Когда предрассудки пали

      Ночь царила тягучая и гнетущая. В огромной комнате, заставленной ярусами кроватей, словно в муравейнике, каждый игрок лежал в своём маленьком коконе, погружённый в беспокойные сны. Янтарный свет от свиньи-копилки, подвешенной под потолком, достигал лишь небольших участков комнаты, отбрасывая длинные причудливые тени, которые танцевали на стенах и лицах спящих. Ги Хун, переступая с ноги на ногу, нёс караул, чувствуя неловкость и бессилие. Лишь бдительность и тревога были его спутниками в эту томительную ночь.       — Ги Хун!       Тихий шёпот прошелестел по коже, заставил его вздрогнуть и резко обернуться. Взгляд напряжённо пронзил полумрак, цепляясь за каждую деталь в попытке понять, кто его окликнул. В тени, у дальней стены, он заметил силуэт, который словно материализовался из темноты. Это был Ён Иль. Ги Хун узнал его по тихой, почти крадущейся походке, по этой странной грации, которую заметил в нём с самого начала. Лицо приятеля было скрыто тенью, но Ги Хун ощущал, как чужой взгляд, напряжённый и почти печальный, буравил его насквозь.       Сердце учащённо забилось, а в животе с нарастанием разливалось какое-то странное предчувствие. Почему он так нервничает? Ён Иль подошёл ближе, его шаги тихие, но уверенные. Они, казалось, имели определённый чёткий ритм. Даже это простое действие он доводил чуть ли не до совершенства. Ён Иль остановился в нескольких дюймах от приятеля, глазами — притягивающими магнитами — встречаясь с Ги Хуном. Тот, нервозно соображая, решил первым перейти в «наступление». Всё же, кто здесь победитель прошлых игр? Это же он, Ги Хун, всегда смелый и расчётливый. Почти всегда.       — Не спится? — голос тихий, напряжённый, словно натянутая струна.       Ён Иль ответил не сразу. Он перевёл взгляд на спящих игроков, на секунду задержавшись на одном из них, и тут же повернулся к Ги Хуну, присаживаясь на ближайших ступеньках.       — Ты тоже не спишь, — это звучало больше как констатация факта, нежели ответ.       Ги Хун усмехнулся, его губы растянулись в тихой беззвучной улыбке, выражавшей что-то между грустью и иронией. Он неспешно подошёл к Ён Илю и присел рядом, ощущая, как приятно расслаблялись гудящие ноги. Хорошо, что он стоял всё это время, иначе вот так, сидя, непременно бы заснул.       — Ну да, — тихо цокнул языком. — Сейчас моя очередь караулить.       Они замолчали, погрузившись в какое-то негласное общее молчание, как два незнакомца, попавшие в одно помещение по чисто случайному стечению обстоятельств. Тишина между ними, ещё до этого напряжённая и колючая, вдруг стала тяжёлой и гулкой, наполнилась невысказанными словами и смыслами. Почему всё ощущалось так странно? Взгляды мужчин встретились на мгновение, с неумолимой силой притянувшись друг к другу, и в этот миг, казалось, каждый из них отчаянно пытался прощупать границы другого, понять истинные мотивы. Что на самом деле пряталось за этими тёмными глазами? Что крутилось в голове? Почему они сейчас здесь вдвоём? Они смотрели и смотрели, как если бы стремились прочитать тайное послание, скрытое в самой глубине зрачков. Но там не было ничего, кроме блёклого отражения лица смотрящего.       В ладонях собрался липкий пот, Ги Хун нервно потёр руки о свои штаны, пытаясь стереть с себя всю эту тревогу. Сердце колотилось в груди, словно пойманная в клетку птица, норовившаяся вырваться на свободу. Но, похоже, птица запуталась в железных прутьях решётки, однако всё равно неумолимо пыталась выбраться, через боль, терзая и без того ослабленные крылья. Каждый удар отдавался болезненным эхом в висках, напоминая о тех, кого он потерял, о тех, кого потеряет завтра. Ги Хун в этот момент понял, что тишина всё ещё давит на него, словно гидравлический пресс. Медленно, статично и плотно. Она надвигалась, как тень, заполняя собой все пространство, не оставляя ни единого шанса на спасение.       Он не знал, почему так себя чувствует. Было ли это от осознания предстоящих смертей, которые, несмотря на все его усилия, казались неизбежными? Или от чувства вины, которое грызло его изнутри, словно голодный зверь, напоминая о личной выгоде, ради которой он пришёл сюда впервые? Или, может быть, от отчаяния, вызванного мыслью о том, что его повторное возвращение сюда было бессмысленным, и что он всего лишь пешка в чьей-то жестокой игре? Ги Хун понимал одно — ему нельзя оставаться наедине с самим собой. Тишина и отсутствие отвлекающих факторов давали его мыслям чересчур много власти над ним.       «Слишком неловко, — вдруг пронеслась мысль. — Нужно что-то сказать».       Он на секунду отвёл взгляд, нервно облизнул губы, и, собрав остатки храбрости, непринуждённо вскинул подбородок.       — О чём задумался? — голос прозвучал немного хрипло, но более уверенно, чем раньше.       Ги Хун поправил ворот своей зелёной мастерки и выпрямил плечи. И всё же эта фраза прозвучала как попытка оттолкнуться от чего-то. От той пропасти, в которую он стремительно падал.       Внутри Ги Хуна всё сжималось от непонятного страха и беспокойства, от предчувствия чего-то неотвратимого. Ён Иль понуро опустил голову, погружённый в свой личный мир, отгородившись от всего внешнего и ненужного. Плечи были слегка напряжены, а руки иногда вздрагивали в попытке сжаться в кулаки. На лице читалась какая-то сложная смесь эмоций, словно он боролся с какими-то внутренними противоречиями. Брови были нахмурены, а губы плотно сжаты в тонкую полоску. Ён Иль вдруг тихо вздохнул, словно скинул с плеч тяжёлую ношу, которая грузно давила на него, и непринуждённо скривил губы в улыбке.       Ги Хуну казалось, что каждая секунда, проведённая в молчании, тянется как вечность. Он нервно перебирал пальцами, наощупь выискивая несуществующие заусенцы, а взгляд, словно мотылёк, метался от одного предмета к другому, чтобы понять, замечает ли приятель его ногу, нервно подрагивающую импульсами волнения. Ги Хун чувствовал себя словно на краю пропасти, где один неверный шаг, одно неловкое слово могли привести к необратимым последствиям. Как бы не сделать этот самый «неверный шаг» и не сказать это самое «неловкое слово»?       — Я… я её потерял, — ответил Ён Иль спустя мгновение. Голос был тихим, словно призрачный вздох. — Насовсем.       Ги Хун на секунду мысленно отшатнулся, ощущая, как давно забытые воспоминания проявлялись и вскрывали его собственные раны.       — Я тоже… со своей развёлся.       Ён Иль, тяжело вздохнув, в очередной раз поднял глаза на друга, и в этот момент Ги Хуну показалось, что глаза напротив вдруг заискрились внезапной усмешкой. С чего бы вдруг?       — На самом деле… она погибла, — фраза изломилась на середине, словно Ён Иль поперхнулся в попытке проглотить горькую пилюлю. Но в его глазах не было ни тени скорби, лишь какая-то странная отстранённость, словно он рассказывал о чужом горе, а не о своей личной трагедии.              Ги Хун сконфуженно замолчал и неспеша облизнул губы. Ему стало неловко. Неловко от того, что он полез не в своё дело, неловко от того, что он пытался найти что-то общее в их потерях.       — Прости… извини, я не знал, — он чувствовал себя так, как будто совершил непростительную ошибку.       О да, теперь Ги Хун точно отдавал себе отчёт в том, что он действительно неловкий в общении. Это было его проклятием, его вечным спутником в этом мире. Так часто происходило. Когда он с Чон Бэ просиживал вечера в очередном пропахшем пивом и дешёвыми сигаретами пабе под светом тусклых ламп, то мог невзначай выдать максимально неловкий вопрос, смутив и без того бедную барменшу с замученным взглядом. Или ляпнуть что-то безобидное официантке с красными от усталости глазами, что в конечном счёте могло быть расценено как неуклюжий флирт, из-за чего потом приходилось весь вечер оправдываться перед Чон Бэ и отмахиваться от его подколок и шуток.       Он всегда говорил что-то не то, не в то вовремя.       Но чем дольше он смотрел на Ён Иля, тем отчётливее понимал, что извинения были попросту неуместны. В глазах Ён Иля не было ни печали, ни боли, лишь какая-то пугающая пустота, словно он давно уже пережил эту потерю или, что ещё хуже, никогда её таковой и не считал.       «Она погибла». Вместо горечи в его словах неторопливо плескались отчуждение и сарказм. Его тон был как приговор, вынесенный не только жене, но и их общему прошлому.       Этот мимолётный взгляд ироничной усмешки теперь не давал покоя. Ему стало не по себе от той мысли, что Ён Иль, казалось, ни капли не сожалел о случившемся, как будто так и должно было быть.       Слишком тихо. Ги Хун чувствовал, как по его спине пробегали мурашки, как напряжение росло с каждой секундой, словно сквозь него проходил искрящийся электрический провод. С другой стороны, сейчас глубокая ночь, тишине точно быть, было бы более нервозно, если бы она отсутствовала. В то же время, Ги Хун был рад тому, что Ён Иль не давал его мыслям окончательно поглотить и без того измученный разум. Однако для того чтобы вот так просто сидеть и молчать в компании кого-либо… необходимо быть в достаточно близких отношениях с этим человеком. Доверять ему своё молчание. Молчать наедине друг с другом — это гораздо интимнее, чем просто говорить о чём-то неподобающем или пошлом.       Пальцы нервно перебирали ткань брюк, выискивая невидимые ворсинки. Почему так волнительно нести караул вдвоём? Ги Хун перевëл взгляд на лицо друга.       Глаза Ён Иля стали как никогда темны и притягательны. Их тьма манила к себе, словно квазар, что всасывал в себя всю окружающую материю, включая массивные звёзды. В этих глазах не было ни тепла, ни понимания, ни даже простой дружеской симпатии. Лишь холодная, всепоглощающая пустота и одновременно — невыразимая, жгучая страсть. Это был взгляд охотника, взгляд хищника, смотрящего на свою добычу.       Ги Хун ощутил, как по спине пробежал холодок и внутри всё сжималось в тугой узел. Он не понимал, что происходит, но чувствовал, что что-то вот-вот изменится. Это молчание, эта близость, этот взгляд — всё это было прелюдией к чему-то большему. Словно Ён Иль готовился к прыжку, словно он собирал силы для решающего удара. И тут он услышал вопрос, прозвучавший в тишине словно выстрел:       — Вы когда-нибудь были с мужчиной?       Ги Хун вздрогнул, словно его окатили ледяной водой, но тут же поспешил ответить, иначе бы его молчание могли воспринять не так, и эти крупицы сформировавшегося между ними «доверия» расплескались бы брызгами, как если бы кто-то с разбегу прыгнул в огромную лужу.       — Нет..? Я такого не припоминаю, — голос дрожал, словно жухлый листок ясеня в дождливую осень.       Вообще-то он любил осень. Ги Хун тряхнул головой, пытаясь прогнать внезапную волну замешательства. Он отчётливо ощущал, как по лицу разливается жар, а сердце бешено колотится в груди, он пытался прийти в себя и найти какие-то доводы, чтобы оттолкнуть от себя глупые тревожные мысли. Но с каждой секундой Ги Хун всë яснее понимал, что чем больше пытаешься их отогнать — тем сильнее затягивает в этот водоворот. Он вновь перевёл взгляд на свои ладони. «Что происходит? Почему он спрашивает об этом?» — метался голове отчаянный крик, смешиваясь с растущим любопытством. Его будто бросало из крайности в крайность.       — Не хотите попробовать со мной? — больше похоже на интимный шёпот, предложение вступить в опасную игру, где нет правил и нет гарантий. Словно Ён Иль предлагал ему совершить что-то запретное, нарушить правило какого-то негласного кодекса, перешагнуть через черту дозволенного.       У Ги Хуна перехватило дыхание, в животе всё сжалось от тревоги и странного предвкушения. Словно он был жертвой, которую дразнит хищник, играя с ней перед тем, как нанести смертельный удар. Он не мог понять, почему так нервничает и почему эта мысль уже не кажется такой уж безумной. Возможно потому, что в этой игре, где на кону стоит жизнь, безумие — это единственно возможный способ выжить. Или, может быть, потому, что в глубине души он всегда мечтал вырваться за рамки, почувствовать себя свободным, пусть даже на мгновение, пусть даже ценой практически всего. Запретный плод сладок?       — То есть… Прям вот так? — шёпот отдавал смесью недоверия, страха и какого-то нездорового любопытства.       Ён Иль кивнул, и два тёмных омута в его глазах подтвердили то, что и так уже казалось очевидным. Это неизбежно.       — Да.       Ещё как сладок этот ваш плод. В голове Ги Хуна вновь пронёсся ураган сомнений. Его разрывали противоречия: он чувствовал вину, тревогу, страх, любопытство и одновременно странное скручивающее животное волнение, природу которого он до сих пор не понимал. Тело горело, словно в лихорадке, но это был жар не болезни, а желания чего-то суматошно-беспорядочного. Ги Хуну хотелось захлебнуться в этом пламени, сгореть дотла, лишь бы не чувствовать разрывающего изнутри конфликта. Губы дрогнули в попытке что-то сказать, возразить, но слова застряли в горле, словно невидимая рука плотно стискивала шею. А на голосовании он был как никогда смел… Но сейчас — перед лицом искушения — бесстрашие испарилось, оставив лишь трепетное ожидание. Ён Иль, не дождавшись ответа, с отчаянной решимостью наклонился ближе и прошептал с такой изысканной наглостью, с таким греховным неистовством, что тело Ги Хуна пробила мелкая дрожь, которую он не был не в силах контролировать.       — Ну что, трахнемся?       Это не просто похоть — это какая-то извращённая игра, словно Ён Иль предлагал не акт сближения через близость, а некое жертвоприношение. В уголках губ играла хищная ухмылка, а в глазах горел нездоровый огонь, который нагонял жуть. Он смотрел на Ги Хуна как на лакомый кусок, как на добычу, которую уже мысленно присвоил себе. Этот взгляд был полон обещаний опуститься до греха, обещаний разделить запретное удовольствие, обещаний забвения… И именно это пугало больше всего.       Секунда тишины, и воздух раскололся от тихого принятия:       — Ладно.       Оказывается, это так легко. «Ладно» — всего пять букв, а какая власть кроется за этим банальным словом. Ги Хуну вдруг показалось, что оно — универсальный ключ, который подходит к абсолютно любой двери, к любой ситуации, к любому разговору. Оно, как хамелеон — меняет свой цвет и форму в зависимости от контекста, оно скользит между пальцев, скрываясь от точного определения. С помощью него можно было выразить согласие, но вовсе не обязательно искреннее, рождённое изнутри, а вынужденное, словно подчинение невидимой силе, от которой не убежать. Можно было грубо заставить замолчать собеседника, будто захлопнув дверь прямо перед его носом, не оставляя возможности для дальнейших споров и препирательств. А можно было задать вопрос, скрытый, почти риторический, повисающий в воздухе, точно неразгаданная загадка. «Ладно» — это словно лабиринт, где каждый шаг имеет множество вариантов и нет единственно правильного пути.       Теперь это любимое слово Ги Хуна.       «Ладно» — это как маска, которую он надел, чтобы скрыть истинные чувства, спрятаться за этим словом, как за стеной. Пусть те, кому он его говорит, сами выискивают смысл, сами расшифровывают скрытые подтексты и противоречия. Он передал им право решать, что на самом деле имел в виду. Пусть ломают голову, пусть гадают, пусть чувствуют эту неопределённость, это навязчивое ожидание, которое он сейчас чувствует, оказавшись во власти этого странного, внезапного желания. И в этот момент Ги Хуну почему-то подумалось, что он — это и есть «ладно». Без конкретного характера — ему не хотелось его понимать.       Есть в этом слове что-то отчаянное, что-то от поражения.       «Ладно» — это признание. Ги Хун не знал, что будет дальше. Это вызов судьбе, желание броситься в омут с головой, не оглядываясь назад. Это как открыться перед неизвестным, как пуститься в плавание по тёмным водам, не осознавая, что ждёт тебя впереди. Это как лететь, не желая знать: внизу мягкий пушистый снег или ледяной айсберг с острыми кристально-прозрачными пиками. Он вдруг подумал, что это слово стало неким символом его новой реальности — полной неопределённости, страха и желания перевернуть всё с ног на голову. Это ёмкое слово — развёрнутый ответ на ясное предложение, даже скорее заманчивую ловушку Ён Иля.       Горячее дыхание обожгло ухо, словно оклеймило. Ён Иль склонился ближе, подобно змею, обвивающему жертву неторопливо и неотвратимо. Прошептал, и слова, как капли яда, проникли внутрь:       — Слушай меня. Делай, как я хочу.       Кожа вспыхнула миллиардом искр, но это был отнюдь не леденящий страх. Это знойное предвкушение. В миг, когда воля надломлена и борьба бессмысленна, Ги Хун сдался на милость победителя, опустив веки. Отдать себя, позволить сгореть… Это исступление опьяняло.       Неожиданный укус впился в нежную мочку уха — дерзкий, дразнящий. С губ сорвался придушенный стон — стыдливый. Ён Иль прервал этот краткий контакт, и в глубине его зрачков затаилась бездна тёмной эйфории.       — Иначе… сломаю, — выдохнул он, словно приговор. Слова слетели с губ безмятежно, при том пропитанные железобетонной убеждённостью в том, что Ги Хун не сможет устоять, что он непременно попросит… ещё.       Пальцы Ён Иля начали своё исследование. Скользили по телу медленно, с настойчивостью хищника, изучавшего свою добычу. Каждое прикосновение — как клеймо, как заявление прав собственности. Ги Хун мучительно выгибался в его руках, и эта слабая попытка сопротивления лишь распаляла Ён Иля ещё больше. Он чувствовал, как дрожит всё его тело, и эта дрожь — его капитуляция.       Ён Иль смотрел сверху вниз. В его глазах — хищный блеск, в котором отражалась вся тьма его души и все запретные желания, которые он готов был воплотить в реальность.       — Поздно жалеть, — констатировал он, не спрашивая согласия.       Прерывистое дыхание опалило горло, словно пламя, подступающее всё ближе. Внутри клокотал иррациональный ужас, вступая в порочный союз со сладостным предвкушением. Эта адская смесь, словно крепчайший абсент, одурманивала, стирая напрочь очертания реальности, похищая остатки разума. Ги Хун, словно приговорённый к казни, томился в ожидании, ожидании поцелуя — одновременно желанного избавления от проклятия и самого же проклятия. Он грезил о забвении, однако в глубине души понимал: это лишь шаг в бездну.       Но вместо нежности — укус. Вместо сладостной капитуляции в его губы впился резкий, почти болезненный укус. Крепкие зубы безжалостно стиснули нежную плоть, яростно пресекая любые попытки сопротивления, не давая вырваться ни единому стону протеста, ни слабому всхлипу мольбы. В этой дерзкой агрессии, в этом укусе, пропитанном жаждой власти, сконцентрирована вся сущность Ён Иля: тотальная, бескомпромиссная, неоспоримая власть, которая не терпит возражений и сомнений. Он не нуждался в разрешении. Он попросту без зазрения совести забирал то, что считал принадлежащим ему по праву. То, что хотел.       Ён Иль с неохотой разомкнул хватку и неспешно, демонстративно провёл кончиком языка по припухшим покусанным губам, растягивая рот в хищной, самодовольной, почти кошачьей усмешке. Капля крови осталась на его губах, поблёскивая словно рубец, выжженный на душе Ги Хуна.       — Аппетитный, — небрежно проронил он, и это лаконичное, почти будничное слово, прозвучало как самое страшное признание.       Все мосты сожжены дотла, все пути к отступлению безжалостно отрезаны. Остался лишь безграничный, всепоглощающий Ён Иль. И, вопреки всякому здравому смыслу, вопреки собственным убеждениям и принципам, в этом тотальном и унизительном подчинении проступало болезненное, противоестественное, почти извращённое облегчение, как глоток свежего воздуха в удушающей атмосфере. Больше нет необходимости нести на своих плечах непосильный груз ответственности, принимать сложные и мучительные решения, изнурять себя бесконечной и бессмысленной борьбой за выживание. Теперь обо всём позаботится он.       Ён Иль бесцеремонно сжал талию Ги Хуна своей стальной хваткой.       — Иди сюда, — это не мольба, не просьба, а безапелляционный указ.       Ги Хун подчинился. Внутри разгорался испепеляющий пожар, ноги наливались свинцовой тяжестью. «Устал… Просто нужна передышка», — беззвучно кричал разум, в то время крепкие ладони дёрнули его в сторону колен.       Едва коснувшись бёдер Ён Иля, он ощутил, как руки сомкнулись вокруг, притягивая в опасную близость. Горячее дыхание опалило шею, Ён Иль провёл носом по коже, жадно вдыхая её дурманящий аромат. Едва различимый шёпот становился всё более рваным, сбивчивым, обжигающим, словно предвестник неминуемой бури. Он вжался в затылок Ги Хуна, словно одержимый желанием вобрать его в себя без остатка, каждой клеточкой своего существа, пропитать своим запахом, своей сущностью, заявить всему мирозданию о своём безграничном, неоспоримом праве на него. «Мой» — этот безмолвный приговор высеченный на каждом миллиметре кожи, в каждом жадном, властном прикосновении, в каждой искре, пробегающей между ними.       Ён Иль опустил подбородок на плечо Ги Хуна, пресекая даже малейшие попытки отстраниться. Замкнулся круг.       — Веди себя тихо, — прошептал он, опалив горячим дыханием ухо. Не предостережение, но и не угроза. Лишь рекомендация.       Затем началась игра, искусная и безжалостная. Пальцы Ён Иля, до этого державшие в крепкой хватке талию, начали медленно скользить вверх по бокам, очерчивая каждый изгиб тела под тонкой тканью белой футболки. Лёгкие касания, почти невесомые, но отзывающиеся дрожью в каждой клетке Ги Хуна. Он вёл кончиками пальцев, пересчитывает рёбра, отчего табуном разбегались мурашки.       Затем Ён Иль начал целовать. Не в губы, как Ги Хун неосознанно ждал, а в шею. Горячие влажные поцелуи, сменяющиеся лёгкими укусами, заставили Ги Хуна невольно запрокинуть голову, чтобы открыть больше пространства. Показать уязвимость. Руки Ён Иля уже бесцеремонно хозяйничали под одеждой, лаская горячую кожу, оглаживая соски, которые моментально затвердевали от уверенных прикосновений.       В голове Ги Хуна всё превратилось в хаос. Он чувствовал, как здравый смысл отступал под натиском захлестывающей его похоти. Всё его существо кричало об одном, молило об одном — больше, ближе, сильнее, ещё, ещё, ещё. Он готов был забыть обо всём на свете, отказаться от прошлого и будущего, лишь бы утонуть в этом океане сладостных ощущений, раствориться в его пучине, потерять себя навсегда.       И в момент, когда возбуждение достигло своего апогея, когда тело дрожал от нестерпимого желания, разум внезапно прояснился на мгновение.       Ён Иль — противоречив, противоестественен, противозаконен и противопоказан Ги Хуну. Он — яд, соблазнительно прокрытый мёдом.       Ги Хун, словно тонущий, цеплялся за короткие жёсткие волосы на затылке Ён Иля, притягивая его лицо ближе, навстречу сладостной погибели.       — Поцелуй меня, поцелуй, — шептал он почти неразличимо, захлёбываясь в желании.       И Ён Иль поцеловал. Подцепил тёплыми пальцами подбородок, повернул его голову, и целовал-целовал-целовал. Он явно ощущал дрожь, пробирающую всё тело Ги Хуна, и очевидно наслаждался этим контролем, усиливая хватку на челюсти. Язык проникал глубже, исследуя нёбо, отчего Ги Хуна невольно отвечал на этот поцелуй, отдаваясь без остатка. Пальцы, блуждающие по телу, переставали быть нежными разведчиками — они становились наглыми завоевателями. Сильно сжимали бока, вычерчивая талию, дразнили рёбра, стискивали и натягивали кожу до ощущения неизбежности синяков. Одна рука скользнула вниз, к резинке зелёных джоггеров, но стоило пальцам коснуться ткани, она остановилась на мгновение, словно давая Ги Хуну шанс отступить. Но шанс этот — иллюзия. Насмешка. Лёгкое движение, и ткань стянулась вниз, позволив Ён Илю ощутить сквозь боксеры твёрдость возбуждения. Он нежно поглаживал, вырывая болезненное хныканье, беззвучно тонувшее в его собственном рту. Вторая рука отпустила лицо и переместилась ниже, крепко обхватив грудь. Под пальцами стучало бешеное, дикое сердцебиение — эхо его власти.       Ён Иль, почувствовав его податливость, обнаглел: резким движением вскинул бёдра и прижал Ги Хуна к себе ещё плотнее. Толчок в ягодицы — мягкий, но настойчивый — словно искра, поджигающая фитиль. Ги Хун сумбурно простонал и затем резко вздохнул, словно вовсе лишился кислорода. Это произошло инстинктивно, бездумно, и от этого — ещё слаще.       Мир замер, растворился в этом мгновении. Ён Иль тоже замер, оценивая эффект. Оба замерли, словно боясь нарушить хрупкую грань, отделяющую их от полного безумия. Рука, державшая грудь, медленно поднялась к лицу Ги Хуна и плотно накрыла его рот, чтобы заглушить любой неаккуратный звук, оставив лишь горячее дыхание, обжигающее ладонь.       — Я же просил… — голос стал хриплым, низким. — Тише.       И, не давая опомниться, не оставляя ни малейшего шанса на что-либо ещё, он возобновил ласку, превращая её в изощрённую пытку. С каждым прикосновением — всё больше напора, всё больше желания подчинить себе Ги Хуна целиком и полностью.       Ён Иль отбросил всякую осторожность. Движением, полным собственнической уверенности, он пробрался пальцами под упругую ткань трусов, жадно обвив плотную, горячую длину возбуждённого члена. Кожа под его пальцами была натянута до предела, пульсировала, словно живая. Сердце Ги Хуна колотилось так яростно, что, кажется, вот-вот должно было вырваться из груди. Но Ён Илю этого было мало. Он искал большего.       И нашёл.       Пальцы спускались глубже, обходя набухшую головку, скользя по влажным складкам, пока не наткнулись на сочащуюся трепещущую щёлку. Дрожь пронзила Ги Хуна с головы до ног. Ён Иль осторожно, но настойчиво сдавливал член под головкой, вызывая у Ги Хуна судорожный стон, который тот с трудом сдерживал. Не допуская ни единого звука, Ён Иль прижал руку на лице Ги Хуна ещё плотнее, лишив его возможности вырваться из этого плена чувственности. И Ги Хун был благодарен ему за это. За этот контроль, за этот запрет.       Ён Иль оттянул крайнюю плоть, обнажая чувствительную головку, и начал мучительно медленно ласкать её самыми кончиками. Лёгкое касание, а затем плотное кольцо пальцев — и Ги Хун почти с хрустом выгнулся. Ён Иль в ответ стал двигаться более уверенно. Пальцы скользили вверх и вниз по длине, то сжимая крепко, то ослабляя хватку, дразня и провоцируя. Он изучал каждый миллиметр кожи, задерживаясь на наиболее чувствительных точках, отчего Ги Хуна беспомощно стонал в ладонь, бился в агонии желания. Ён Иль играл с ритмом, то ускоряясь, то замедляясь, не давая Ги Хуну достичь разрядки, одновременно продлевал удовольствие и заставлял его мучиться от жажды.       Его собственное тело горело в огне не меньшего желания. Возбуждение рвалось наружу, требуя выхода, удовлетворения. Ткань брюк казалась тесной клеткой. Ён Иль, не в силах больше терпеть, стал двигаться в унисон, прижимаясь бёдрами к ягодицам Ги Хуна. Членом потирался о мягкие изгибы, толкался вперёд настойчиво, требовательно, словно пытаясь проникнуть сквозь ткань и достичь желанной близости. Движения становились всё более резкими и размашистыми, всё более отчаянными. Дыхание обжигало затылок Ги Хуна. Ён Иль оставлял влажные следы на его шее, проводил языком от основания до ключиц. Он был точно дикий зверь, потерявший голову от страсти, готовый разорвать на части свою добычу, лишь бы утолить свой голод.       Ён Иль сдавливал головку двумя пальцами, вызывая острую вспышку наслаждения, и тут же отпускал, оставляя Ги Хуна в нестерпимом ожидании. Он провёл большим пальцем по уздечке, отчего тот задрожал всем телом. Каждое его движение было точно рассчитано, каждое прикосновение — доведено до совершенства.       Ги Хуну было хорошо, до головокружения, до потери ориентации в пространстве и времени. Но это хорошее обжигало кожу, особенно после всего, что было, после всего, через что он прошёл. После этих азартных игр, полных тайн и смертей. Осознание того, как сильно он устал от вечной необходимости быть сильным, от бремени ответственности за себя и других, от непонимания, от вечного поиска себя, обрушилось, как лавина. Хотелось просто сдаться, отпустить всё, забыться в чужих руках.       Ги Хун вдруг до боли остро понял, что хочет принадлежать кому-то, хочет иметь своё место, даже если это место — у ног Ён Иля.       В какой-то момент что-то сломалось внутри Ги Хуна. Все оковы сдержанности, все правила и запреты обрушились. Он совершенно отпустил себя, отдавшись во власть безудержной стихии, бушующей внутри. Стоны неконтролируемо вырывались из его груди — громкие, отчаянные, полные жажды, еле сдерживаемые чужой ладонью. Этой непомерной отдачей Ги Хун чуть ли не кричал: «Я хочу кончить». Словно просил: «Помоги мне». И совсем неважно, в какой именно помощи он нуждается.       Не выдержав, Ги Хун сам начал толкаться в ладонь Ён Иля, жадно ловя каждое прикосновение. Бёдра двигались в безумном танце, он елозил ягодицами по чужим ногам, ища большего контакта, большей близости, большего удовлетворения.       Наступил момент, когда всё вокруг потеряло смысл.       Ги Хун извивался в агонии, выплёскивался, обжигая руку Ён Иля, дёргаясь, словно рыба на разгорячённой сковородке, и, обессиленный, повалился на холодные ступени лестницы как сломанная кукла. Дыхание было рваным, сердце колотилось как бешеное, а в глазах — пелена. Перед ним, словно в тумане, маячило лицо Ён Иля.       Тот не шелохнулся. Его лицо было бесстрастно, но в глазах — тёмный огонь, выдающий бушующее внутри него пламя. Он смотрел на Ги Хуна, размазанного по ступеням, с безумным удовольствием, точно художник, любующийся своим творением. Затем оторвал взгляд от полубессознательного тела и скользнул глазами вниз.       Медленно, осознанно, он пробрался рукой под ткань своих брюк, прикоснувшись к перевозбуждённому члену. Пальцы, ещё влажные от спермы Ги Хуна, обхватили всю длину и спешно задвигались. Он доводил себя до исступления, глядя в глаза Ги Хуну, наблюдая за каждым его вздохом, за каждым движением его груди. Он не стонал, не кричал, не выказывал никаких признаков слабости. Лицо его оставалось невозмутимым, словно было высечено из камня. Лишь слегка сжатые губы и сведённые челюсти выдавали бурлящее внутри него напряжение. Кончил Ён Иль до боли сладко, смотря в глаза распластанному рядом Ги Хуну. Только после того, как тело перестало дрожать, он опустился рядом с ним, тяжело дыша. Тишина, нарушаемая лишь прерывистыми вздохами, приятно обволокла их обоих.       Ги Хун, расслабленный на холодных неудобных ступенях, прикрыл глаза, будто бы пытаясь спрятаться от реальности, от этого странного, болезненного момента. Еле слышно, надломлено, он прошептал:       — Почему?..       В этот миг Ён Иль, глядя на распростёртого Ги Хуна, словно заново осознал природу их связи.       Ён Иль не испытывал к Ги Хуну любви — того возвышенного, чистого чувства, о котором пишут в книгах. Их связь — это притяжение, грубое и неукротимое, вожделение, затмевающее разум. Желание обладать безраздельно, подчинить себе — вот что движет Ён Илем. Ги Хун не игрушка, не трофей, а скорее — отражение его собственных тёмных желаний, квинтэссенция его подавленных инстинктов. Между ними — порочный танец, где стремление к господству неотделимо от жажды быть покорённым.       Затем Ён Иль взял себя в руки, выпрямился, насколько это было возможно в лежачем положении, и в его голосе вновь зазвучала та знакомая ледяная отстранённость.       — Жертвы всегда возвращаются к своим мучителям, Ги Хун, — произнёс он с какой-то обречённостью, какой-то тихой, болезненной признательностью, что ли. Словно понимал, что и сам обречён на вечное возвращение к Ги Хуну, как к огню, который обжигает, но так желанно согревает. — Это первый и последний закон Танатоса.       В ту ночь, под жёлтым, блёклым светом свиньи-копилки, Ги Хуну вдруг открылось, что жизнь — это и есть игра, полная непредсказуемости и парадоксов, где каждый выбор — словно бросок костей, и никто не знает наверняка, какой исход ждёт впереди. Не он в игре, это игра засела в нём, заставляя метаться между надеждой и отчаянием, любовью и ненавистью, жизнью и смертью, и он просто вынужден подчиняться этим правилам. Ги Хун осознал, что это не временное состояние — игра уже стала частью него, забралась глубоко и вряд ли когда-либо покинет. Весь мир — игра, а люди в ней — жертвы правил.