Зима в сердце

      Утахиме не задавалась вопросом, куда подевалась вся его любовь. Её тревожило другое. Что стало с её собственной.       Их с Сатору давно не связывали чувства. Всё, что осталось от «них» — это вечерние встречи после долгого рабочего дня. Его рабочего дня.       Она погибала, заточённая в четырёх стенах. Вечная пыль. Вечная посуда в раковине. И детский крик. Не крик. Ор. Невыносимый, истошный. Кризисный. Чувство безысходности оглушало, и некого было винить. Только себя.       Ей было страшно внутри себя. Она не помнила себя прежнюю. Забыла, что когда-то была красивой. Желанной. Цельной. Забыла, что её называли доброй и милой. Сгорбленная спина не разгибалась под гнётом проклятого, ублюдского, депрессивного настроения. Она упустила момент, когда ещё можно было поправить здоровье, и теперь разваливалась на части. Буквально.       А он не переставал быть идеальным. И уродом. Одновременно. Он успевал абсолютно всё, и не делал ничего. Его постоянная занятость бесила. Но больше бесило, что она не чувствовала его так, как раньше. Ничего не чувствовала. Может быть, дело было даже не в нём. Он всё так же приходил домой с улыбкой. Приносил её любимые цветы. Или вкусняшки из маленького магазинчика у дороги. Ждал тепла. И страшно раздражал этим. Потому что тепла не было. Его отключили уже давно. За неуплату. За то, что он позволил себе сделать с ней. И Утахиме не верила, что им могло бы что-нибудь помочь.       Разбитое стекло. Острое, окровавленное. Мелкие осколки впивались в самое сердце, и она чувствовала, как они циркулировали вместе с густой кровью по её венам. Оставляли раны везде, куда могли добраться.       Она остывала на их общей кровати, распятая, и даже не плакала. Не чувствовала боли. Просто не могла поверить, что он сделал это с ней.       У них ничего не было две недели. Может, и больше — сложно было сосчитать. В личном, маленьком календарике почти не было белых пятен. Половина месяца закрашена детским коричневым фломастером, другая половина обведена красной ручкой. Несколько «чистых» дней проходили настолько незаметно, что Утахиме не успевала даже порадоваться. Настроиться. В такие дни кто-то из них обязательно всё портил, и желание ложиться в постель затухало, не успев проснуться. А потом снова — коричневый, красный, коричневый, красный… Врачи сходились на том, что ей нужна терапия. Но ребёнка пришлось бы раньше времени оторвать от груди, и Утахиме терпела. Собственно, ей это было не сложно. Зато сложно было ему.       Сатору сходил с ума, вымещая злобу на всём, что попадалось под руку. Бывали дни, когда от ругани кружилась голова. Слёз в глазах уже не осталось. Она просто слушала его нарастающие порывы в свой адрес и понимала, что с каждым разом реагирует всё меньше. Что её перестают трогать обидные, колючие слова. Что летающие по комнате игрушки и стук дверей, чуть ли не слетающих с петель — это лишь белый шум. Так было до того дня.       В то субботнее утро казалось, что он не находил себе места. Будто старался не касаться её, проходя мимо, прятал взгляд. Слишком усердно тряс погремушками, пытаясь развеселить малыша.       Она вышла к нему из детской, еле разгибая одеревеневшую спину, когда уложила сына в кроватку после сорока минут укачиваний. Просто поговорить. О чём угодно. Присела рядом на краешек кровати и устало повела плечами. Сатору приподнялся на локтях, а потом быстро перекатился, роняя её на спину, нависая, подминая её маленькое тело под себя. Задрал юбку выцветшего домашнего платья, рывком стащил нижнее бельё. Зажал ладонью рот, глядя в расширившиеся от непонимания глаза. А потом…       Сказать, что было страшно — ничего не сказать. Больно? Может быть. Горько? Определённо. Мерзко? Всю оставшуюся жизнь. Она чувствовала, как трескались стенки влагалища, когда в него резко вошёл почти сухой, лишь немного смоченный слюной член. Он даже не полностью встал, и Утахиме, сквозь боль, чувствовала его подёргивания внутри себя. Сатору замер лишь на секунду, запечатлев на ней свой озверелый взгляд, и в эту секунду она поняла, что дальше будет только хуже. Не только сейчас, в этот раз. А всегда. С каждым разом всё будет сложнее и неприятнее. Даже если ей удастся когда-нибудь снова захотеть его. Даже если она каким-то чудом сможет забыть ту яму, в которую он сбросил её и без того искалеченную психику. Всё равно ей будет мерзко. Будь он ещё хоть в сто раз красивее, чем был сейчас. Будь он единственным выжившим мужчиной на планете. Порог, через который Сатору осмелился переступить, вырос огромной, грязной, липкой стеной. И обратного пути больше не было. Ни сквозь, ни в обход. Никогда.       Его движения были быстрыми, рваными. Рефлексы, судя по всему, ещё были в норме в её слетевшем с настроек организме, потому что она почувствовала, как стала чуть более влажной. Он выдыхал ей на лоб своё обжигающее, вынужденное, несдержанное желание. Из приоткрытого рта не вырвалось ни единого слова. Лишь бессвязные междометия, заполонившие собой светлую, солнечную комнату. Ей некуда было спрятаться. В ночной темноте она хотя бы могла отвернуться и смотреть на широкие складки массивных, задёрнутых штор, но днём… Всё, что ей оставалось — закрыть глаза. Но она не хотела, чтобы ему показалось, что ей хорошо. И Утахиме смотрела. Смотрела сквозь него. Сквозь его отвратительно красивые, ледяные, голубые глаза. Смотрела, на складку, что пролегла между бровей. Смотрела, как он зажмурился, мощнее вдавливая её в матрас. Внутри разлилось горячее, накопившееся семя. Сатору кончал так долго, что излишки начали понемногу вытекать на смятую простынь. Утахиме вспомнила, как сильно ей нравилось, когда он кончал в неё. Ей казалось, что ближе него у неё никого нет и не будет. Казалось, что в этих моментах сосредотачивалась вся их любовь. Когда она чувствовала его бессилие, его искреннее, безграничное удовольствие, пульсирующее внутри неё. Когда-то давно. В прошлой жизни. В той, где он не насиловал её.       Прошло уже довольно много времени с того дня. Много, слишком много цветов, извинений, обещаний и ссор. Глядя в серую, грязную зиму за окном, Утахиме больше не верила его словам. Больше не видела в нём своего Сатору. Она вот уже который год подряд жила бок о бок с чужим мужчиной. У него было всё то же лицо, которого она когда-то касалась с трепетом в сердце. Всё та же седина, инеем покрывавшая его голову. То же соблазнительное тело, спрятанное под слоями одежды. Но для неё, погрязшей в вязкой топи безысходности, во всём этом больше не было даже намёка на прежнюю жизнь. На прежнего него. Чудовищная сила, которую Сатору применил лишь один единственный раз, теперь всегда пугала её хрупкое естество. Она больше не была за каменной стеной вместе с ним. Её выбросили вон и прогнали по улицам с позорными криками. Её растоптали. И с каждым днём вдалбливали в мягкую землю всё глубже, крича о любви. Требуя ласки.       Может быть, ей оставалось лишь одно. Лишь одно маленькое, но такое важное решение. И эта слякотная, туманная зима там внизу, под холодными, забрызганными окнами звала Утахиме всё громче. Всё настойчивее. Так же сильно, как когда-то она любила Сатору.