Мираж

Шэнь Цзю смотрит на то, что осталось от поместья Цю. В носу щиплет от близкого огня, горчит от пепла; он стоит, не двигается. Что-то завораживающее есть в том, как легко горит его Диюй, как естественно и прекрасно это выглядит, как правильно. Ему пора уходить, пока его не увидели. Но сейчас ранее утро, никого нет, он же может позволить себе посмотреть еще немного? Чужие легкие шаги приближаются сзади. Шэнь Цзю даже не оборачивается, только напрягает спину, зная заранее, что это У Янцзы, его нерадивый шифу, кто бы его побрал. Да, надо идти. Но его будто притягивает смотреть на догорающие руины еще и еще, пока слезы от дыма не заволокут глаза. — Сяо Цзю, — вдруг говорит не своим голосом У Янцзы, и Шэнь Цзю оборачивается на мираж. Сердце подскакивает к горлу. Мираж смотрит на него безумными глазами Юэ Ци, протягивает костлявую руку по локоть в крови, но замирает посередине движения. Он весь в крови. Он выглядит ровно так, как представлял Шэнь Цзю: будто умер ужасной смертью и вылез из могилы, грязный, голодный оборванец, такой же, каким уходил. — Сяо Цзю, — повторяет снова мираж, его рука безвольно падает вниз — Шэнь Цзю ловит, прижимает к себе, не веря. Она липкая и ледяная, как у мертвеца, но когда он сжимает запястье, то чувствует, как бьется под кожей жизнь. Мираж заторможенно улыбается. Шэнь Цзю понимает, что это не по-настоящему. Это мираж, но это единственная возможность. Даже его собственный покалеченный разум не побалует его больше таким, не покажет в приступе Юэ Ци. И потому Шэнь Цзю рывком подтягивает его к себе, стискивает в объятиях так, чтобы сломать грудную клетку, вгрызается пальцами в затылок, шею, спину, одежду — куда придется; вжимает в себя, пока не слышит, как над собственным сердцем бьется еще одно, пока не становится невозможно сделать вдох. Его нос утыкается в жесткую ключицу, грудь — в такие же ребра такого же оборванца. Шэнь Цзю кажется, что они слились в одно, несправедливо разорванное миром надвое; ему хочется, чтобы они слились в одно. Но кожа, кости, мясо — физическая оболочка мешает. Он готов разодрать это все, но вовремя вспоминает, что это просто мираж. Миражом нужно тихо наслаждаться, не рвать его, чтобы сожрать, заткнуть в глотку поглубже, давясь, чтобы оставить его часть в себе навсегда. Большие ледяные руки Юэ Ци обнимают его в ответ, как-то особенно трепетно и нежно, почти не веря. Шэнь Цзю и сам не верит, что не проходит сквозь иллюзию; может быть, он окунулся в искажение ци слишком сильно. Осознание факта искажения — первый шаг к самопомощи. Но Шэнь Цзю не хочет себе помогать, не хочет расставаться с миражом. Он не готов. Он готов умереть, если это его единственный шанс умереть хоть сколько-нибудь счастливым. — Ци-гэ, — шепчут его задубевшие губы, и окоченевшие губы трупа Юэ Ци шепчут в ответ: — Сяо Цзю. — Ци-гэ пришел, — говорит еле слышно Шэнь Цзю, и по щекам вдруг катятся слезы. Настоящий Ци-гэ не придет: Ци-гэ мертв — но хотя бы часть его, воспоминания о нем, мираж — здесь, с ним, сейчас. — Ци-гэ опоздал, — возражает мираж, и как он прав, как прав — потому что это то, что говорит сердце Шэнь Цзю, а не он сам. Ци-гэ опоздал. Теперь все не сможет быть как прежде. Цю уже мертвы, а Шэнь Цзю уже забрал вместо брата У Янцзы. — Ци-гэ опоздал, — повторяет Шэнь Цзю совсем без злости, так легко-легко, что хочется смеяться, но он только сильнее сдавливает Юэ Ци в своих руках. — Извини, — отвечат мираж так просто и печально, как ответил бы настоящий. — Ци-гэ должен украсть для Сяо Цзю танхулу, если ему действительно жаль, — заявляет Шэнь Цзю, чувствуя себя совсем маленьким. Ци-гэ никогда не крадет, всегда крадет и вымаливает у прохожих сяо Цзю. Но у сяо Цзю больше нет сил, ему хотелось бы, чтобы Ци-гэ позаботился о нем, чтобы о нем позаботился хоть кто-то. Пожалуйста. Он устал. — Я могу купить, — желая угодить, как всегда, глупо лжет мираж, потому что откуда у оборванца, который не умеет просить, деньги? Шэнь Цзю стукает его в отместку по плечу, спасая его от позора. — Хочу краденую. — Хорошо, — мираж все так же заторможенно, окоченело кивает, и они замирают, не шевелясь и дальше. — Ци-гэ долго не было. Почему? — наконец спрашивает Шэнь Цзю, а мираж, будто только и ждал этого, напрягается, замирает, уронив вдох сквозь пальцы. Шэнь Цзю прижимает его крепче, как если бы это помогло удержать иллюзию, как если бы это помогло продлить ее еще чуть-чуть, потому что он чувствует, что она вот-вот растворится. У него, как ни странно, выходит. — Ци-гэ поторопился и был наказан, — сознается сквозь тяжесть, сжимающую трахею, мираж. Шэнь Цзю успокаивающе гладит его по горлу, помогая сглотнуть. Он знает. Такой же ком у него самого. Он не может говорить, может только лаять. Мираж перенял от него худшие черты, переложив на Юэ Ци, дополняя там, где он уже и не помнил правды. — Ци-гэ всегда торопится не туда, куда надо, — соглашается Шэнь Цзю, потому что таков был Юэ Ци. Потому что этот Юэ Ци — это тот образ, который он помнил, и все, что бы он ни сказал, будет правдой, потому что это просто плод его воображения. Сладкий, сладкий до горечи и железа во рту сон. — Ци-гэ не сможет стать заклинателем, — говорит мираж все те же непреложные истины, наконец отбросив свою баранью упертость. — Ци-гэ все испортил. — Таким, как мы, никогда не было места на священных вершинах. Ци-гэ — дурак, раз возомнил из себя небожителя. Мираж слабо смеется, скорее просто коротко, шумно выдыхает и кашляет, и Шэнь Цзю закрывает ему рот грязными пальцами. Юэ Ци щекочет дыханием ладонь, совсем как живой. — Да, мне никогда не было суждено, — шепчет он, целуя подушечки пальцев, и Шэнь Цзю и не думает отстраниться, купаясь в тепле. — Ци-гэ должен был остаться с сяо Цзю. Нет. Неправда. Ни за что. Шэнь Цзю отчаянно трясет головой, трется о ворот шершавого рваного ханьфу. Ци-гэ не должен был оставаться с ним там, в Диюе. Ци-гэ там не место. И на улицах не место. На самом деле Юэ Ци было не место на этой грязной земле, и только Шэнь Цзю тянул его к себе, не желая делиться кусочком небес, перепавшим ему по ошибке. — Ци-гэ следовало забрать сяо Цзю с собой, — пробует снова мираж, осторожно надеясь на милость, прямо как Юэ Ци. Шэнь Цзю позволяет ему, молча утыкаясь в шею, дыша запахом кожи, сырости, крови и гари. Ему не хочется, чтобы все заканчивалось. Чтобы эта сладкая пытка подходила к концу. Чтобы пришлось возвращаться в реальность, к У Янцзы. — У Янцзы мертв, — прочитав его мысли, уверяет Юэ Ци, и Шэнь Цзю ему верит. Потому что Ци-гэ не умеет врать. — Он ничего тебе не сделает. Все хорошо. Ничто никогда не было и не будет хорошо. Но Шэнь Цзю верит. В это мгновение он готов поверить во что угодно, лишь бы мир продолжил не существовать, а существовали только они с Юэ Ци и горячие объятия остывших тел. Шэнь Цзю находит вслепую руку Юэ Ци, подтягивает к груди, переплетая пальцы в замок. Он вжимается между ними, места совсем нет, потому что он не согласен отстраниться, им больно — но никто не шевелится. Их общее сердце бьется между сжатых ладоней, отдаваясь морским шумом в ушах. Кто-то зовет их. Что-то зовет их. Зовет проснуться. Кажется. Шэнь Цзю легко бы почувствовал чужое присутствие в любое другое время. Но сейчас он в искажении, ему простительно, и он не хочет уходить. Не хочет, чтобы Ци-гэ вновь ушел, бросил его, чтобы умереть. Юэ Ци подносит сплетенные руки к лицу и нежно целует костяшки, и это так больно, так похоже на прощание. Шэнь Цзю вдруг осознает, что солнце встало. Рассвет дребезжит по крышам домов, и где-то далеко надорванно кричит петух. Вот и все. Ночь кончилась. Миражу пора раствориться вместе с ней. Шэнь Цзю вжимается в него всем телом, губами к губам. Поцелуй сухой, соленый и горький, с пеплом, дымом, кровью, гарью, голодом и отчаянием, жгучий до невозможности. Он кусается, как в уличной драке, Юэ Ци принимает, как всегда, только пытается жалко смягчить падение — но разве поможет солома, если они падают в настоящую пропасть? Мираж наконец отстраняется. Шэнь Цзю забывает, как дышать. Грудь обливается каленой медью и ртутью, в ушах стучит страх. Он не может открыть глаза, чтобы увидеть, как растворяется туманом Юэ Ци: впервые в жизни Шэнь Цзю не хочет даже пытаться бороться. Холодные руки обнимают его за поясницу, и он хочет, чтобы они никогда не пропадали. Первым растворяется не мираж. Первым растворяется Шэнь Цзю. Силы покидают его тщедушное тельце, и темнота перед глазами становится особенно черной. Только холодные руки остаются, прижимают лишь крепче, держат; он теряет сознание раньше, чем они пропадают. Возможно, ему все же удастся умереть счастливым.