Падший ангел

      С самого детства её учили, что помогать людям — это богоугодно и правильно, и таким образом она обретет милость в очах Божьих, даже несмотря на то, что является плодом греха, который отразился на её внешности, и из-за которого единственным местом, где её по великой милости приняли, оказался монастырь. И Риана внимала этому, искренне веря, что, усердно молясь, изучая Писание и помогая страждущим, она сможет заслужить Божью любовь. Где-то в глубине души даже уповала, что Он когда-нибудь сделает её нормальной… Белый — цвет чистоты и невинности, но белые волосы и кожа для неё — проклятье, ведь именно из-за них её, когда-то совсем ещё кроху, оставила на пороге монастыря мать родная, зная, что у такой как она нет будущего, а брать грех на душу и убивать собственного ребенка не хотелось. И там её действительно не оставили на произвол судьбы, да и, как казалось девушке, всегда хорошо относились. Обитель стала для неё домом, и как она после этого может ещё помышлять о каких-то жалобах? Наверное, именно поэтому, желая помочь нуждающимся, Риана пошла в сестры милосердия. Служить Богу в монастыре это хорошо, конечно, но девичья душа тянулась помогать мирянам.       Каждый день она молилась, чтобы война поскорее закончилась и люди — как простые смертные, так и солдаты — перестали страдать, и в госпиталях не мучались неделями и исцелялась. Но все равно видела десятки смертей, порой даже за один день, из-за чего вечером только и могла, что молиться за чужие души, дабы Господь принял их, и они наконец обрели покой. Как же это все больно и страшно… Как и любая сестра милосердия, всегда старалась хорошо обращаться с больными, с усердием выполняла свои обязанности. Даже редкими в госпитале иноверцами не брезговала, как это зачастую делали некоторые монахини, пусть и Риана не совсем понимала этого. Да, они не знают истину, но разве из-за этого они не заслуживают любви и заботы? Разве Господь не возлюбил однажды всех людей и не отдал за них Сына Своего в жертву за грех? Странно это все… Тем не менее, один из таких пациентов как-то раз достался Риане, хоть и от него изначально и не отказывались.       — Состояние стабилизировалось, и, пусть и ранение серьезное, у Вас есть все шансы выйти отсюда через пару недель, — говорила она, осторожно меняя бинты на ноге, скрывавшие под собой длинное, но не слишком глубокое, ранение осколком гранаты. «Ещё вполне легко отделался,» — если подобное таковым вообще можно было назвать. Хотя… он ещё в принципе хорошо держался на фоне других. Даже осложнений пока не возникло, раз даже осколки извлечь удалось, ногу не ампутировали, и он не умер от заражения крови.       Даже не замечала поначалу, с каким интересом он её разглядывает, словно какую-то диковинку, и даже не боится, не брезгует, как прокаженной. Хотя, больным ли ещё что-то говорить об изъянах тех, кто их здесь лечит? Не сказать, конечно, что внешне он прямо слишком выбивался из контингента, но аристократические черты лица все же несколько выделяли его среди других, придавая даже некоторый шарм, а в серых глазах вместо привычной солдатам пустоты читались какое-то ехидство и живость, свойственная в их время разве что новобранцам, которым рассказали о том, какими героями они потом вернутся с войны, и это будет очень цениться. А на деле если не все, то большая часть, закончат где-нибудь в окопах или таких госпиталях от смертельных ран. А этот ещё вполне себе живой для трех лет войны. Может, на фронте не так давно, пусть и на вид ему около тридцати. А такие брезгуют идти на поле боя разве что если серьезное ранение до этого получили, да и то не все. А у этого… Даже многочисленные имеющиеся шрамы на теле явно не времен войны — просто не похожи как-то. Да и, будь они все с войны, навряд ли бы он здесь лежал. Слишком много вопросов, задавать которые не в её компетенции, а значит и ответы она очень вряд ли получит. Немного смущали разве что имя с фамилией — Азриэль Левит, и перешептывания о нем были далеко не в лучшем ключе также и из-за национальности в том числе. Очевидно, чистокровный еврей, но разве он достоин укора, если даже воевать пошел за них? Сомнительно.       Риана часто читала ему, сидя рядом с его койкой. Даже не понимала, в какой момент что-то пошло не так, что он зачастую мельком позволял себе касаться её ладошки. Но она старалась делать вид, что не замечает этого, и просто осторожно убирала руку, даже не до конца понимая, зачем он это делает.

***

      То был самый обычный день. Риана перебинтовала ногу Азриэля, сделала укол, и напоследок по его просьбе поправила ему подушку. Мужчина молча наблюдал за ней, в какой-то момент тихо ухмыльнувшись, а после и вовсе совсем легко шершавыми пальцами коснулся нежной белой щеки, слегка погладив её. Девушка замирает на пару секунд, явно теряясь и не понимая, как правильно на это среагировать, однако затем уже резко отстраняется и хватается за щеку, словно её обожгли. Смотрит теперь даже с какой-то опаской. Это не было противно, скорее просто непонятно и будто бы… неправильно, что ли. Пусть и ничего криминального он не сделал, но желания вновь ощутить это точно не возникло.       — Вы не можете до меня касаться. Нельзя, — смотрит на него даже с каким-то страхом. Благо ещё в палате сейчас было довольно мало больных, а сестер и вовсе не было. А то на неё бы точно косились после такого.       — Почему же? — после интересуется Левит. — Бог вообще сказал плодиться и размножаться. У нас мужчина без женщины лишь получеловеком считается.       Девушка поджимает губы, потупив взгляд в пол, а к щекам отчего-то прилила кровь. К чему вообще была эта реплика?..       — Но… но у нас все по-другому. У меня целибат, и я не могу вступать в отношения с мужчиной.       — А я разве тебя принуждал к отношениям? — Азриэль ухмыляется.       — Вы прикоснулись ко мне.       — Но другие ведь тоже прикасаются к тебе.       — Они не лица касаются хотя бы! — Риана слегка хмурит белые бровки, забирает бинты и подставку со шприцами и тут же уходит к другому пациенту.       Азриэль на это лишь тихо усмехается, наблюдая за чужой реакцией на его действия. Определенно, ему нравится эта девчонка. Каждый день он наблюдал за ней, пусть и она больше не разговаривала с ним — разве что интересовалась его самочувствием и читала ему, но уже старалась не сидеть так близко. А он чувствовал, как в нем вскипает желание овладеть — грубо и по-собственнически, сорвать цветок первым. Запретный плод всегда был сладок, и он некогда и привел людей ко грехопадению. И Азриэля тоже слишком привлекала мысль овладеть невинным ангелом, спустить с небес и сорвать ему крылья, тем самым обратив его в падшего, как утонувшего в грязи порока.

***

      Ночное дежурство, на удивление, в этот раз проходило довольно спокойно, что Риана даже в какой-то момент задремала, когда веки с белыми ресницами начали прикрываться под тяжестью наступающего сна. Но, впрочем, также неожиданно он и отступает, когда чуткое ухо уловило шаги где-то недалеко, что в постепенно гаснущей на время ночи больничной жизни слышались довольно хорошо. Лихорадочно оглядывается, и голубой взор быстро цепляется за Азриэля, нынче стоящего на входе в небольшую каморку, что скорее служила комнатой для дежурящих медсестер. Он лишь наблюдал за ней, тихо ухмыляясь, а после и вовсе переступил порог комнаты и прикрыл за собой дверь. От этого жеста по телу Рианы отчего-то прошелся холодок, пусть и полноценной опасности она все ещё не осознавала…       — Вам… Вам что-то нужно? — после интересуется девушка и встает со своего места, в тусклом освящении все же узнав одного из своих пациентов. — Вы могли просто позвать меня… Да и много ходить Вам ещё не рекомендуется.       Ответом стало его молчание, однако в один миг Азриэль резким движением толкает Риану, из-за чего та негромко вскрикнула и упала на пол. Он ловко переворачивает её на спину и зажимает ей рот ладонью. Сердце больно сжалось, а она пыталась вырваться. Хотя мельком даже подумала о том, что может и больных разбудить, да и если другие это увидят… Что ж о ней подумают тогда? Азриэль же быстро задирает подолы платья спереди, а там и мельком касается нижнего белья, снимая его. Риана мотает головой, пытается ударить — все, лишь бы высвободиться и убежать, пусть и страх вместе с этим будто бы опутывал своей тьмой, а тело странно обмякало, словно наравне с разумом не желая никак принимать то, что сейчас будет… А ведь против военного она мало чего сделать может, а её тщетные попытки сопротивляться будто бы доставляют ему отдельное удовольствие. Что он делает?.. Так же нельзя… Он не должен этого видеть! Однако после он уже и сам приспускает штаны, и через пару мгновений Риана чувствует странную жгучую боль внизу живота. Тихо мычит, все ещё пытается вырваться, пусть и страх теперь начал сковывать тело, — что удивительно, только сейчас, — пока из голубых очей градом текут горячие слезы.       «Пожалуйста, не надо!»       Этот ад продолжался долгих десять минут, лишь после чего довольный Азриэль отпустил её и ушел к себе, пока Риана с трудом села на пол, а из уст вырывались рыдания. Тут же опускает подол и сжимается, боясь при этом заплакать в голос и привлечь лишнее внимание. Что это только что было?..       Чувствует, будто бы её окунули в грязь, а прикосновения чужих рук в самых сокровенных местах остались ожогами на чистой, раннее никем не тронутой, коже, пока между ног было ощущение какой-то разорванности. Только потом разглядела на полу капли крови вперемешку со странной белой жидкостью, которые и вытерла быстро. Она словно потерялась во времени, даже не понимая, сколько продлились её душевные терзания и кто это мог случайно услышать. Хотя, она, по правде говоря, и не хотела, чтобы её кто-то услышал. Зачем им видеть её в таком состоянии? Да и рассказывать не хотелось, как она дошла до такого. Даже боялась выйти из комнаты, как и в целом пошевелиться лишний раз. А вдруг он вновь сделает с ней это, но уже где-то в коридоре? Несколько раз она все же ходила к пациентам, и каждый раз косилась на него. Он же мирно спал, пусть и, стоя спиной к его койке, отчего-то чувствовала прилипший к спине мерзкий взгляд, полный азарта и похоти, из-за которого так и хотелось свернуться в клубочек и заплакать или, напротив, убежать.       Ладно, наверное, ничего страшного не произошло, да и, тем более, она ведь не хотела этого… Но лучше все равно исповедаться, дабы на ней точно не было греха. С рассветным утром она вернулась в обитель, сославшись на неважное самочувствие. Что, впрочем, отчасти было правдой.       Утром, на исповеди, сидя на против старшицы, Риана чувствовала, как что-то внутри трепетает, а щеки наливаются краской, но она понимала, что стоит об этом рассказать. Так ей точно станет легче. Но лишь стоило заговорить об этом, стоило начать говорить о том, как было страшно и стыдно, как щеку тут же обжог хлесткий удар чужой ладони, из-за чего она упала на пол.       «Блудница».       Страшное слово, прозвучавшее подобно приговору. Теперь ночные ожоги на теле превратились в темные пятна, которые все видели. Что?.. Но почему?.. Она же… да она же не хотела этого, она же противилась. Ей даже ничего не объяснили — просто заперли в одиночной келье, а вечером поставили перед всеми, рассказав, какой страшный грех она совершила, пока сама Риана сгорала от стыда. Заставили публично покаяться и приказали молчать, а после и вовсе выставили за дверь обители с малочисленными пожитками. Ноябрьский холод пробирает до костей, из-за чего девушка сжимается, стараясь сильнее закутаться в одеяние. Неужели она теперь не сможет больше служить Богу?.. Пустой стеклянный взгляд был обращен куда-то вперед, а Риана мельком глянула на здание монастыря, после тихонько подойдя к двери и постучавшись. Ещё раз и ещё раз… Никто не отвечал. Сама даже не поняла, как после уже дошла до госпиталя, но и там ей отказали в предоставлении ночлега, уже зная о всей ситуации. Сдерживаясь, чтобы не разрыдаться прямо там, Риана попросила забрать некоторые свои вещи, которые тут ещё остались. И не лукавила, впрочем, действительно забрав, а вместе с этим и прихватив ещё несколько, уже непосредственно принадлежавших госпиталю. Выживать как-то теперь нужно было. Именно поэтому, когда её выставили за дверь, она по-тихому пробралась в одно из служебных помещений, в которое, благо, не так уж и часто заглядывали, а значит там можно было ночевать. Устроившись в уголке за шкафом, она закуталась в одеяло, после уже облокотившись на стену и прикрыв глаза. Не так уж и плохо, пусть и боль внутри все сжигает огнем, из-за чего хотелось только свернуться в комочек и кричать. Так, чтобы слышали все и поняли, что она чувствует сейчас. Но раз она предала Бога, значит никому другому больше и не нужна, и понимания с прощением она не заслуживает. Почему так легко лишиться того, ради чего столько работала?.. Какой у неё теперь смысл жизни, если теперь она отделена даже от греховного мира, а от духовного и подавно. Словно теперь находится в какой-то пустоте между двумя мирами. Возможно, Бог заберет её душу через пару дней, и она уже будет гореть в аду, как отступница. И никто даже не помолится за неё, не поставит свечку, лишь бы она больше не мучилась… Зачем, зачем же она теперь существует?       — Боже, помилуй меня… — шепчет она, тихо всхлипывая. — Я не хотела всего этого, правда не хотела…       На удивление, даже заснуть смогла, мысленно порадовавшись, что в каморку действительно никто не зашел. Благо, и еда у неё есть. Пару дней протянет здесь, а после уже куда-нибудь пойдет… А может и тут умрет, прямо в госпитале, в котором когда-то работала. Даже звучит смешно.       Азриэль же шел на поправку, пусть и неожиданная пропажа Рианы его несколько удивила. Лишь при выписке узнал, что её выгнали из монастыря и не дали больше работать здесь. Ему даже любопытно стало, где она сейчас. Но меньше всего ожидал увидеть её, одиноко идущую по тропинке, закутавшуюся в плед. Он довольно быстро догнал её, и сразу в глаза бросилась эта мертвенная бледность и худоба, будто бы после изгнания она угасла в один миг, потеряв все. А, впрочем, так ведь оно и было… Она же поначалу лишь сильнее закуталась, будто стараясь закрыться, однако после мельком глянула на него, и сердце невольно дрогнуло. Его уже выписали… Так зачем он пришел? Опять сделать это с ней?       — А ты что здесь делаешь? — после все же решает поинтересоваться Левит.       Риана же недолго молчит, потупив взгляд на землю и параллельно с этим продолжая идти, однако после сухо бросив:       — Какая разница?       — Интересно.       Вновь молчит и тяжело вздыхает.       — В ближайшее селение иду. Меня Бог за блуд наказал, вот теперь нигде не принимают. А там меня никто не знает, но они возможно испугаются… Ну, тогда ещё куда-нибудь пойду. А может и умру возле госпиталя — как пойдет, в общем.       — Да от тебя там все шарахаться будут, как от поганки. Ещё палками забьют или на костре сожгут, — на последнем предложении тихо хмыкает.       Голубой взор встречается с серым.       — Ну… Ладно. Значит так и умру. Все равно моя жизнь теперь и смысла как такового не имеет.       — Ну, это поправимо, — неожиданно Азриэль хватает Риану, из-за чего та взвизгнула, а после и вовсе закидывает её себе на плечо. И правда, совсем легкая.       — Что ты делаешь? — она растерянно оглядывается, а после смотрит на него через плечо.       — Ну, ты сама сказала, что у тебя нет смысла жизни. Теперь будет, — мужчина ухмыляется, уже идя вместе с девушкой на плече.       — Пусти, я не хочу! Ты мне уже итак жизнь испоганил, и твой так называемый смысл жизни мне не нужен! — Риана начинает бить его по спине, пусть и болезненным для Азриэля это точно не назовешь.       — Да ты теперь никому не нужна, кроме меня, — мужская ладонь легко проходится по женским ножкам, что заставляет её дернуться, пока на глазах наворачиваются слезы. Какая же мерзость.       — Да я сбегу от тебя! — выпаливает это скорее на эмоциях, но, если так подумать, то зачем она ему, если ещё и сбежать сможет? Но Азриэль на это лишь тихо смеется. Какая же она все-таки наивная, пусть и явно не глупая. Ему, определенно, нравится.       — Ну, посмотрим.       Неожиданно даже отпускает её и сильнее закутывает в плед, словно ребенка, а там и продолжает нести. Не нужно же ему, чтобы она прямо в первые дни заболела и померла. Хотя… Она и за эту неделю зачахнуть могла с таким успехом, но пока что выглядела вполне себе здоровой. В общем, сейчас её точно стоит подержать в тепле, ибо неизвестно, как эти дни на улице сказались на ней.       Никуда она от него не денется, даже если захочет. Идти ей некуда, да и игрушка в столь сложное время ему не помешает, пусть и его отправили домой и сняли со службы. Ничего страшного, она к нему привыкнет и возможно даже детей ему родит. С её-то милым личиком они очень даже симпатичными выйдут. Конечно, жизнь с иноверцем для неё это смертельный грех, но раз уж Бог её отверг, то почему бы ему не воспользоваться этим?