Серенада Джейса Талиса

День первый   — Нет. — Почему? — Потому что это безнравственно. — Но я согласен. — Что? — Я согласен. У тебя есть полностью осознанное, добровольное согласие подопытного на эксперимент на живом человеке. Пользуйся. Я даже готов подписать какой-нибудь документ. Скажем, отказ от прав. Хочешь? — Это не смешно. — А по-моему, очень. Виктор. Эй. Но ведь отлично же получилось. Тебе стало лучше. Тебе и сейчас хорошо, смотри, как ты скачешь. — Это от ярости. — Называй как хочешь. Ты выспался, у тебя пропали синяки под глазами и не болит спина. Ты полон энергии, бегаешь по комнате и орёшь на меня. Я очень счастлив. Готов работать плюшевым мишкой столько, сколько потребуется. Давай вернёмся к эксперименту. Ты сам, пока не проснулся, высказал идею, что эффект может быть сильнее, если мы будем спать вместе голыми. — Я не хочу тебя. — Я понял. Обещаю, что не буду к тебе приставать. — Но ты меня хочешь. Это, знаешь ли, заметно. Хотя я ума не приложу, как это вообще возможно, потому что… Неважно. — Это не страшно. Правда. — Это безнравственно. — Безнравственно что? — Безнравственно рассматривать тебя как объект и не учитывать твои интересы. Джейс. Послушай. Я очень ценю… наше сотрудничество, и очень не хочу его прекращать. Это одна из лучших вещей в моей жизни, правда. Но я не могу ответить на твои чувства. Элементарная этика говорит, что я должен увеличить дистанцию и перестать тебя дразнить. А то, что ты предлагаешь, выглядит как издевательство над тобой. — Виктор, если я буду знать, что могу помочь тебе, сделать тебе лучше, мне это даже ничего не будет стоить, наоборот… и я не помогаю тебе без какой-либо разумной причины, а только из-за фантомной «элементарной этики», гни её в дугу, — вот это будет издевательство надо мной. Моя ошибка в том, что я не должен был над этим шутить. Я не подумал, что для тебя это может быть намного серьёзнее, чем для меня. Прости меня, я больше не буду. — Серьёзнее?.. А. Да. Ты, наверное, довольно часто по утрам неожиданно находишь в своей постели кого-то ещё. — Случалось. Но не так, как сегодня. — Да. Да. Прекрасно, я думал, что никогда в жизни не произнесу этих слов в этом порядке, но: что вчера было? — Ничего особенного. Ты уснул за столом. Я хотел разбудить тебя и отвести в спальню, но ты спал как убитый. Тогда я тебя отнёс, снял твои доспехи и… — И? — Обнял и не смог разобнять. Виноват. — Ты должен был спросить разрешения. — Слышу что-то очень знакомое, а? «Тот, кто хочет изменить мир, не должен спрашивать разрешения». — Тот, кто хочет переспать со своим… коллегой, должен. — Но я ничего не сделал. — Ничего? — Ладно. Я чесал тебя между лопаток, потому что ты мурлыкал. — Всю ночь? — Часть ночи. Я тоже спал. — А, вот как. Просто здоровенная грелка и какой-то массажёр. Спасибо, понятно. Это можно воспроизвести. — Виктор, в ближайшее время ты вряд ли соберёшь машину, которая будет по ночам чесать тебя между лопаток. Поэтому давай вернёмся к делу. И кстати, было кое-что ещё, что не сводилось к «грелке и массажёру». Я точно помню, что ты сказал спросонья. Ты спал в неудобной позе и у тебя затекла рука. Но спина при этом почему-то не болела. Это тебя очень удивило. Думаю, нам нужно продолжать исследования. — Где моя трость? — Я забыл её в лаборатории. Но она тебе сейчас не нужна. — Нужна. Я хочу ударить тебя палкой. — Как скажешь. Пошли за палкой. — Минуту назад ты пообещал больше не шутить. — Виктор. Виктор. Я принимаю тебя всерьёз. Я уважаю тебя и высоко ценю. Я могу иногда говорить и делать глупости, потому что, ну… я — это я. Но я правда не хотел тебя задеть и обидеть. Если насчёт того, чтобы менять мир, то больше всего я хочу изменить мир в той его части, которая делает тебе плохо. Я попытался, у меня получилось, чёрт возьми! Я думаю, что надо продолжать. Но если тебе не нравится то, что получилось, я прошу прощения. Я очень сожалею и больше не буду, потому что прежде всего я уважаю тебя и твои чувства. — Ты должен был спросить разрешения. — Я пытался. — И что? — Ты мурлыкал. — Пошли за палкой.   День другой   — Я не хочу тебя. — Конечно. Это просто утренняя эрекция. Нормальное явление для здорового мужского организма. Можно помочь? — С чем? — С эрекцией. — Нет. — Как скажешь. — Тем не менее, у меня есть теоретический вопрос, который очень меня озадачивает. И, вероятно, никто, кроме тебя мне на него не ответит. — Виктор, ты такой Виктор. Слушаю вопрос. — Я выспался. — Радостно слышать. — Не перебивай. Обычно я плохо сплю. Но я не рассматривал это как проблему, потому что в состоянии сильного недосыпа мне приходят интересные идеи. — Я замечал. — Ты опять перебиваешь. Придётся перейти сразу к делу. Я чувствую себя тупым, оттого что я выспался. Разве не должно быть наоборот? — Это кажется. На самом деле наоборот. — Объясни. — Есть определённые закономерности в работе мышления. Это не я придумал, я цитирую. Когда ты не высыпаешься, в нервной системе продолжает гореть остаточное психомоторное возбуждение, и из-за этого кажется, что ты непрерывно мыслишь. Кажется, что это эффективно. Но на самом деле — все эти мысли вчерашние. Они не обновляются. Чтобы освободилось место для нового видения, нужно высыпаться. Когда ты выспался, место освободилось, и поэтому кажется, что мыслей стало меньше. — Звучишь как специалист. Так. Мне нужен твой совет как специалиста. Я выспался, отлично себя чувствую, а ещё я очень тупой и… несколько на взводе в сексуальном смысле. Похоже, это и есть нормальное состояние здорового организма. То есть ты себя так чувствуешь постоянно. Джейс. Как ты вообще можешь что-то соображать?! — Ну, лет в тринадцать тяжеловато было. Но потом эти процессы расходятся. В норме они параллельные. Как два потока энергии, один сверху, другой снизу. Тот, что снизу, иногда бывает слишком мощным и мешает. С ним можно поступать по-разному. Кому-то удобнее его расходовать так или иначе, а кто-то его сублимирует и направляет вверх. — Стоп. Два потока энергии! Один стабильный, второй нет, но переключается по необходимости. Это же то, что нужно! — Вот! Это то, о чём я говорил. Освободилось место для нового видения. — Одевайся быстрее. Надо проверить на модели.   День некоторый   — Я помню, Виктор, и не пытаюсь сделать вид, что я забыл. Ты меня не хочешь. — Отрицать очевидное — не только глупо, но и методологически неверно. — О-о-о! — Подожди, не набрасывайся. Я хочу сказать… всё это странно. Мы просыпаемся в одной постели. Не вполне одетыми. Обнявшись. Мы испытываем при этом сексуальное возбуждение. Довольно сильное. Но в этом нет не только ничего романтического… — Ты хотел бы романтики? Свидание? Парк, ресторан, музей, концерт? В полифонической музыке действует строгая логика, голоса вызываются и трансформируются как потоки энергии. Обсерватория? Астрономия — чертовски вдохновляющая штука. А ещё можно держаться за руки и просто смотреть на звёзды. Ботанический сад? Нам точно нужно изучить филлотаксические спирали. Какую кухню ты любишь? Точно говорю, нас обоих переклинит, пока мы будем дожидаться официанта, и мы начнём писать формулы на салфетках. Честное слово, я готов влезть в окно с розой в зубах и спеть серенаду… У меня столько идей! — Джейс, замолчи. Это не смешно. — Прости. — Дурацкая шутка. — Я не шутил. — Что?.. Джейс, ты что, в самом деле хочешь всё это, то, что ты перечислил… со мной? — Очень хочу. — Зачем? — Как зачем? — Когда я начал говорить, я собирался сказать, что между нами нет не только романтики, но и того, что называется влечением. Ничего, кроме чистой функциональности. И я собирался сказать, что меня это, пожалуй, устраивает. А ты перебил меня и сразу всё усложнил. — Но ведь в этом весь смысл. — Поясни. — Сейчас? — Конечно. В этом весь смысл. — Вот! В целом ты улавливаешь. Для того, чтобы бесхитростно сбросить напряжение, не нужно… вообще ничего. Ни искры, ни фантазии, ни декораций. Голая физиология. Но над этим процессом культурная надстройка, огромная, как Пилтовер. Она возникла не случайно. В тот момент, когда возникает стремление к эстетизации, а оно у людей возникает всегда, — начинается цветущая сложность. Эротическая любовь в её идеальной форме предлагает рассматривать процесс как форму глубокого и доверительного общения с кем-то очень близким и дорогим. Это общение становится максимально эстетизированным и утончённо-прекрасным, отрывается от источника и превращается в искусство. Иногда — в науку. — Мне нравится слушать, как ты треплешься. — Всем нравится. Я в этом хорош. Меня можно поднять среди ночи, вывести на трибуну, и я скажу речь, не приходя в сознание. — Некоторые твои речи так и звучали. — И всем было наплевать, потому что на трибуне я шикарно смотрюсь. Я в курсе. А ещё концепт эстетизации требует рассматривать сексуального партнёра как кого-то исключительно ценного, прекрасного и уникального. Вот, скажем, кому я ещё буду затирать про цветущую сложность? — Технически — кому угодно. — Нет. Только тому, кто оценит. — Ох. Ладно. Филлотаксические спирали — и правда неплохая идея. — Вот, ты уже почти согласился. — Не могу поверить, что мы разговариваем… об этом. — О филлотаксических спиралях? — Об эротической любви. Из всех, кто тебя окружает, я меньше всего для неё пригоден. — Во-первых, неправда. Во-вторых, не надо так говорить. Я намерен долго петь тебе серенаду о том, насколько это не так. Кажется, настало время для серенады. — Если ты задвинешь что-нибудь про мои прекрасные глаза… — Обижаешь. Это дилетантизм, а я профи. — Становится интересно. И как это же делают профи? — О! Виктор, я буду петь о том, что рядом с тобой я становлюсь лучше. Пространство расширяется, как будто я смотрю с высоты. Рядом с тобой я вижу и понимаю больше. Просто быстрее соображаю. Я лучше осознаю, зачем я делаю то, что делаю. Рядом с тобой я понимаю, зачем я вообще. Когда я говорю с тобой, у меня мозги поют, как мышцы после гири. Я подсел на тебя, как на шиммер, и это лучшее, что со мной случалось. Я всё время говорю о себе, но на самом деле я очень хочу, нестерпимо хочу найти способ ответить. Сделать что-то для тебя. Сделать тебе лучше. Сделать тебе так же хорошо, как ты делаешь мне. И я не могу найти способ. Как будто ты всегда на шаг впереди и не оборачиваешься. Поэтому сейчас, пока я работаю грелкой и массажёром, мне кажется, это самое важное, что я делал в своей жизни. Это моё истинное предназначение. Я готов делать это вечно, если так нужно. Если ты не хочешь ничего больше. И я готов сделать всё, что ты пожелаешь, потому что для меня это счастье. — И часто ты поёшь серенады? — Когда это необходимо. — Это очень жестоко, Джейс. — Что?.. — Жестоко так выбивать эмоции, которые я не могу выразить. Что ж… ещё одна вещь, которую я не могу, ничего нового… Ладно. Допустим, я купился. Что я теперь должен сделать? Отдаться тебе? — Чёрт. Не знаю, как и чем я тебя обидел, но я не хотел. — Ты не обидел. Я просто не предполагал, что твоя «серенада» может быть… болезненной. Итак, что от меня требуется в этой ситуации? — Эй, с самого начала это было только про то, что должен я! Что я могу сделать для тебя. — Сейчас я хочу, чтобы ты ушёл. — Что? А… да. Как скажешь. Прости.   День следующий   — Ты занят? — Я обсчитываю расклад, который ты видишь. Если ты сейчас сядешь и посчитаешь его же в зеркальном отражении с поправкой на гравитацию, то здорово сэкономишь нам время. — Виктор. Я хочу сказать, что я был неправ, я вёл себя совершенно неправильно, и это полностью моя вина, я игнорировал элементарную этику и… — Я хочу сказать, что мне понравилась серенада. Я бы послушал ещё. И… всё остальное — тоже. — Но… тогда почему… — Потому что твои слова вызвали слишком острую эмоциональную реакцию. Джейс, я просто не хотел разреветься! Думаешь, я часто в своей жизни слышал что-то подобное? Хоть раз — слышал? — А-а. Это нормально. От правильной серенады людей пробивает, иногда до слёз. Может быть, я немного слишком старался. Я очень хотел, чтобы тебе понравилось. — Джейс, кому ты их поёшь и про что?! — В основном гражданам Пилтовера. Про светлое будущее. Иногда инвесторам и акционерам. Торговым представителям. Послам. — Так. Дай мне палку. — Держи. Ай! Ой! Я не думал, что всё так серьёзно! Чёрт! Ай! Виктор, а как же безопасность, разумность, добровольность? — Что? — Если ты хочешь меня побить, я готов подвергнуться, так что добровольность у тебя есть. Но такие эротические практики требуют соблюдения определённых правил! — Это не эротическая практика. Я просто тебя стукнул. А теперь будет эротическая. Поцелуй меня. — Что? — Что? — Вот так просто? — Понимаю, Джейс, ты хочешь цветущей сложности. Но я в этой области совершенно некомпетентен и вряд ли сумею правильно её… построить. Поэтому, может, обойдёмся без неё? — Как скажешь. Я в любом случае абсолютно счастлив. — … — … — Да. Да. Нет… Да. А-ах! Осторожней… Джейс, стол жёсткий. — Нам лучше пойти в спальню. — Твою мать! — Что? — А теперь я очень серьёзен. Никогда. Никогда даже не пытайся вот так меня поднимать. — Виктор, это был романтический жест, а не то, что ты подумал. — У меня нерв защемляет от этой акробатики, идиот. — Чёрт, прости. Прости. Прости. — Осторожней можно. Так. Сначала я за тебя возьмусь… сейчас. Да.    ***   — Осторожней… осторожней. Осторожней! Прости. Я одна сплошная проблема. — Ты моё счастье. Спокойно! Нам просто нужно найти инженерное решение. — Не могу поверить. Ты эротическая фантазия половины Пилтовера, и предпочитаешь возиться со мной. — Прекрати говорить глупости и ищи инженерное решение. Если что, я просто положу тебя в кровать и мы ограничимся устным счётом. — Чем? Ах, вот как ты это называешь. — Занятие, которое мешает петь серенады. Зато я послушаю, как петь будешь ты. — Всё происходящее в целом настолько глупо, что я… нет, не могу описать. — Но хотя бы смешно? — Очень смешно. — Сойдёт. — Джейс. — М? — Я тебя люблю. — Нечестно! Я должен был сказать это первым! — Не могу поверить, что это происходит на самом деле. — Почему? — Ты мог бы выбрать кого-то, кто больше соответствует твоей склонности к эстетизации. Кто оценил бы твою художественную фантазию и сумел бы достойно ответить на серенаду. Но ты связался со мной. Почему? — Сложно объяснить, но я придумал, как упростить формулу. Давай считать, что по-настоящему я могу любить и хотеть только человека, который способен найти у меня ошибку в расчётах. — Звучит как отговорка. — Это и есть отговорка. Ни хрена себе! У тебя больше. — М-м? — Ну, я довольно крупный парень во всех смыслах. Но у тебя больше. Прекрасно. Давай сюда эту восхитительную твёрдую штуку. Сейчас я, пожалуй, по техническим причинам заткнусь.