все же прикусывая чужое плечо. Он двигается сильнее и быстрее. И всё, о чём возможно думать, это не позволять себе и им остановиться. Потому что большая волна уже близко. Ангелина ахает, когда её собственное тело, дрожа крупной дрожью, будто движется само по себе. Удовольствие резкое и немного болезненное. Сладкое. Губы мужчины снова находят её горячие и влажные. Язык жадно пробегает по её языку. Колдун тяжело придавливает женщину к кровати, больше не давая двигаться самой. Только повторять его движения. Вот-вот внутри будто что-то взорвется. Ангелина больше не в силах контролировать себя. Она кричит. Выкрикивает чужое имя. Умоляет не останавливаться. Просит: – Сильнее. Просит о том, во что сама не верит. Но что вот-вот случится с её телом. Наконец, Левин вжимает её в матрас всем телом, входя максимально глубоко. И там, достигая той самой точки, вызывает самую последнюю волну. Женщина под ним выгибается всем телом. От ощущений хочется рыдать в голос. Но вместо этого она стонет громко и на выдохе. Кричит, даже не пытаясь себя сдержать. Потому что это нельзя сдержать. Всё тело содрогается в последних резких движениях. До боли. Ангелина максимально широко для своего положения раздвигает бедра, позволяя войти в себя ещё немного глубже. И наконец чувствует, как всё тело будто раскрывается. Тугой узел там, где берут её, наконец, натянувшись до предела, распускается. Она падает на спину, чувствуя, что все силы покинули её. Что это? Неужели она… – Всё это от Лукавого, – хрипит колдовка не своим голосом, когда мужчина, выйдя из неё, замертво падает рядом и крепко прижимает к себе её раскалённое тело.