Двери должны оставаться закрытыми

Просите, и дастся вам: ищите, и обрящете:

толцыте, и отверзется вам:

всяк бо просяй приемлет, и ищяй обретает,

и толкущему отверзется.

Эта лестница бесконечна. Номера на дверях давно перевалили за пару тысяч. Отштампованные цифры издевательски пялятся на проходящий мимо силуэт, руками цепляющийся за стены. Женщина тяжело дышит, измотанная подъёмом, но отказывается останавливаться, упрямо толкая уставшее тело вперёд. Ещё пару пролётов, ещё пару этажей. Она знает, зачем она здесь. Она всё ещё помнит, зачем она здесь. - Так ты говоришь, это место на самом деле существует? Синьора крутит в пальцах бокал вина, стараясь казаться абсолютно не заинтересованной. - По моим расчётам, да, - Дотторе листает документы, расхаживая по комнате. - Коломбина упоминала, что жила там в свою бытность полноправным ангелом, но это было по меньшей мере пятьсот лет назад. - И что же, может ли она посетить его ещё раз? - Синьора держит тон ровным, лишь праздно любопытствующим. - Вполне, но в следующий раз дверь откроется через пару дней. Нужна подготовка, нам не хватит времени. Дотторе останавливается напротив карты, где ярким крестом обозначено нужное место. "Нужна подготовка", - мысленно фыркает Розалина, поднимаясь всё выше. 3098 дверь встречает её привычной тишиной, нарушаемой лишь стуком каблуков по бетонным ступеням. Синьора повторяет про себя выжженные на подкорке фразы, стараясь не дать безумию этого бесконечного места пробраться сквозь барьеры разума. "Ростам, 27 лет, тёмные волосы, серые глаза, шрам на левой щеке". Розалина делает глубокий вдох и ступает на следущий пролёт. "Васильки в букете, письма в Сумеру, вальс на площади, поцелуи под ночным небом". Розалина стискивает зубы и идёт дальше. "Я обязательно дождусь тебя из Академии, только пиши мне почаще, хорошо? Люблю тебя, твой рыцарь". Предвестница шепчет это как мантру снова и снова, слова вязнут в сумраке уходящих наверх бесконечных ступеней. Кажется, до этого здесь не было так темно. - Ты говорила мне, что души превращаются в чистую энергию и возвращаются в Ирминсуль, - Синьора поднимает бровь, наблюдая, как Коломбина раскачивается на ветке дерева вниз головой. - О, не всегда, не всегда, - Предвестница хихикает, расправляя маленькие крылья за головой. Они забавно колышутся на ветру, но Синьоре совсем не смешно. - Когда случается слишком большая несправедливость, по нашим меркам, конечно, они могут храниться у нас, далеко, очень далеко от мира. "У нас" - у ангелов, конечно же, где-то, где даже Селестия не достанет, думает Розалина. Но Коломбина ведь может?.. - Я давно там не была, - та спрыгивает с ветки с лёгкостью птицы. - Кажется, чем ближе к концу движется мир, тем хуже состояние моего дома. Синьору это не волновало тогда, не волнует и теперь. 4583 дверь, Ростам, 27 лет, васильки в букете, вальс на площади. 5629 дверь, серые глаза, шрам на щеке, твой рыцарь. Розалина путается в порядке фраз, но упорно продолжает идти наверх. Нельзя забывать, ни в коем случае нельзя. Рука ведёт по стене, пачкается в саже - а кажется, будто в само́й сгущающейся тьме. Синьора хочет зажечь огонь на кончиках пальцев, но сердце сковывает непривычное чувство. Страх. Она замирает на месте, не в силах сбросить оцепенение. Мёртвая тишина давит на разум, нужен звук, хоть какой-то звук, прорвать обездвиженное безумие. Синьора не замечает, как задерживает дыхание - только чтобы где-то внизу, из бездны полутьмы бесконечных этажей, услышать слабый стук. Шаг. Ещё один. Шелест ткани по ступеням. Синьоре хочется списать это на игру воображения, на измождённый часами (днями? годами?) подъёма разум. Шаги приближаются. Синьора дёргается всем телом и бежит вперёд. "Когда случается слишком большая несправедливость..." Розалина кусает губы, стоя на обычной поляне в обычном лесу. Мнёт в пальцах бумажку, исписанную размашистым почерком. Коломбина наверняка знает, зачем она расспрашивала её об этом месте - сказала, что обязательно нужно помнить душу, обязательно нужно быть осторожной. - Ростам, 27 лет, тёмные волосы, серые глаза, шрам на левой щеке. Васильки в букете, письма в Сумеру, вальс на площади, поцелуи под ночным небом. "Я обязательно дождусь тебя из Академии, только пиши мне почаще, хорошо? Люблю тебя, твой рыцарь". Сердце сжимает тоской, так и не отболевшей за несколько сотен лет. Синьора повторяет вслух эти строчки несколько раз перед тем, как потянуться к ручке двери. Ажурные узоры на светлом дереве рассохлись и потрескались, петли скрипят, открывая взгляду подножие полутёмной лестницы. Синьора делает шаг вперёд. - Боже, Боже, пожалуйста... Синьора зажимает рот ладонью, пытается не дать нескончаемым сдавленным всхлипам прорвать тишину. Стены впиваются холодом в спину, Предвестница забивается в угол, не сводя взгляда с кромешной тьмы перед собой. Всего несколькими этажами ниже - тяжёлые шаги, лязг ржавого металла и сладковатый запах разложения. Синьора пытается выговорить заученные фразы как молитву. Васильки. Шрам на щеке. У кого? Чьи были письма? Были ли они вообще? Горячие слёзы падают на бетонный пол, охрипший голос вымучивает смазанные гласные. Розалине страшно. Она не знает, зачем она здесь. Она не знает, кто она. Запах становится невыносимым. Синьора давится кашлем, не видит ничего из-за слёз и обступающей тьмы. Ей хочется выть от ужаса, и она делает это - сорванный голос эхом отдаётся от покрытых сажей стен. Шаги останавливаются прямо перед ней. - Ро-за-ли-на. Обгоревший до черноты остов протягивает ей руку. На ладони корчатся увядшие васильки. Синьора поднимает взгляд и беззвучно кричит. *** - Чёрт, угораздило же... Дотторе закуривает очередную сигарету. Коломбина наматывает дым колечками на палец. - Я говорила ей быть осторожнее. - Знаю, - Дотторе хмурится. - Надо теперь как-то выкручиваться. Скажем, что погибла на миссии по добыче Электро Гнозиса. Вот только поверят ли нам... - Сделаю так, что поверят, - Коломбина хихикает; по спине Дотторе пробегает холодок. - Нельзя давать им возможность открывать те двери, что должны оставаться закрытыми.