Вселенная их Арсения

•••

      — Фу, Рекс, фу, — обеспокоенный голос возвращает Антона в реальность быстрее, чем гладкий тёплый язык, облизывающий его щёки. Голова раскалывается от звуков покорежённого металла и глухого треска стекла, но холод впечатанного в снег затылка притупляет пульсирующую фантомную боль внутри черепной коробки.       Мокрый нос нависшей над Антоном псины тычется ему в закрытые веки, обдавая животным дыханием; щекотно лезет в ухо и голос хозяина пса звучит ближе.       — С вами всё в порядке? — рука тормошит Антона за плечо, — молодой человек, очнитесь.       Пёс, поскуливая, бегает по скрипучему снегу вокруг распластавшегося тела и, остановившись рядом с ногой, начинает лизать голые пальцы. Влажный язык обжигает ледяную кожу, и Антон окончательно приходит в себя. Холод обрушивается разом, пробирая до костей, судорога проходит по его телу и к голосу сверху добавляется ещё один:       — Может скорую вызвать? Или он пьяный?       «Только не скорую!» — в мгновение проносится мысль, и Антон открывает глаза.       Свет мутных фонарей вырывает из темноты укутанные в шарфы лица неравнодушных собачников, окруживших лежащего на снегу Антона; дедок в шапке-ушанке пытается поднять его за локоть:       — Парень, ты чего босиком, окочуришься. Напился?       Зубы стучат, не попадая друг на друга, и с сомкнутых Антоновых губ срывается еле слышное:       — Немного.       — Пьянь, — сочувствующее выражение лица второго мужчины сменяется на пренебрежительное и он отходит в сторону, потянув за поводок пёселя, обнюхивающего Антонову штанину.       — Местный? До дома дойдёшь? — стоящий уже на тропинке в пол-оборота дедок посматривает на Антона с укоризной.       — Идите уже, — отмахивается Антон, и пошатывается, отыгрывая заблудившегося пьяньчужку, — спасибо, — добавляет в след удаляющимся фигурам.       Порывы ветра заползают под легкую куртку, опоясывая тело ледяными оковами; ступни покалывает от снежной крупы, впившейся в кожу, а пальцы на руках и ногах побелели и частично потеряли чувствительность.       — Блять, только этого ещё не хватало, — вслух ругается Антон, прикидывая, сколько времени он пролежал на морозе.       Топчась на месте и оглядываясь по сторонам, в спешке растирает ладонями нос, щёки, уши, до тех пор, пока они не начинают гореть огнём.       За серыми пятиэтажками взгляд выхватывает освещённые окна последних этажей высотки — он часто очухивается неподалеку от неё — и Антон сначала по тропинке, потом по пухляку, проваливаясь по колено в снег, срезает путь к дому.       Обычно он приходит в себя быстро, не успевает замёрзнуть или обгореть под палящими лучами солнца; не даёт детям или сердобольным гражданам вызвать скорую или ментов; наскоро осматривается, оценивая обстановку и направляется в людное место — в толпе затеряться проще простого.       После, определившись с временным периодом, в котором он оказался, вспомнив, как тогда развивались их с Арсом отношения, начинает действовать.       Со временем он научился не принимать скоропалительных решений и не подвергать себя опасности — мало ли что может произойти в любой вариации параллельного мира. Его задачей не является увести Арса у другого Антона или напугать самого себя нечаянной встречей, желание Антона совсем иное: он так соскучился по Арсу, что частенько просто наблюдает за ним. Ловит украдкой знакомую походку, старается всмотреться и запомнить любимую улыбку, ямочки на щеках. Иногда, надвинув кепку на глаза, проходит сзади него близко-близко, пытаясь вдохнуть и удержать только его, арсеньевский запах…       Босая нога проваливается в снег, и Антон сгибается пополам от пронзившей острой боли, рывком выдёргивает ногу и снежинки вокруг окрашиваются алым цветом.       Чёрт!       Он еле доползает до лавочки соседнего дома, с которой отчётливо виден свет в окне их с Арсом кухни. Мозг семафорит — остановись, Антон, это свет в другом кухонном окне! Это окно другого Антона и другого Арсения из другой, не имеющей к тебе никакого отношения, параллельной жизни!       Другой жизни.       Жизни, где Арс ещё жив.       Жизни, где в тот злополучный вечер Арс не забрал из Антоновой ладони ключ от Тахо, не улыбнулся краешком губ и не сказал понимающе: «Давай я поведу, ты устал, Антон, отдохни».       Жизни, в которой Антон, зеркально улыбнувшись, заведомо проиграл Арсу, предложив сыграть в «Каменцы» — «Кто выиграет, тот и поведёт», и выставил кулак «камнем», зная, что Арс всегда выбирает «бумагу».       Жизни, в которой до того рокового вечера они были счастливы; где Антон приезжал со съёмок поздней ночью, тихо прокрадывался, забирался под одеяло и долго-долго обнимал спящего Арса, утыкался носом ему в затылок и прикасался холодными губами к выступающим шейным позвонкам. В той жизни Арс в полусне прокручивался в кольце Антоновых рук, с закрытыми глазами целовал его в ключицу и снова проваливался в сон.       В той жизни Антона будил звук льющейся воды в ванной; запах кофе, который варил Арс, возвращаясь с пробежки, и лёгкие поцелуи в щёку.       — Проснулся? — спрашивал Арс, присаживаясь рядом на кровать.       Антон с закрытыми глазами ждал, когда донышко кофейной чашки опустится на прикроватную тумбочку, а затем сграбастывал Арса в охапку и заваливал его на постель. Тот в ответ не брыкался, лишь прижимался сильнее к Антону и сопел ему тихо в ухо.       Вот бы снова ощутить это…       Антон поднимает глаза и упирается взглядом в мрак кухонного окна в высотке напротив — наверное, те, другие, поужинали и ушли с кухни в гостиную.       А в его, прошлой жизни, они с Арсом засиживались допоздна на кухне, она вообще была их излюбленным местом в квартире.       А эти двое… неизвестно, как они вообще проводят вечера.       Боль в ноге вырывает Антона из раздумий, и он понимает, что без помощи не обойтись. Тело колотит крупной дрожью от холода, ветер пронизывает насквозь, и Антон на негнущихся ногах идёт к подъезду.       Внутренний голос кричит: «Остановись! Не ходи к ним!», но…       ... но там Арсений... Арс... а Антону так хочется его увидеть.       Страх нашёптывает, что новый Арсений, возможно, сойдёт с ума при встрече, а тот, другой Антон, ёбнет ему чем-нибудь тяжёлым по голове, но этот, настоящий Антон, закусив губу, готов к любому исходу. Он решительно открывает подъездную дверь и направляется к лифту.

•••

      На лестничной площадке возле квартиры полумрак и Антон замечает человека, копающегося у электрического щитка с фонариком на телефоне.       Тот же рост, худощавая фигура, нескладность в движениях. Он. Антон. «Другой» Антон.       — Помочь? — без обуви его шаги беззвучны, и он спрашивает вполголоса, чтобы не напугать.       — Да нихуя не пойму, пробки, что ли выбило, — вполоборота отвечают ему.       — Посвети, — Антон подходит ближе и в свете фонарика щёлкает автоматом с подписанными цифрами номера квартиры на нём.       — Да я уже щёлкал. Ничего.       «Конечно, ничего, — так и хочется сказать Антону, — дурень, это же я по ошибке написал маркером номер своей квартиры на чужом счётчике. Или ты забыл?»       Но отсутствие света сейчас Антону только на руку:       — Мужик, — начинает он, — можно твоей ванной воспользоваться? Рану на ноге промыть нужно.       «Другой» Антон в нерешительности мнётся на месте, затем захлопывает дверцу щитка:       — Пойдём.       В квартире темень, но Антону это жилище родное, он в нём с закрытыми глазами ориентируется.       «Обои в коридоре должны быть в рубчик» — ведёт пальцем по стене, пересчитывая мелкие выпуклости.       «Вот здесь в косяке шуруп вкручен, как раз в аккурат Арсовой макушке» — тянется рукой и нащупывает выпирающую шляпку.       Арс. Сердце скребёт от боли.       — Ты… один дома? — спрашивает Антон в спину идущему.       — Угу, — мычит тот в ответ.       «Где Арс, где? — бьётся мысль в голове, — неужели и в этой вселенной что-то случилось с ним?».       — Живёшь один? — решается на вопрос Антон.       «Другой» Антон оборачивается и усмехается:       — А ты чё, следак? С какой целью интересуетесь, товарищ? — и светит фонариком Антону в глаза. Тут же отводит луч, — здесь порожек, не запнись.       «Так и не переделал ошибку пьяных строителей, — отмечает Антон, — а я у себя давно нахер сбил его, выровнял пол».       — У тебя перекись есть? — горячая вода согрела закоченевшие Антоновы пальцы, ступни, и боль в ноге уменьшилась, рассосредоточившись по всему телу. — И бинт. И носки. И выпить.       — Понятно. — «Другой» Антон немногословен. — Водку будешь? — спрашивает Антона, когда тот расположился за кухонным столом.       Шерстяные носки и тёплая худи, выданные Антону, согрели тело, и он смотрит осоловевшим взглядом на свою копию с телефоном в руке, пока тот выставляет на стол закуску и бутылочку беленькой.       — У тебя свечка есть? А то разрядится, — Антон в темноте кивает на телефон в чужих руках.       — А, точно.       Через минуту они сидят напротив друг друга с поднятыми рюмками, свет свечи пляшет по их лицам, попеременно отражаясь то в блеске глаз, то в запотевшем стекле.       — Ну, вздрогнем, — «другой» Антон зажмуривает глаза, выдыхает и залпом опрокидывает в себя рюмку. Морщится и тянется за солёным огурчиком, похрустывает, — тебя как зовут?       — Антон.       — О, какое совпадение, я тоже Антон, но меня сто лет так никто не называл, все Шастом кличут.       — Я тоже буду называть тебя Шастом, не против?       — Зови. — Шаст наливает им по второй. — Вздрогнем?       Антон молча чокается и, чуть пригубив, отставляет рюмку в сторону. Ломаный танец теней на лице напротив искажает черты Шаста и Антон пытается догадаться, на каком жизненном этапе находится его собеседник, и только непослушная копна кудрей у того, в отличии от своей короткостриженой башки, позволяет сделать определенные выводы.       — Один живёшь? — Антон вновь задаёт животрепещущий вопрос.       — А с какой целью интересуетесь, товарищ? — Шаст повторяет свой ответ и опрокидывает в себя третью рюмку, — гадость, — выдыхает с омерзением.       Терпение у Антона на пределе, внутри клокочет: он наконец-то приблизился к цели, первый раз за все перемещения оказался так близко, пошёл на контакт с самим собой! Не может быть, чтобы в этот раз случился промах.       — Где Арс? — спрашивает, глядя в глаза Шасту.       — Какой Арс? Арс? Арсений, что ли? — Шаст зависает с бутылкой в руке. — Знаешь Арсения?       — И Арсения знаю, — кивает Антон, — и тебя.       — Откуда? Мы встречались раньше?       Антон понимает, что времени юлить нет, объясниться нужно здесь и сейчас, пока Шаст не пришёл в ярость и не выгнал его взашей из собственного дома.       — Шаст, посмотри на меня. Я никого тебе не напоминаю?       — Отъебись, — тот оскаливается, — я сразу заметил, что ты на меня похож. Мы родственники? Кто из родичей тебя на стороне нагулял?       — Мы не просто похожи, мы практически идентичны.       — Братья?       — Тугодум, блин. — Антон поднимается со стула и идёт к выходу, — подожди.       В тёмном коридоре ориентируется на ощупь, также во тьме выходит на лестничную клетку, врубает правильный автомат и возвращается в квартиру, окидывая взглядом беспорядок, ставший видимым с появлением света.       Антон, конечно, сам тот ещё засранец в бытовом плане, но от захламлённости Шастовой квартиры веет какой-то грустью, безысходностью и угасанием. Когда нет желания убрать в шкаф не сезонную обувь или выкинуть пылящиеся по углам коробки. Когда на дверной ручке прижился пакет с пакетами, на вешалке под слоями одежды висит мятая ветровка и на тумбочке в прихожей валяются ключи вперемешку с чеками, мелочью и ненужными квитанциями.       Так бывает, когда нет цели жить. Когда жить, в принципе, становится незачем. Антону такое состояние знакомо, он чуть не утонул в нём после той аварии, унёсшей жизнь Арса.       — Где Арс? — сходу спрашивает, едва заходит на кухню.       Шаст сидит, сгорбившись, с опущенной головой, кудри раскидавшейся копной прикрывают глаза:       — Арсений? Нет больше Арсения.       Ноги у Антона подкашиваются, и он опускается на стул. Тянется к рюмке и выпивает залпом.       «Не может быть, — несправедливость закипает внутри, — этого не может быть. Неужели есть ещё миры, где Арса постигла такая же судьба?»       — Как… — голос его прерывается, — как… он умер? Давно?       — Тьфу, блять! — Шаст вскидывает на Антона не только взгляд, но и взмахивает рукой, — ты чего? Живой он… разбежались мы просто…       — Живой? — неверяще спрашивает Антон.       — Стоп! Стоп! — Шаст встаёт из-за стола. — Ты кто такой? Ну-ка иди сюда.       Хватает Антона за грудки, но тот не сопротивляется, повторяет только:       — Живой…       — Кто ты? — Шаст расправляет плечи, задирает подбородок кверху, но и Антон не поддаётся, вытягиваясь в струну, чтобы быть с ним одного роста.       — Я — это я, а ты — это ты, но мы — это один человек, просто живём в разных мирах.       — Я — Антон Шастун и ты — Антон Шастун?       Антон кивает.       — Ты думаешь, я в это поверю?       — Придётся, Шаст.       — Откуда ты здесь появился?       — Долгая история. Присядем? Я объясню.       — Хуйня какая-то, — Шаст проталкивает Антона в коридор, останавливается напротив зеркала, смотря в отражение.       — Похожи? — не моргая, спрашивает Антон у зеркального Шаста.       — Давно кудри состриг? — интересуется Шаст у отражения со светлым ёжиком на голове.       — Давненько.       — А я чёт не решусь.       — Время не пришло, сбреешь ещё.       — Ладно, — Шаст идёт назад на кухню, наливает себе рюмку и одним глотком выпивает, — рассказывай всё, пока я не подумал, что белочку словил.       — Часто пьёшь?       — В последнее время… прикладываюсь.       — Проблемы?       — Не отвлекайся.       — Ты подумаешь, что сходишь с ума, — начинает Антон, — я тоже так думал, когда первый раз очутился в другом мире…       — Почему ты спросил про Арсения? — перебивает его Шаст, — с ним что-то случилось?       — С Арсом… в моём мире случилось…       — Умер?       — Разбился. — Антон смотрит впереди себя стеклянным взглядом. — Понимаешь, у меня тогда съёмка на съёмке была, приползал домой под утро, не высыпался… и в тот день на работу на машине поехал, идиот, надо было на такси… а вечером Арс за руль сел… гололёд... водитель на встречке не справился с управлением… лобовое… в общем… не спасли…       Тишина повисает в воздухе и нарушает её лишь тиканье часов на стене. У Антона такие находились в спальне, но их громкий ход мешал Арсу спать, и они перевесили их на кухню.       — Я даже не успел с ним попрощаться…       — Почему ты называешь его Арсом? — Шаст наклоняется вперёд и смотрит подозрительно, — какое-то странное сокращение имени.       — Скажи, что ты называешь его Сеней и я удивлюсь, — Антон хмыкает сквозь мрачные воспоминания.       — Не, за Сеню он бы меня пришиб… Ему нравится, когда Арсением называют, а ещё лучше, — фыркает, — когда Арсением Сергеевичем.       — Арс в самом начале, когда только перспектива в телек попасть появилась, придумал сократить своё имя так. Корабль, знаешь, как назовёшь…       Шаст оживает, даже вилку с нанизанным кругляшом маринованного огурчика откладывает:       — В телек? Чем вы там занимаетесь?       — Занимались. Импровизацией.       — О, так и мы тоже.       — Дурень, — Антон улыбается, — путь-то у нас один. А вы сейчас на какой стадии?       — Концерты, проекты, игры; снимаемся, одним словом. Стас вечно на движе…       — Стас? — глаза Антона хитро прищуриваются, ну конечно, все в сборе, — Поз? Матвиенко?       — Знакомая компания?       — Все те же лица.       — Охуеть, — Шаст откидывается на спинку стула, — это реально? В разных мирах мы одним и тем же занимаемся? С одними и теми же людьми встречаемся?       — Основные жизненные моменты неизменны, как правило. Но бывают исключения и по времени накладки случаются.       — А как… как вы с Арсом сошлись?       — У нас, — в глазах Антона появляется блеск, — любовь с первого взгляда случилась. Мы оба тогда в отношениях были, но как только встретились, поняли, что всё прежде не любовью было…       — Так сразу и поняли?       — В секунду. Знаешь, как по голове шандарахнуло… Мы и не расставались с тех пор никогда. Арс свою актёрскую карьеру на стоп поставил, лишь бы вместе быть. Арс талантливый, очень, — слова так и льются из Антона, — он знаешь какой, знаешь? Арс умный очень, добрый, неординарный и… жертвенный. Он ради меня от много отказался, у меня и проекты личные только благодаря ему появились. Арс Стасу ультиматум поставил: или Антона продюсируй, или он сам этим займётся. В общем, они в две руки за меня взялись. Если бы не Арс, я бы назад в Воронеж вернулся.       Шаст сидит в прострации, а затем выдаёт неверяще:       — И вы что же, не ругались с Арсом никогда?       — Никогда, — Антон удивляется, — а вы?       Шаст ёрзает на стуле, тарелку от себя отодвигает-придвигает, вилку в руках крутит:       — Ты как будто не про нас с Арсением рассказываешь. Мы собачились с ним на чём свет стоит. Точнее, это он всегда был мною недоволен. По началу всё хорошо было, страсть, новый опыт, а потом скатилось всё в тартарары. — Грустно выдыхает и головой озадаченно покачивает. — Какие-то разные у нас с тобой Арсении получаются. Арсений Сергеевич та ещё штучка, хер поймёшь, что у него на уме, вечно язвит и огрызается.       — Дурак ты, Шаст.       — Чего?       — Я Арса хорошо знаю, и столько его разного во всех мирах повидал, но одно в нём неизменно: он однолюб и если выбрал кого-то, то это на всю жизнь.       — Скажешь тоже. Он жопой перед мужиками крутил и на комплименты нарывался.       — Шаст!       — Что?       — Как часто ты ему в любви признавался, а?       — Я те чё, тёлка, розовые сопли разводить? Сказал, что люблю, значит, люблю. Мне каждый день об этом говорить?       — Каждый, Шаст, каждый. А лучше по нескольку раз в день. А ещё нужно было напоминать, что он самый лучший, самый красивый, самый любимый. Что ты жизни своей без него не представляешь и будешь любить его со всеми закидонами и прибамбасами. Ведь он же самый-самый, верно?       — Да, он лучший. — Погрустневший в мгновение Шаст стучит кулаком по столу, — но сейчас ничего не изменить, расстались мы! Кинул он меня, так понятнее? Кинул! Понимаешь?       — Из-за чего расстались?       — Не знаю, надоело ему всё, хлопнул дверью и ушёл!       — Ты останавливал?       — Нет!       — Ну и дурак! Он же ждал, что ты ему не дашь уйти!       — Как бы не так, он меня на другого променял. Что ж, скатертью дорожка! — выкрикивает Шаст раздраженно и к сигаретам тянется. Пальцы дрожат, в руках фильтр мнёт, и Антон его руку своей накрывает, в глаза смотрит:       — Ты вернуть его пытался?       — Такого вернёшь, как же. Он себе лучшую партию нашёл. Ходят, фоткаются вдвоём, подписи замысловатые придумывают и в сеть выкладывают.       — Повторюсь, ты дурак, Шаст. Арсений твой — натура трепетная, с ним нужно нежно и ласково.       — Ненавижу этого Шульгина. — Шаст откидывает сигарету, переломив её.       Антон удивлённо приподнимает брови:       — Шульгин?       — Знаешь такого? В твоём мире он тоже был?       — В моём не был, но в других встречал.       — И что, они там с Арсением вместе?       — По-разному.       — Козёл! — Шаст срывает злость на вилке, в его руках она вот-вот сломается, — Шульгин с Арсением в спектакле играл. Репетировали много, дорепетировались. Прилип к Арсению как банный лист, козёл. И сейчас, наверняка, вместе празднуют. Увёл у меня и любимого, и друзей.       — Что празднуют? Повод есть?       — Стас собрал всех на своей даче. Пилот нового шоу обмывают.       — А ты почему не с ними?       — Там Арсений с Шульгиным. Нахрен я нужен.       Антон соскакивает со стула и тянет опешившего Шаста:       — Нужен! Поехали! Башмаки мне какие-нибудь дашь?       — Да никуда я с тобой не поеду! — Шаст приподнимается, но цепкие Антоновы пальцы отрывает от себя.       — Шаст! Пока не поздно, ты должен вернуть Арсения!       — Зачем? Он не любит меня больше.       — Он тебе это сам сказал или ты домыслил?       — А так непонятно? Раз не со мной, значит, не любит.       — А ты? Ты его любишь?       — Больше жизни люблю. — Шаст понуро возвращается на стул. — Да и нет этой жизни без него, видишь же. Неинтересно ничего, руки опускаются. Работать не знаю как, всё время Арсений перед глазами. С ума схожу, быть рядом и не притронуться — мука. Не выдерживаю. Но он… с другим он, не со мной!       Антон в два шага приближается к Шасту и берёт его телефон в руку, снимает блокировку отпечатком большого пальца, ловит недоумение в чужих глазах:       — Мы — один человек, — напоминает и присаживается рядом, — звони.       — Кому?       — Не тупи, Шаст! Звони Арсению своему, узнай, где он, на даче у Стаса или уехал с Шульгиным. Поедем к нему!       — Не буду я ему звонить!       — Шаст, из-за своей упёртости ты потеряешь его навсегда, понимаешь? Готов жить без него? Готов в одиночестве проводить вечера?       Шаст сидит истуканом, и Антон не выдерживает, зло выплёвывает:       — Баран! — и быстро в телефоне нажимает на единственный контакт в папке избранное. Он знает, где самое сокровенное, у него у самого так было.       Гудки в телефоне прерываются резким:       — Шаст?       У Антона подрагивают не только пальцы, но и голос срывается, звучит хрипло:       — Арс? Арсений?       — Чего тебе, Шаст?       — Арсений, я поговорить с тобой хочу…       — А я не хочу!       У Антона, несмотря на булькающее внутри волнение, уголки губ ползут вверх: Арсений такой Арсений! Он переводит взгляд на Шаста, а тот демонстративно разводит руками «Ну, что я тебе говорил!», но Антона таким не напугать, не для того он проделал такой сложный путь, чтобы легко сдаться.       В сердце словно выстрелила пуля: он бы что на свете отдал, лишь бы снова ощутить Арса, почувствовать его дыхание, прикосновение, и упёртость двух идиотов его злит неимоверно — ну разве можно самолично отказываться от любви?       — Арсений, — пульс бьётся часто, но ровно, также ровно произносятся слова, — Арсений, я уважаю и принимаю твой выбор, но я не успел сказать тебе что-то очень важное для меня и хотел бы это сделать. Если ты не против, я приеду, и мы поговорим. Надолго не отвлеку.       — Ты… ты сейчас приедешь? — голос в телефоне звучит растерянно.       — Да.       — ... Приезжай. Я у Стаса.       — Через полчаса буду, — Антон нажимает отбой и оборачивается к Шасту, — собирайся.       У Шаста и так глаза огромные, но он смотрит, ещё больше округлив их:       — Не верю своим ушам, он даже не ёрничал и согласился так быстро.       — Времени нет, поехали и… надень что-нибудь поприличнее.       Шаст одёргивает домашние, вытянутые на коленках, штаны; приглаживает растянутую футболку; взгляд его упирается в дыру на носке — да, действительно, подзапустил он себя. Направляясь к шкафу, даёт себе обещание, что если и выгорит что путное из сегодняшнего разговора, то он непременно начнёт новую жизнь и будет очень внимательным, к Арсению в особенности.       Просовывая голову в ворот чистой футболки, ему уже совсем не кажется странным звонить Арсению по сто раз в день или отправлять сообщения, описывая, как сильно он его любит.       Припоминает, что на заре их отношений они вдвоём были на редкость влюблёнными придурками, оставляли послания на бумажных клочках, засовывая их в карманы друг друга; включали вечером фильм, но, усевшись на диван, только и делали, что беспрестанно целовались…       — Это с какой фотосессии? Не припоминаю такую. — Антон стоит посреди гостиной и смотрит на большой портрет на стене. С фотографии в красивой раме на него поглядывает Арсений с милой улыбкой, так напоминающую ему Арсову.       Шаст оборачивается, натягивая джинсы:       — Да это не фотосессия, это я его так удачно сфоткал. Кстати, любимая моя фотография. Я готов, погнали?       — Погнали.

•••

      — Я Тахо около подъезда не видел, — кутаясь в Шастову куртку, говорит Антон, пока они спускаются в лифте.       — Тахо? — пожимает плечами Шаст, — движок мощный, разгоняется быстро?       — Единственная, в которой у меня колени в руль не упираются.       — Присмотрюсь, хотя… на кой хер она мне нужна, тем более что… такое произошло. Антон?       — М-м?       Шаст говорит, втянув голову в шею, словно ожидает после своих слов оплеуху:       — Если в твоём мире Арс погиб, то… означает ли это, что и здесь он может… умереть?       — Не забивай себе голову, у нас сейчас задача другая.       — Получается, — Шаст не останавливается, продолжая рассуждать вслух, — если путь у всех людей в любом из миров совпадает, то и завершение пути должно совпадать?       Лифт едет на редкость медленно, и Антон проклинает себя за бестолковость. Он, действительно, никогда в этом ключе не думал. Излазил множество параллельных миров, искал своего Арса, но и помыслить не мог, что однажды путь может оказаться конечным.       Двери распахиваются, и Антон стремглав выбегает в холл, из подъезда, слышит голос окликающего его Шаста. И только на улице, когда порывы ветра чуть не сносят его с ног, он тормозит, замирает на месте.       — Вон та, — толкает его в плечо подошедший Шаст и направляется к машине.       С ошарашенным видом Антон идёт следом и приходит в себя, когда Шаст суёт ему в руку ключ:       — Я много выпил, веди ты.       Колени, действительно, почти упираются в руль, хоть и сиденье отодвинуто на максимум.       Шаст к этой машине привык, купил, не раздумывая, просто понравилась.       — Не корабль, конечно, — озвучивает он, видя, как Антон сидит, скрючившись в три погибели, — но мне нравится… Антон?       Не отвечая, Антон переводит взгляд с приборной панели на Шаста. Тот смотрит на него пристально:       — Что ты ищешь в параллельных мирах?       Отворачиваясь, Антон говорит медленно, словно объясняет ход мыслей не сидящему человеку рядом, а самому себе:       — По теории вероятности должна существовать вселенная, в которой есть Арс, где он живой, и он… один… без Антона… Понимаешь? Я пытаюсь найти. Хочу встретить Арса, обнять, почувствовать его тепло. Хочу найти вселенную Арса и остаться с ним… или попрощаться… отпустить его…       — Скучаешь по нему?       — Безумно.       В уголках глаз начинает пощипывать, и Антон трёт веки, чтобы не расплакаться. Кажется, в последний раз он плакал в тот роковой день.       Шаст тихо произносит:       — Мог ведь подойти тыщу раз к нему, как ко мне сегодня.       — Стараюсь не попадаться на глаза, наблюдаю издалека. Я бы и к тебе не сунулся, но какая-то хрень произошла, очнулся на холоде, босиком, пришлось поступиться принципами.       — Давно ты… ищешь?       — Год… или три… или лет пять… вечность…       — Блять. Как ты живёшь вообще?       — Не знаю… я себя после той аварии не помню, всё как в тумане. Только в этих путешествиях и существую.       — И что, ни разу такого не случалось, чтобы Арс был один?       — Многое было… Но, чтобы один — никогда.       — А ты Арсения видел… ну… старым… — Шаст подыскивает слова, — или в возрасте?       Чтобы пережить очередной удар под дых, Антон старается дышать на четыре счёта, заводит двигатель и в тишине выезжает со стоянки. Напряжение давит на уши, голова по ощущениям готова лопнуть и Антон сильнее вдавливает ногу в педаль газа. Мысли набирают обороты, перемешивая мозг в кашу, и Антон сосредотачивается на свете фар, словно он выведет его из тоннеля. Не сбавляя скорости, выворачивает на шоссе в сторону Стасовой дачи. По тому, как Шаст молчит и не уточняет дорогу, Антон делает вывод, что он попал хоть и в параллельный, но более-менее похожий на его, мир.       Импровизация с их неизменной четвёркой, выцветший зелёный диван в квартире на седьмом этаже, даже Стасова дача находится по-прежнему адресу — всё на своих местах и Антон в очередной раз задаётся вопросом: а дальше что? Как долго ему предстоит блуждать по лабиринтам времени, чтобы встретить своего Арса? А вдруг во всех измерениях финал один — скользкая дорога, куча покорёженного металла и тотальное одиночество?       — Антон, — Шастова ладонь успокаивающе пожимает ему локоть, — а как там, в параллельных вселенных? Какие мы там?       — Разные. В каком-то из миров Антон Шастун так и не уехал из Воронежа, трудился менеджером среднего звена, но правда, и там он встретил своего Арсения Попова, приглашенного актёра местного театра.       — Ого как.       — А как-то я оказался в Омске, там Арсений Попов родился и жил, успешно преподавая экономику, но волею случая отправился на концерт приезжих импровизаторов и втрескался в комика Антона Шастуна.       — Прикольно.       — А однажды я попал в какой-то сюр, — Антон помнит, как долго отходил от того случая, так он по нему шандарахнул, — представляешь, в одном из миров Шастун и Попов занимались импровизацией, но были просто коллегами.       — Коллегами, которые спят по любви? — вставляет шуточку Шаст.       — Нет, просто были коллегами. Арсений жил в Питере с женой и детьми, а Антон был в многолетних отношениях с девушкой.       — Да ну, херня, по-любому, мутили вдвоём, но скрывались.       — Не, там фанаты их жёстко палили и за всё время ничего не накопали.       — Сбой в матрице, я считаю, такого быть не могло. По-любому, любили друг друга.       — Согласен, не могли не любить.       Набирающая силу пурга бьёт хлёсткими снежными накатами о лобовое стекло, и Антон включает дворники на полную. Они мельтешат, и наряду с белой завесой препятствуют обзору. На улице в ночи видимость нулевая, Антон сбрасывает скорость, каким-то чудом входит в поворот и, маневрируя, выезжает на просёлочную дорогу, ведущую к Стасовой даче.       — Н-да, метёт, — Шаст всматривается в темень за стеклом, — давно такой пурги не было. Рухнешь в снег, засыплет и не найдут до весны.       Улица, освещаемая уличными фонарями, кажется Антону незнакомой:       — Не пойму, я рано свернул? — крутит головой, пытаясь разглядеть за снежной пеленой очертания домов.       — Прямо езжай, а потом налево, там карман есть, — говорит Шаст уверенно, он всегда там паркуется.       Но карман оказывается заметён снегом, и Антон жмёт на тормоз, впечатавшись бампером в сугроб. Успевает пошутить про потерю навыков езды, прежде чем безысходность оседает на его плечи непосильной тяжестью, вдавливая глубже в кресло.       Он сидит, не заглушив двигатель, не убирает руки с руля и медлит повернуться в сторону Шаста. Того, по отсутствию движения, неведомая сила просто придавила, размазав по сиденью.       Приплыли.       Забор, ворота с маленькой калиткой — через минуту Шаст зайдёт в дом, а Антон отправится в новое путешествие, так и не узнав, какими словами тот будет возвращать Арсения.       Безысходность, предопределённость и невозможность ничего изменить — судьба-злодейка играет с Антоном, дёргает за ниточки, и он ползёт за прошлым как за приманкой.       Находиться так близко от Арсения, но не иметь возможности на него взглянуть хоть краешком глаз — это осознание мечется внутри Антона шаровой молнией, прожигая насквозь и напрочь убивая в нём те остатки хорошего, которым он был наполнен до краёв и не расплескал в предыдущие путешествия.       Желание в эту минуту увидеть любимого человека оказывается сильнее всех Антоновых принципов невмешательства в чужие жизни и почему-то ещё близкий ему час назад Шаст становится самым ненавистным человеком в мире.       Антон уже жалеет, что заставил того поверить в возможность примирения с Арсением — пусть бы депрессивный Шаст и дальше сидел на своей кухне и глушил сорокоградусную отраву. Смотришь, допился бы до цирроза печени и канул в лету, а Антон бы непременно вернулся, когда в этом мире Арсений остался бы один…       Чёрные, клубящиеся в его голове, мысли, Антон оправдывает молчанием сидящего рядом Шаста, и тут же, не произнося вслух, но крича от боли внутри, обвиняет того по-полной. Ведь это Шаст виноват, именно его любопытство менее получаса назад породило в Антоне смятение: ведь он может никогда не найти мир, в котором Арс одинок, на периферии всегда будет крутиться какой-нибудь Шаст.       И Антон защищается — он тоже имеет право на счастье, он заслужил своё место под солнцем! Все ранее безуспешные поиски поднимают в нём волну отчаяния и несправедливости, сметающую на пути нормы морали, и он готов придушить сидящего рядом Шаста, утащить его тело в лесок неподалёку, закопать в сугроб и занять место рядом с Арсением. С его Арсом.       — Подождёшь в машине? — голос Шаста не под стать моменту, спокойный, — я быстро.       Отчаяние воет внутри, и Антон падает грудью на руль:       — Ну какое быстро, Шаст?       — Поговорю и вернусь. Арсений, наверняка, меня слушать не будет, начнёт щас неприступность корчить…       С каждым произносимым словом он, сам того не ведая, подписывает себе приговор.       — Шаст, — обрывает Антон, поворачиваясь к нему и смотря в глаза, — давай я с ним поговорю.       — Чё?       — Пожалуйста, Шаст.       — Сдурел?       — Я Арса знаю. Знаю, на что надавить, чтобы он согласился.       — Арсений, — появившаяся вдруг в Шастовом голосе твёрдость, пугает.       — Что Арсений?       Шаст весь подбирается, произносит со стиснутыми зубами:       — Там не твой Арс. Там мой Арсений.       Надежда Антона увидеть любимого человека уплывает сквозь пальцы:       — Ещё не твой. Шаст, пожалуйста.       — Нет.       Жёсткие нотки произнесённого отказа добавляют в пучину Антоновых переживаний ещё одно: Шаст вот-вот сорвётся, выйдет из машины, хлопнет дверью и… конец.       И Антон начинает играть подло, гадко, по-свински, проваливаясь в ревность и зависть, и выворачивая наружу тёмные стороны своей личности. Ему всего лишь нужно увидеть Арса, ну почему Шаст не понимает! Антону для счастья нужно совсем немного: обнять Арса, посмотреть в родные глаза, прикоснуться подушечками пальцев к его щеке, почувствовать тепло близкой души. Ну Шаст!       И он давит на больное:       — Ты сейчас на эмоциях, а когда Шульгина увидишь, от переживаний мямлить начнёшь, а шанс… он один, и, можно сказать, последний. Проебёшь его и не вернёшь Арсения. Понимаешь?       При упоминании Шульгина, напор Шаста сдувается:       — Но это… неправильно, чтобы ты с ним вместо меня разговаривал…       — Уверен, что справишься? А если Арсений включит режим сучки и пошлёт тебя подальше?       Сомнения внутри Шаста расползаются паутиной.       — Не справишься, — добивает Антон, — а шанс последний, — напоминает.       Антону сейчас не стыдно за свои действия, и Шаста ему совсем не жаль, он просто в который раз отмечает, что во всех вселенных Антоны Шастуны и Арсении Поповы отличаются друг от друга. Изначальные настройки одинаковые, а вот на то, какие будут превалировать, влияет множество факторов.       Нежный и ласковый Антоша Шастун в ином мире превратится в горячего начальника Антона Андреевича, а Арсений Попов в параллельной вселенной может быть вовсе не тактичным и понимающим, а вредным и сучливым.       И возможно, встретившись в одной реальности, Шастун и Попов могут просто оказаться совсем чужими людьми и не подходить друг другу по характеру, интересам или предпочтениям в сексе.       Но сейчас Антона не страшит, что неизвестный ему Арсений в этой действительности отвергнет его; сердце Антона схватывает спазмами, что другого случая для встречи может не представиться. Шанс один на миллион, и он чувствует, что ему под силу, что при первом взгляде он сможет подобрать нужные ключики к Арсению…       Нужные ключики, чтобы вернуть Арсения Шасту?       Каша в голове из мыслей и чувств не даёт сосредоточиться на чём-то одном. Здравый смысл Антон проебал ещё на этапе решения заявиться к Шасту домой, а неуёмные фантазии про Арса, рождающиеся в его голове, только распаляют жгучие желания.       — Шаст, поверь, у меня получится его вернуть.       — Мы хоть и похожи, но выглядим по-разному, — непонятно, кого пытается убедить Шаст, — я, — кивает на светлый ёжик на Антоновой голове, — никогда на такое не решусь.       Антон скидывает с себя капюшон, тянется рукой и снимает с Шаста кепку, выпуская копну кудрей наружу, и надевает её на себя:       — Он не заметит.       — Мы отличаемся.       — Не очень.       Тот в ответ зависает, раздумывая.       Оправдывая свою подлость Шастовой бесхребетностью, Антон ещё раз убеждается в причине предпочтения Арсением кого-то другого вместо Шаста. Наверняка, этот кто-то не отступится и от Арсения так просто не откажется. Никто не откажется от Арсения.       И Антон, прогибая Шаста, не чувствует себя подонком, он просто хватается за последнюю соломинку.       — Ну не знаю… — Шаст почти сдаётся, и Антон достаёт из своего арсенала очередную подлость, идёт на хитрость:       — Для тебя это тяжело, понимаю, но я просто хочу помочь… и… если ты не уверен, то… давай на «Каменцы»? Кто выиграет, тот и пойдёт, а?       — На «Камень, ножницы, бумага»?       — Ага.       Шаст медлит чуть, а потом согласно кивает. И этим кивком окончательно развязывает Антону руки.       Когда на кону стоит будущее, Шаст соглашается сыграть в «Каменцы»? А так ли он заслуживает жизни рядом с Арсением?       Антон думал, что Шаст недостаточно опытен, немного упёрт, местами инфантилен, но не настолько туп, чтобы определять ход дальнейшей жизни по детской игре.       А может быть Шаст не туп, а доверчив?       Антону даже завидно, доверять людям он разучился давно.       Они оба сжимают кулаки и смотрят друг другу в глаза.       — Не тряси, — произносит Антон, сбивая Шастов настрой. Что-что, а как деморализовать противника, тем более свою копию, Антон в курсе.       — А? — тот теряется.       — Не тряси, говорю, — Антон жестом показывает на его кулак, — знаешь, кто трясёт?       Шаст отрицательно мотает головой, а Антон внутренне смеётся — всё же детство у них прошло в разных дворах:       — Кто трясёт, тот хуй сосёт, — на что Шаст беззлобно огрызается:       — Придурок, — и возвращает свой взгляд на Антона.       Наивный, глупый, молодой — в Шастовых глазах Антон видит себя, недавно вступившим на тропинку, ведущую к известности, перспективам и любви. Шастов взгляд полон надежды, для него будущее ещё не наступило, не окрасилось болью и печалью.       — На раз-два-три, — не моргая, произносит Антон.       «Прости, милый Шаст» — успевает подумать, прежде чем начинает отсчёт. Ведь исход игры предопределён — кому как ни Антону знать, что Арсений Попов в любой вселенной первый раз в «Каменцах» выкидывает ладонь «бумагой», и, чтобы ему поддаться, нужно сжать кулак «камнем», а чтобы победить, сделать пальцами «ножницы»… Просто паттерны поведения, записанные глубоко на подкорке… И неважно, что напротив Шаста сейчас не Арсений, он просто хочет победить…       — Три, — произносит Антон, сильнее сжимая кулак, и продолжает смотреть Шасту в глаза. Тот не выдерживает, переводит взгляд вниз:       — Блять, — чертыхается, — блять!       — Случай, — ликование пробивает черепную коробку, выливается брызгами шампанского и Антон, со стремительно взлетевшим пульсом, глушит двигатель и по-собственнически прячет ключ в карман куртки, — просто случай.       Шаст не смотрит на него, пребывая в недоумении и пока осознаёт случившееся, Антон выбирается из машины и, перед тем как хлопнуть дверью, успокаивающе бросает:       — Не волнуйся, Шаст, всё будет хорошо.       Пурга колючими снежинками царапает лицо, завывает, сметая с ног, и Антон не слышит Шастов голос, только чувствует, как его резко хватают за рукав:       — Стой! — пересиливая порывы ветра, кричит Шаст, — я передумал!       — Отвали!       — К чёрту игру, к нему пойду я! — Шаст на корпус выдвигается вперёд.       Злость закипает и ярость застилает Антону глаза:       — Я предложил, ты согласился! Обратного хода нет!       Нет!       Нет, нет и нет! Никто не сможет остановить Антона на пути к его Арсу. И Антон ляжет костьми, перегрызёт глотку без угрызений совести, если кто-то вздумает ему помешать. Нет и точка!       Точка. Крах. Безысходность.       — К нему пойду я… — И в этой безысходности Антон выбирает себя. — Всё будет хорошо, Шаст…       Всё уже хорошо…       Калитка открывается без скрипа, на слое наметённого снега по тропинке к дому остаются следы ботинок и дверная ручка легко поддаётся нажиму, запуская Антона, теперь уж действительно, в новый для него мир. Мир, близко к которому он не подбирался ни разу.       На фоне доносящейся из гостиной музыки слышны звуки чокающихся рюмок, разговора и смеха. Невнятный голос Стаса, возмущающийся Серёжин — обладатели не видны, но их образы так живы в его памяти.       Единственный, кто от него постоянно ускользает, не может застыть перед глазами чёткой картинкой, меняется слайдами — это Арс. Антон всё прошедшее время цеплялся за его лицо как за якорь, но удержать не получалось и со временем родные черты стали терять ясность, даже цвет любимых глаз утратил яркость…       Антон только сейчас замечает, как дрожат у него ноги, буквально подкашиваются. Припадая плечом к стене, он прикрывает глаза и выравнивает дыхание. Сейчас он напоминает себе Шаста, неуверенного и ненадеящегося на положительный исход. И… как будто в моменте для Антона уже неважна прежняя одержимость, цель вернуть Арсения отходит на второй план, и сердце не колет, что при неблагоприятном исходе счастьем будет довольствоваться кто-то другой, ведь… Антон уже счастлив, он победил.       А победителей не судят, и он делает глубокий вдох, вытягивается в струну, резко выдыхает и заходит в гостиную, полную знакомых лиц.

•••

      — Шаст, писюн, блин!       — Антоха приехал! Наконец-то!       — Штрафную ему!       Голоса звучат наперебой, мозг сам улавливает отличительные интонации и оцифровывает их в людей: Поз, Матвиенко, Стас. Его хлопают по плечам, обнимают, тянут к столу, суют в руку пресловутую штрафную. Боковым зрением он видит знакомые очертания, обрывочно отмечает, что Стас по привычному даже дома в кепке, Димка ещё в очках, Серёжа с кичкой на голове — Антон наперёд знает их предстоящие изменения.       Но как бы сильно он не хотел перекинуться с ними взглядом, крепким рукопожатием, шуточками, внимание его направлено вглубь комнаты, где вполоборота стоит тот, ради кого он обошёл тридевять земель, истоптал не одну пару железных сапог; тот, при взгляде на которого сердце готово сигануть с небоскрёба.       Как перед Моисеем расступилось море, перед Антоном исчезают преграды, очищая путь к Арсу. Он не замечает, вернулись ли все к застолью, обращают ли на него внимание, стоящего посреди комнаты обутым и одетым; его чувствительность к окружающему притупилась, посторонние звуки исчезли и Антон, не чувствуя ног, делает шаг к своей любви.       Один, второй, третий.       Каждый шаг удивлённо выхватывает новое в знакомом облике: черты Антоновой любви смягчены тёмными завитками волос и сердце щемит болью — в пору их жизни Арс так и не успел отрастить локоны; ямочки на щеках у его любви видны не только при улыбке — похудел, мелькает в голове; а глаза-то, глаза — цвет ярче яркого.       Антонова любовь смотрит на него спокойно, не шелохнется, на лице маска с нечитаемыми эмоциями.       — Я так скучал по тебе, Арс, — Антону не нужны никакие ключики, чтобы подобраться к любимому сердцу. Он так долго мечтал о встрече, что все предыдущие мысли заманить, расположить к себе, перестают иметь значение. Антон подходит впритык, нависает огромной тучей и обнимает Арсения обхватом необъятных рук, прижимает к себе крепко-крепко, сердцем повторяет и повторяет, — я так скучал по тебе, Арс, так скучал.       — Шаст, раздавишь. — Арсений не выкручивается, не пытается отстраниться, говорит чуть слышно, — отпусти.       Секунды тянутся вечность, прежде чем Антон размыкает руки и отклоняется назад.       — Мне так многое нужно тебе сказать, Арс, — Антон запоминает каждую ресничку, тёмно-серые прожилки на голубой радужке, лучики в уголках глаз; сам не моргает, словно с мимолётным прикрытием век его Арс исчезнет, испарится, окажется сном.       — Пойдём, — Арсений фигурой на шахматной доске делает шаг назад, затем вправо, и проходит мимо Антона, направляясь к выходу.       Следуя за ним, Антон не смотрит по сторонам, но ощущает на себе прожигающие взгляды — все притихли, только музыка, доносящаяся из колонки, разбавляет напряжённую обстановку.       — Не сюда, — он успевает схватить Арсения за руку на пути на кухню — место, куда может припереться кто угодно, совсем не подходит для разговора. Не отпуская его руки, Антон идёт к лестнице: наверху спальня и детская, и там точно никто не сможет помешать им.       Видимо мысль, что на втором этаже лишь спальные места, приближение к которым в данной ситуации может быть понято двояко, посещает Антона и он ослабляет хватку. Арсений инстинктивно пытается вытянуть свою руку из влажной ладони, но Антон останавливает.       — Я не трону тебя, Арс, — озвучивает повисшее в воздухе напряжение, крепче сжимает его ладонь и поднимается по лестнице.       Деревянные ступеньки смягчают глухой стук подошв, но каждый шаг отдаётся эхом в его сердце и волнение нарастает.       Первая слева, насколько Антон помнит, комната сына Стаса и он ведёт Арса дальше по коридору, щёлкает выключателем и, к своему удивлению, попадает в кабинет.       — Арс, — Антон плотно прикрывает дверь, — выслушай меня, пожалуйста.       Они пересекаются взглядами, и Арсений молчаливо отходит к столу, прислоняясь к нему бедром. Внешне он абсолютно спокоен и это так контрастирует с встревоженным Антоном.       Поведение Арсения идёт в разрез от представлений, сложившихся о нём при разговоре с Шастом. Арсений, скрестив руки впереди себя, смотрит изучающе, но не настороженно.       Антону до него сущие шаги, и они ничто по сравнению с тем долгим путём, что ему пришлось пройти, но сердце его не может выдержать расстояние. Разлука была слишком долгой и если он не подойдёт ближе, не прикоснётся к Арсению, то от огорчения умрёт на месте.       Он, наверное, сходит с ума, в очередной раз утопая в своих иллюзиях, и не может отделить Арсения из любой реальности от своего Арса. Антон давно сошёл с ума.       — Ты прости меня, Арс, — он всё же подходит ближе и кладёт ладони тому на предплечья, — прости, что жил только настоящим, не думал о будущем. Верил, наше время никогда не закончится. И мне так этого недостаточно, ты нужен мне не только в воспоминаниях. Если бы я мог всё вернуть… — и не выдерживает, идёт на поводу своих чувств, обнимает Арса за спину и прижимает к себе, — я так люблю тебя, Арс, так люблю, — шепчет.       — Шаст, — Арсению, скованному объятиями, приходится говорить, уткнувшись Антону в шею, — у тебя что-то случилось?       Тот лишь мотает головой.       — Точно?       — Я люблю тебя, Арс.       Сил посмотреть в любимые глаза нет, Антон разревётся, не сдержит в себе слёзы, уже пощипывающие уголки глаз. Он миллион раз представлял момент, как подходит к Арсу, отвечает улыбкой на прищур голубых глаз, говорит только им понятные внутряки, Арс при этом прикрывает веки и тихо смеётся, а Антон наслаждается моментом, и мыслей, что это временно, нет.       Но действительность так отличается от фантазий, и Арсений в объятиях Антона не растекается пластичной лужей, их пазлы с углами напряжённых линий никак не складываются в единое целое.       Через мгновение Арсений не выдержит, оттолкнёт; Антон сломается и миг единения рассыпется как призрачный сон. И Антон торопится сказать, ведь Арс должен знать, что в его сердце он навечно.       — Я так долго думал, что скажу тебе при встрече, Арс, — он не уверен, слышен ли его голос, ведь прижавшись носом к Арсеньевой шее, Антон, вдохнув, пытается задержать дыхание, чтобы надолго оставить в себе частичку родного человека, чтобы успеть надышаться на сотню веков вперёд, — я так благодарен тебе, мой хороший, за все годы, что мы провели вместе. Каждый день был уникальным, и именно благодаря тебе мой мир был ярким. Мы пережили много радостных событий и трудностей, и я бы не раздумывая, повторил всё с самого начала. И прости, если я был недостаточно внимателен, прости. Все моменты нашей жизни навсегда останутся в моем сердце. Ты навсегда в моём сердце, Арс.       — Шаст, — Арсений делает мимолётное движение, но Антон лишь крепче прижимает его к себе.       — Я знаю, — Антону так нужно успеть всё сказать, — знаю, что наступает новый этап и я ценю прошлое, и если ты принял решение, то я постараюсь тебя отпустить. — Антон промаргивается, сглатывает ком в горле. — Мне нужно тебя отпустить, нужно. Спасибо, что ты был у меня. Спасибо, что ты есть у меня.       Всё как в тумане, пелена на глазах оседает мутным осадком. Антон ослабляет руки и отпускает Арсения, и, намереваясь сделать шаг назад, сначала чувствует на своих щеках арсеньевские ладони, а потом и его дыхание, близко, очень близко.       — Шаст, посмотри на меня.       Антон фокусирует взгляд на глазах напротив, видит покрасневшие веки, тонкие губы, нос с забавным кончиком; слышит родной голос:       — Ты сейчас такой, Шаст… как тогда, давно… когда у нас всё было хорошо… — Арсений прикасается кончиком кнопочного носа к Антонову, выдыхает в губы, — я скучал по тебе такому.       — Я безумно тоскую по тебе, Арс.       — Ты, правда, ещё любишь меня?       — Больше жизни, — шёпотом.       — И я люблю… Прости меня, я часто срывался без повода…       — Люблю, Арс.       — Арс? — Арсений гладит его по щеке, — ты меня так никогда не называл, но мне нравится… — он ведёт ладонью по Антонову виску, пальцы его приподнимают козырёк кепки и останавливаются. Он переводит взгляд вверх, скидывает с Антона кепку, гладит по непривычному светлому ёжику:       — Ты изменился.       — Мы давно не виделись.       — С прошлой недели? — уголки губ Арсения ползут вверх в полуулыбке.       — С прошлой жизни, Арс.       Антон не удивляется, когда Арсений руками пролазит ему под полы распахнутой куртки, обнимает его за спину и укладывает голову на плечо. Они соединились, ведь любящие сердца не могут порознь, в любых вселенных им суждено быть вместе. И даже произнесённое Арсением «Шаст» с тёплым выдохом мурашек в шею, не опускают Антона на землю, он всё также в плену своих иллюзий.       — Шаст, — вновь повторяет Арсений, — спасибо, что пришёл. Ещё бы чуть-чуть и было бы поздно.       — Это был мой самый долгий путь, — Антон говорит чистую правду.       — Спасибо, что сказал о чувствах. Я злился на тебя очень, особенно когда ты так… легко меня отпустил…       Антон бы и не отпустил никогда, и сейчас он сжимает его в объятиях — и никогда больше не отпустит, ведь Арсений выбрал его.       В помещении, стоя в тёплой куртке, рядом с прижавшимся к нему Арсением, с ураганом чувств внутри, тело Антона начинает гореть, жаром обдавая плечи, спину, грудь. По виску стекает капелька пота.       Он не просто сходит с ума, вжившись в чужую роль, сознание его раздвоилось: он сейчас и Антон, и Шаст в одном лице; он принял на себя двойную вину и во что бы то ни стало хочет искупить её, вымолить прощение. Антон виноват перед многими, но перед Арсом из своей памяти в особенности — за то, что одновременно хочет остаться с ним навеки, заменив его другим, и отпустить, освободиться, принять неизбежное.       — Ты самое светлое в моей жизни, Арс. Пожалуйста, не переставай светить мне. Я без тебя словно во тьме хожу, не могу без тебя. Не хочу без тебя.       — Мне тоже плохо без тебя, Шаст. — Арсений носом прижимается к ямке под ухом, шепчет, губами касаясь кожи. — Я жить не могу, работать не могу; видеть тебя и знать, что мы не вместе, невыносимо. Хотел уехать в Питер, но проекты… обязательства… — и рассерженно стучит ладонью Антону по спине, — я думал, ты разлюбил меня, Шаст!       Антону смешно: Арсений не исправим в любой вселенной! Он чуть отклоняет его от себя, смотрит в глаза и проговаривает с наигранной укоризной:       — Ну какое разлюбил, Арсень?       — Никогда, слышишь, никогда не позволяй мне так думать!       — Будет исполнено, Арсений Сергеевич!       — И… Шаст… не называй меня так пафосно по отчеству… лучше Арсом…       Глаза-океаны затягивают в свой омут, не давая отвести взгляд; голос очаровывает; родной запах окутывает, и тепло любимого тела сводит с ума. Антон не пытается устоять, он сам кидается в позабытый омут, наклоняет голову и замирает в миллиметре от Арсовых губ.       — Люблю, — шепчет в долгожданный и чувственный изгиб.       Арсений ответное «люблю» говорит быстро и жадно, долгое внутреннее напряжение выливается в страстный обмен чувств, переполненный эмоциями. Желание дважды войти в одну реку выкручено на максимум, изученные руки обнимают по-прежнему, но отчего-то чувствуются по-новому; губы целуют незнакомо, но так приятно и восхитительно, и весь Шаст — его изведанный вдоль и поперёк Шаст ощущается не так как раньше. Голос; запах; язык, скользящий внутрь рта, посасывающий и вылизывающий ему губы; от нового вкуса у Арсения взрывается мозг и останавливается дыхание — только бы впитать в себя его всего, насытиться им, провалиться в прошлое, не отпускать.       Он отрывается от Антона, не в силах расцепить руки, убрать онемевшие пальцы:       — Поехали, — из объятий не выкручивается, подставляется под Антоновы губы, выцеловывающие его лицо, они тычутся в щёки, веки, скользят по скуле и виску, — поехали, Шаст.       — Куда? — дыхание сбившееся, горячее.       — Домой, поехали домой.       — Аааарс, — заграбастывает того Антон, прежде чем сбежать двойным топотом по ступеням вниз.       И только на улице, заведя машину и наспех очистив лобовое от наметённого снега, Антон не к месту вспоминает о них, позабытых, брошенных и ненужных.       — А этот? — спрашивает Арсения, сидя в машине и кивая на дом.       — Кто?       — Ну, Шульгин твой.       — Он не мой.       — Но вы же…       Выражение лица Арсения даёт понять Антону, что сморозил он полную глупость. Но ведь Шаст был уверен, что его променяли на другого.       — Между нами только дружба… Я просто хотел, чтобы ты меня ревновал, — взгляд Арсения не напоминает виноватый, лукавство в нём плещется через край.       — Дураки мы оба, — произносит Антон, протягивая руку и сжимая Арсеньеву ладонь.       Как легко можно совершить непоправимую ошибку, обмануться, замалчивая истинные чувства; не насмелившись на признание, пустить ход жизни по наклонной; и по глупости расстаться, выбрав в спутники страдание и одиночество.       Антону, перешагнувшему грани реальностей, это понятно без слов. Но почему же остальные Антоны Шастуны и Арсении Поповы так слепы и безответственны к своему будущему, остаётся для него загадкой.       Арсения Антон понимает — творческой натуре с оголёнными проводами чувств нужна постоянная подпитка, неоспоримость в своей уникальности и абсолютнейшая уверенность в том, что он любим. И Антон никогда не даст усомниться Арсению в своей любви, он будет купать его в океане чувств и желаний; боготворить и восхвалять; целовать и ни на минуту не выпускать из своих объятий. Будет делать то, чего был лишён Арсений в пору жизни с Шастом.       Смотря в зеркало заднего вида на удаляющиеся очертания дачных домиков, Антон думает, что оно и к лучшему, что ситуация разрешилась таким образом. Видимо в этой вселенной звёзды сошлись по диагонали, притянув эксцентричного Арсения и упрямого Шаста.       Реакция пацанов на стремительный их с Арсением уход Антона не волнует, от советов и косых взглядов у него повышенный иммунитет, никакие напасти ему не страшны.       Что же касается Шаста, то его вопросов Антон не боится — время и весенние ручьи смоют все доказательства существования кудрявого высокого парня. Маловероятно, что, бороздя необъятные просторы новых вселенных, их пути когда-нибудь пересекутся, и Шаст предстанет перед ним, требуя отмщения. Даже если и так, то… Антон подумает об этом завтра, а сейчас все силы он потратит на то, на что Шаст не обращал должного внимания. Тем более, этого внимания так жаждет Арсений, чья ладонь покоится в его руке.       — Всё будет хорошо, Арс, — произносит Антон, сжимая крепче его ладонь и ловя в ответ довольную улыбку, — всё уже хорошо…

•••

      — Вместе, — отвечает Антон, пока его руки лихорадочно стягивают с Арсения одежду, — теперь только так.       — Вместе? — лукаво поглядывая из-под опущенных ресниц, переспрашивает Арсений. Секундное замешательство и он тянется губами, клюёт Антона в щёку, пряча улыбку, — это что-то новенькое, Шаст.       Новенькое или давно забытое старенькое.       Арсений точно не помнит, в какой момент из их с Шастом жизни исчезли скользкие игривые поглаживания ладонями по телам друг друга.       Ещё в бытность конфетно-букетного периода, когда сперма вытекала из ушей от одного только предвкушения, они частенько зависали в ванной вдвоём, превращая мыльно-рыльные рутинности в прелюдию.       Хотя минет и дрочка в неудобных скрюченных позах доставляли оргазмические удовольствия, выкатывались они из ванной на подрагивающих ногах, тяжело дыша, и, добравшись до кровати, как на арене, с превеликим удовольствием продолжали увлекательный секс-марафон.       Позже, то ли Арсений перегнул со строптивостью, то ли Шаст со временем перестал понимать правила игры, но на искусственное арсеньевское дёрганье плечиком «отстань», действительно, отставал.       Может сказывалась заёбанность на работе, а может влечение скатилось с пика синусоиды вниз и как бы Арсений не раскачивал качели, придираясь и выводя Шаста на нужные ему эмоции, страстным сексом после ревностных предъяв они занимались всё реже. А в ванной и подавно, не развернуться там.       Незаметно подошли к черте, когда противоречия и непонимания перевесили истинные чувства. Арсений честно-пречестно хотел вернуть пылкость и романтику в их отношения, но выражать свои желания словами через рот он не умел, а язык тела Шаст игнорировал, и пропасть между ними увеличивалась в размере.       Арсений истерил, вспыхивал как спичка, пытаясь удержать уходящий поезд, но никакие закатывания глаз или виляние жопой должного огня в Шасте не разжигали, тот только отдалялся и всё реже шептал Арсению на ушко ласковые слова, не утягивал на пороге в поцелуй, экзальтированная арсеньевская натура стала ему в тягость.       Что своим флиртом с другими мужиками Арсений опускал депрессивное Шастово состояние ещё ниже, он не задумывался, цель-то преследовалась совсем иная: вывести Шаста на ревность, вернуть былую страсть, распалить затухающий огонёк.       Ему так хотелось вновь увидеть того Шаста, в которого он когда-то влюбился, который шёл напролом, завоёвывая его. Но ещё больше Арсению хотелось услышать, что он у Шаста самый любимый, самый красивый, его единственный и неповторимый. Но все ухищрения бились как об стенку горох…       Терпя шастовское к себе невнимание, Арсению периодами казалось, что и его чувства притупились, с каждым днём становились призрачнее и неуловимее. Он загружал себя работой, по вечерам дольше обычного задерживался в театре, ночами глазея на спину отвёрнутого от него Шаста. Контактировали они по большей части только на сцене, даже в гримёрке сидели молча, уткнувшись в телефоны. Как ни прискорбно, но всё чаще Арсения посещала мысль, что их отношения напоминают чемодан без ручки, который, увы, уже даже ниче́м не наполнен.       Последней каплей стал безразличный взгляд Шаста на брошенное Арсением в сердцах: «Вот возьму и уйду!». Никто его останавливать не стал, равно как и вытягивать из рук напиханный шмотками рюкзак.       На помощь пришёл коллега по цеху Шульгин, снёс вещи в припаркованную к подъезду тачку, предоставил Арсению свою кровать, перекочевав спать на диван, по вечерам жарил ему картошечку с корочкой, а утрами варил кофе.       Арсений мучался, ждал от Шаста первых действий, поверить не мог, что сказочка подошла к концу. От разочарования уже готов был поддаться крамольным мыслям заполнить израненное сердце кем-нибудь другим, на этот случай бы и Шульгин сгодился…       Оттого и растекается Арсений в лужицу, наслаждаясь скользящими по его телу мыльными ладонями, что не поторопился, дождался-таки своего Шаста, что любовь поборола все преграды, победила, дошла.       — Красивый мой, — подушечками пальцев Антон рисует на Арсовых ключицах плавные линии, ведёт ниже по груди, обводит по ареоле, вскользь касаясь бугорка соска. И взглядом Арсения облизывает, каждую клеточку норовит огладить, каждой родинке уделить внимание. — Любимый мой.       Смывает с Арсения мыльную пену, полирует скользкими ладонями, а тот к ним липнет, поддаётся, ластится как котёнок. Вся спесь с Арсения слетела ещё во время Шастова звонка, а после разговора и обоюдного признания в чувствах Арсений решил, что если он и готов что изменить, так свою линию поведения — без Шаста ему, действительно, свет оказался не мил.       — Шаст… люблю тебя… — слова из Арсения вырываются с придыханием, тело выгибается от ласки, так исскучалось по прикосновениям, и родные ладони в ответ так плавно оглаживают, что у Арсения желание насладиться вниманием, усладой льющегося Шастова голоса, перевешивают животный инстинкт.       Подставиться, почувствовать растягивающие его пальцы, тягуче медленно кайфовать, и в конце концов насадиться на долгожданный член — нетерпение получить всё по-максимуму преследовало его всю дорогу до дома. Но Арсений закрывает глаза и отдаётся во власть Шасту, позволяет ему вести, тем более что это до одури как приятно.       Антон же разгадал Арсения ещё до встречи с ним и одаривает лаской с избытком, целует нежно, не торопится, томительно лелеет любимое тело. Господи, он словно ждал этого столетие и наглядеться не может, ловит очертания родинок, капли воды на коже, ду́ет и сцеловывает пупырышки.       Присаживается на колени перед Арсением, напрочь игнорируя собственный стояк, и к арсеньевскому не притрагивается, языком щекотит кожу, вылизывает вокруг — накопившейся нежности и ласки так много, и Антон наконец-то может ею объять своего Арса…       — Мой, — шепчет, уткнувшись носом Арсению в пах, — так сильно тебя люблю, — и ладонями полужопицы арсеньевские сжимает, к себе притягивает.       Арсений не вывозит, ноги его начинают подрагивать, расслабленность в теле сдаётся под растущим возбуждением; он откидывается плечами на кафельную стенку позади себя, а бёдрами вперёд толкается, и пальцами за мокрый ёжик на Антоновой голове цепляется.       — Шаааст, — выскуливает, когда Антон и сам не выдерживает, кончиком языка касается головки. Арсений успевает только глубже вдохнуть, как губы накрывают его чувствительную плоть, — ааа-аа-ах, — постанывает на высокой ноте.       Скулёж Арсения срывает Антоновы тормоза, будоражит кровь, и он уже не сдерживается, обнимает губами головку и проталкивает член до стенки горла.       Оголённая чувствительность бьёт их двоих неконтролируемыми судорогами, желанием проникнуть и объять друг друга, слиться воедино, и возбуждение, пиздец, ебашит с такой силой, оранжевыми всполохами застилая глаза.       И член, бляяять. Инфаркт Антону обеспечен — ощущать во рту Арсов член, чувствовать его вкус, сглотнуть чуть вязкую приторную смазку — да Антон весь мир, нахуй, уничтожит, если кто попытается помешать его наслаждению.       А наслаждение стекает слюнями с краешек губ, дорожками выступивших слёз, Антон член посасывает, в себя втягивает, головку жамкает. Хочется насадиться на него ртом так глубоко, чтобы горло саднило от уткнувшейся твёрдости; хочется взять в капкан, прикусить у основания, но Арсений пятками скользит, дрожит всем телом и Антон пальцами в его ягодицы жёстче впивается, на себя тянет, и начинает трахать свой рот.       Язык, нёбо, губы — член проходится по влажному и скользкому; Антон втягивает щёки, глаза его закрыты, а Арсовы стоны эхом отражаются от стен и заполняют голову; он весь в Арсении — в его вкусе, запахе, звуках.       Член во рту каменный, готовый к разрядке, но Антон отрывается, выпускает его и ниже к яйцам тянется. Лижет широко, размашисто, покусывает нежную кожицу и чуть ли не кончает от Арсова стона.       Возвращается к стволу и основание выцеловывает, кончиком языка по взбухшим венам проходится, к головке движется, и в щёлочку ныряет. Арсений на каждое движение поскуливает и Антона это заводит как никогда, и он вновь начинает членом трахать свой рот.       Ритмично, по нарастающей, вперёд-назад. Бёдра Арсовы зажаты в тисках рук, живут отдельной от всего тела жизнью, подчиняются Антонову счёту: вдох-вперёд-назад-выдох, и по новой, до шлепков, хлюпающих слюней, до стонов.       Перед оргазмом Арсов член напрягается и выстреливает спермой в горло. Антон сглатывает быстро, сжимая тисками плоть, но трахательные движения не прекращает, вдалбливает его в себя, пока из Арса не вырывается протяжный жалобный звук, похожий на плач, а потом долгое «Шаааааст».       Ладони Арсения шлёпают Антона по мокрым волосам, и Антон будто в себя приходит, изо рта член выпускает, но Арсения лишь ближе к себе прижимает, не отпускает. Дышит тяжело, в глазах пелена. Сам не кончил, оргазмом и не пахнет, член собственный налитой, малиново-глянцевый, испещрённый крупными венами, простреливает болью от не слитого возбуждения.       — Шаст, ты сумасшедший, — Арсений ладонями за подбородок его голову приподнимает, — ты знаешь об этом?       Антона потрясывает, но сердце в меду́ вымазано — так бы и смотрел на румяные Арсовы щёки, мокрые завитки волос, прилипшие ко лбу, тяжело вздымающуюся грудь и красные, расползающиеся по ней, пятна.       — Понравилось?       — Ахуенно, — Арсений пальцами со щёк Антона слёзы вытирает, — а ты? Давай я?       — Не сейчас, — Антон за бортик ванной придерживается, приподнимаясь на подрагивающих ногах, — пойдём в спальню.       Ему срочно нужен воздух, голова тяжёлая, кружится.       Арсений за руку его держится:       — Дашь мне минуту?       — Не растягивай себя, — Антон оставляет мокрый поцелуй на Арсовых губах, — я сам.       Арсений поддаётся не свойственному ему смущению — всё-то Шаст знает, никакого сюрприза…       Застелив кровать чистым бельём, Антон успевает проветрить комнату, раскидать Шастовы шмотки по местам, чтобы не мозолили глаза и прилечь, ожидая Арсения. Сбить болезненный стояк, член-то так и не опал, не пытается — когда рядом Арс и мысли нет поддаться самоудовлетворению. Он, конечно, сумасшедший, но не до такой степени. Член ломит, а в планах на длинную ночь у Антона залюбить Арса до изнеможения, но не спадающий стояк не даёт отвлечься, и он расслабленно водит ладонью по члену, поглаживает, хм, успокаивает.       — Развлекаешься? — Арсений в полотенце на бёдрах вплывает в комнату.       Антон к нему руки тянет:       — Иди ко мне, хороший мой.       Столько нежности во взгляде и голосе Шаста Арсений не видел миллион лет, и возвращение прежнего Шаста, который комфортит одной интонацией и ласковыми словами, даёт Арсению ощущение вселенской любви и его щёки вновь покрываются румянцем.       Он идёт в тянущиеся к нему руки, склоняет голову на некогда надёжное плечо:       — Шаст? — не выдерживает, приподнимается на локте и в глаза смотрит, — ты точно мой Шаст?       У Антона сердце обрывается, но он взгляд не отводит, целует в нос своё долгожданное счастье:       — Твой, Арс, твой. И тебе от меня так просто не отделаться! — переворачивает Арсения на спину и нависает над ним, смеётся, — не получится!       — Я так скучал по тебе такому, — Арсений озвучивает уже сказанное ранее, — люблю тебя, очень.       Какой же глупец в лице Шаста достался такому чуду, склоняясь и целуя Арсения, думает Антон. Он вообще уверен, что в мире всё держится на трёх китах: любви, нежности и ласке. И каким бы Арсений не был строптивым, недовольным и вспыльчивым, вся шелуха в секунду сбивается ласковыми словами, нежными прикосновениями и любовью. И если Шаст за все годы, проведённые рядом с Арсением, так и не понял этого, то… то Антон всё сделал правильно.       — Люблю тебя, — шепчет Антон между поцелуями.       — Люблю, — Арсений подставляется под прикосновения, — люблю.       Губы Арсения нежные, шёлковые, мягкие и податливые, и Антон выцеловывает каждый миллиметр, языком водит от уголка к уголку, впитывает всю сладость, выпивает всего Арсения, пьянеет.       Кончиком языка проходится по ровным зубам, пересчитывает жемчужинки, гладит. Ныряет внутрь рта, а там встреча долгожданная, горячая и вкусная; языки сплетаются в невиданном танце, вальсируют, кружатся и сводят с ума их обладателей.       — Любимый мой, — Антон тягуче медленно разрывает поцелуй, отстраняется; всматривается в тёмные от расширенных зрачков глаза, — долгожданный мой.       Время схлопнулось и вернуло Арсения на много лет назад, иначе он не может объяснить, почему он снова оказался в раю. Его рай глубоким взглядом смотрит на него, обволакивает собой, приятной тяжестью накрывает.       — Шааас-т, — всё красноречие Арсения умещается в четыре буквы, в его любимые четыре буквы, в его мир зелёных глаз, пухлых губ и сильных заботливых рук, — Шааас-т.       Прикрывая веки, Арсений льнёт к губам. Они отвечают незамедлительно, вновь утягивая в поцелуй, плавно охватывающий всё тело. Губы перетекают на его шею, не оставляют без внимания тонкие ключицы, ямку между ними; тело, словно нотный стан, отзывается мелодией и любимые губы сцеловывают мелодичное звучание, не останавливаются, добавляют экспрессии, и добираются до сокровенного. Выцеловывают гладкую кожу, расслабляют и ласково касаясь, раскрывают нежный цветок.       — Не убегай, — Антон сгибает Арсовы колени, обеспечив себе беспрепятственный доступ к самому вожделенному.       Арсений зажмуривается сильнее, ниоткуда взявшийся стыд краснотой расползается по коже, тело непроизвольно напрягается, зажимается. Он далеко не ханжа и ранее они с Шастом в постели экспериментировали не по-детски и… и ключевое здесь «ранее». Холодок в отношениях наложил отпечаток на сексуальные игрища, оттого и накрывает Арсения смущением от Шастовой искренности и открытости в желаниях.       — Расслабься, мой хороший, — Антон проходится поцелуями по бёдрам, — тебе понравится.       Арсению уже нравится. Под ласками тело чувствуется лёгким, невесомым и оно податливо покоряется обрушившейся на него нежности. Язык Антона кружится вокруг входа, играется, вылизывает складочки, и Арсений постанывает — боже, ну сил нет, как приятно. Антоновы ладони придерживают его ягодицы, они как созданы под размер, лежат упругими полусферами.       — Ах, — выдыхает Арсений тонким писком, как только язык проникает внутрь.       И Антон бы ахнул, но рот вновь наполняется слюной, и он загоняет скользкий язык глубже, вылизывая гладкие стеночки. Лицо мокрое, по подбородку стекает, сквозь хлюпающие звуки, заполонившие комнату, он слышит Арсовы постанывания.       От них рвёт башню, в голове взрываются петарды. Арсов член, Антон уверен, вновь напрягся, и от воображаемых картинок прижатый к простыне собственный член истекает смазкой, простреливает нетерпением в позвоночник.       Антон явно переоценил свои силы, голодный организм готов к многократным свершениям и непонятно, зачем он подвергает его мучениям.       — Щас кончу, — Антон отрывается от сладостного занятия и приподнимается, присаживается на колени, пережимая свой член у основания.       Перед глазами рябь, он промаргивается, и в облаке белых мушек видит Арсения, переползшего ближе к нему и наклонившегося лицом к его члену. Тёмная макушка, россыпь родинок на гибкой спине и ягодицы в форме сердца — мысленно Антон заходится в экстазе.       Сто́ит губам Арсения накрыть головку, слизать выступившую смазку, пропустить член поглубже и сделать несколько поступательных движений, Антон, задержав дыхание, в судорогах кончает. Сперма густая, выливается толчками и её так много, что Арсений не успевает проглотить, она мажет ему губы, стекает по стволу, и он начинает как кот, дорвавшийся до сметаны, слизывать её.       Оргазм прошибает Антона до пят, сокращая мышцы. Опираясь кистями рук на кровать, он не сводит глаз с Арсения, а тот и не собирается останавливаться, яростнее вылизывает всё вокруг.       — Арс…       Арсений поднимает взгляд, глаза его блестят, рот приоткрыт, щёки мокрые, а на алых губах капли спермы — член дёргается от такой картины. Антон притягивает к себе Арсения, распалённого и красивого, и целует. Их вкусы и запахи перемешаны; глаза, губы, руки — всё переплетено; тела горячие, влажные, липнут друг к другу.       Арсений из объятий Антона выскальзывает и на спину ложится, тянет его на себя:       — Смазка, Шаст, где смазка?       Соображаловка у Антона не работает, рассинхрон настигает — перед глазами Арс, возбуждённый, открытый; не оторваться.       — Шаст, достань смазку, — повторяет Арсений.       Антон ныряет к тумбочке, по-любому где-то должна быть. Не глядя, нащупывает флакон и выдавливает на пальцы, размазывает, согревает. К Арсению ближе подползает, ко входу тянется.       — Не надо, — отодвигает его руку Арсений, — лей сразу на член, — и ловит в ответ вопросительно приподнятую бровь, быстрым движением привстаёт и чмокает Антона в губы, — я растянул себя, знал, времени не хватит, сорвёмся, — и улыбается, ресницами игриво хлопает.       Антона упрашивать не надо, он, похоже, надолго застрял в возбуждённом состоянии; член Арсения стоит по стойке «смирно», и они готовы к продолжению. Антон смазку не жалеет, выливает полфлакона и по члену размазывает, а сам глаз с Арсения не сводит. Тот лежит такой красивый, горяченный, растянутый; подушку под поясницу положил и ноги в коленях согнул, раздвинул их, открывая вид чудесный, манящий.       — Я не хрустальный, Шаст, — Арсений почти торопит Антона, видя, как тот, приставив головку ко входу, подзавис, глазами пожирает, — давай.       Антон руки упирает Арсению в колени, и головкой давит, она проскальзывает внутрь и стеночки её обнимают. Узко, пиздец. Ах, Арсений, Арсений, что же ты делаешь. Стрелки не переведены и поезд Антона спущен с рельс, летит с бешеной скоростью: членом толкается и одним движением по смазке входит до основания, до разносящихся по комнате звуков, до умопомрачения.       Арсений стонет, боже, как он стонет. Выгибается от удовольствия и стонет, стонет, стонет. Как же Арсений скучал — по охуенному Шасту, по его большому члену! Арсений губу закусывает и вдох задерживает, голову назад запрокидывает. Антон бы впился в эту шею не раздумывая, её изгиб как и всё тело Арсения для него за гранью реальности, и он достиг невозможного.       И губы, Антон бы эти губы истерзал, до того они притягательные, и он разрывается, так хочется их прихватить зубами, но внутри так узко, член заполнил всё нутро, и Антон вдалбливается сильнее, сильнее, в какой-то неистовой схватке. Глаза выхватывают Арсения по частям: разметавшиеся волосы, покрасневшая кожа, приоткрытый рот. Ахуй полный!       Ноги Арсения уже на плечах Антона, Антон чуть приподнимается на руках и, продолжая вдалбливаться, вперёд продвигается — знает, под таким углом член точно будет бить по простате.       И он бьёт точно в эпицентр удовольствия, волны расходятся радиально, движутся быстро, и Арсений стонет, глаза распахивает, будто не видит ничего, и надрывно вскрикивает. От его возгласа у Антона закручивается вихрь, затягиваются в узел внутренности, он наращивает темп, прижимая член Арсения между телами.       Мощность возбуждения достигает предела, и они взрываются, одновременно, кончая, заходясь судорогами наслаждения, всхлипами, тяжёлым дыханием.       Антон не выходит, падает на Арсения в изнеможении, пиздец полный. Тело в испарине, под животом сперма, ягодицы огнём горят — он душу дьяволу без раздумий продаст за повторение экстаза.       — Это было лучше, чем я ожидал, а я ожидал много! — Арсений улыбается в позе загнутой креветки, — мы должны это делать чаще!       Антон тихо смеётся, приподнимается и выходит из Арсения.       — Будем делать это постоянно! — вытирает полотенцем с них следы удовольствия и ложится рядом с Арсением.       Тот заползает на него, перекидывает ногу через его бедро, и Антон доволен, он так скучал по этой обезьянке.       — Шаст? — Арсений голову на его плечо умостил и пальцами загогулины на груди выводит, — так будет всегда?       — Всегда, Арс, всегда.       И этот диалог совсем не похож на разговоры после хорошего траха, оба сейчас думают о другом: смогут ли они удержать ощущение близости, не растерять его в буднях, пронести через всю жизнь и сохранить трепет и нежность друг к другу.       Арсений ближе прижимается к Антону, они теперь вместе. Дальше только рука об руку, исключив сомнения и претензии, думает Арсений, только словами через рот, только во взаимности. Он чуть не упустил своё счастье и второй шанс на любовь ему вселенная вряд ли предоставит. Спасибо Шасту, Арсений вряд ли бы первым пошёл на примирение. Каким же он был глупым, не ценил, что имел.       Сейчас Арсений счастлив, он вновь обрёл своего Шаста и никогда его не отпустит. Дальше у них всё будет хорошо, всё уже хорошо.       — Люблю тебя, Шаст.       — И я люблю тебя, Арсений.       Арсений.       Антон знает, у них всё получится, ведь его поиски увенчались успехом. Он нашел Вселенную своего Арса и остаётся здесь. Не с Арсом, с Арсением. Всё у них с Арсением будет хорошо, всё уже хорошо…

•••

      — Пьянь! Поднимайся, замёрзнешь! — кто-то пинает Шаста в бок, и он открывает глаза. Фонари горят слабым, мутным светом, и их лучи кажутся размытыми в зимнем вечернем сумраке. Он поворачивается на бок, затем встаёт на колени, не в силах сразу подняться на ноги. Где он? Крутит головой по сторонам, но на уровне его глаз только утоптанная снежная тропинка, оголённые кусты и свет в окнах нижних этажей домов.       Головная боль давит, пронзая виски острыми спазмами, и это ощущение лишь усиливается от холодного воздуха, проникающего в легкие. Шаст с трудом поднимается, трёт замершие уши, кепка где-то просрана, он накидывает капюшон и застёгивает куртку под горлышко, пытясь укрыться от морозного дыхания вечера, но тепло не приходит, и чувство стужи проникает в самую душу.       Покачиваясь, он медленно бредёт по тёмной тропинке к домам, смотрящими светлыми окнами на него со стороны. Каждый шаг даётся с трудом: мелкие неровности снега под ногами словно становятся источником дополнительной боли.       Тропинка выводит его к серым пятиэтажкам, и он взглядом натыкается на знакомую высотку. Чёрт, как он оказался рядом со своим домом? Ничего не помнит, перепил что ли? И холод собачий, уши в трубочку сворачиваются. Курить. Нужно срочно затянуться. Он хлопает себя по карманам — пусто.       Блять, как же болит голова.       Смотря себе под ноги, нахохлившись от холода и засунув руки в карманы, идёт мимо дворов к единственно знакомому, что выхватывает взгляд. Пытается вспомнить день, вечер, но мозги в кашу, отказываются соображать.       Что произошло? Почему он очнулся на морозе, лежащим на снегу, и его как бомжа, алкаша, кто-то пнул в бок? Что за нахуй?       Дышит на два счёта, будто это поможет. Так… он был дома, сидел на кухне, кажется, выпивал, потом вырубился свет и он пошёл с фонариком на телефоне на площадку, а там…       Блять!       Память возвращается к нему летящим с горы булыжником, бьёт по темечку воспоминаниями.       Антон!       Бред или реальность?       Сука, безумная реальность.       Картинки всплывают чёрно-белыми пятнами: Антон, разговоры на кухне, звонок Арсению, машина, дорога, Стасова дача, каменцы, проигрыш, досада, желание задержать Антона и… пустота.       Антон вырубил его? Вырубил и бросил там? Тогда как он оказался рядом с домом?       Голова кружится и Шаст присаживается на лавочку около чужого подъезда. Поднимает глаза на высотку напротив и обмирает — взгляд выхватывает свет в гостиной его квартиры. Окна кухни погружены во мрак.       Память подбрасывает новые, царапающие душу, зацепки: разговоры про Арса, желание Антона увидеть Арсения, дурацкая игра, проигрыш. Козёл, блять! Арсений не Арс! И любит Арсений Шаста! Не Антона, а Шаста!       Жирный червяк в сердце Шаста наживую проделывает дыру, сжирая хорошее и сея сомнения.       Не мог Антон так поступить, не мог пойти к его Арсению! И Арсений! Шаст своего Арсения знает; знает, что в глубине души тот его любит, хоть и ушёл к другому мужику, и Шаст обязательно вернёт Арсения!       Боль наполовину сожранного сердца расползается по всему телу, зубы сводит от злости и несправедливости. Шаст вновь хлопает себя по карманам — ничего, ни сигарет, ни ключей.       — Эй! — он окликает проходящего мимо мужика, — закурить не найдётся?       Арсений. Антон.       Шаст нервно курит, сидя на лавочке и держа сигарету дрожащими пальцами. Его дыхание частое и прерывистое, а губы плотно сжимают фильтр при паузе. Каждый вдох идет с явной натяжкой, как будто он пытается выкурить все свои тревоги, но у него всё равно не получается успокоиться.       Он отвлекается, оглядываясь по сторонам, будто ожидая чего-то или кого-то. Его взгляд бродит, иногда останавливаясь на пустоте. Пепел на сигарете осыпается, но он этого не замечает.       Антон. Арсений.       Топчет окурок носком ботинка, будто затаптывает чью-то жизнь. Мысли снова возвращаются к наболевшему и любимому.       Арсений. Его Арсений.       Арсений не один, у него есть Шаст. Пусть Антон ищет в любом другом мире своего одинокого Арса, а эта вселенная занята — это вселенная его Арсения!       Он резко поднимается, чуть не навернувшись от головокружения, и быстрыми шагами пересекает детскую площадку, срезает путь к дому через парковку. Около подъезда тормозит, вскидывает взгляд на свои окна — кухня и гостиная зияют темнотой, а спальня горит тёплым светом.       Холодная волна бежит по спине — а вдруг он опоздал? Вдруг Антон и впрямь уговорил Арсения бросить Шульгина, привёз его домой и они сейчас… в спальне?       Нет, нет и нет!       Арсений не мог так легко согласиться. А вдруг Антон ему рассказал, как сильно он его любит, и Арсений поддался уговорам. Конечно, поддался, ведь Шаст знает, что чувства между ними не пропали, не исчезли. Ну почему Шаст не пытался вернуть Арсения, зачем ждал так долго? Ведь жизни ему без своего Арсения нет, почему не боролся за их любовь?       Вздох разочарования вырывается из Шаста, каким же он был идиотом. Никогда, никогда больше он не обидит Арсения своим невниманием, будет постоянно напоминать ему о своей любви, будет холить и лелеять своё счастье, ведь Арсений его всё, его жизнь, его вселенная.       А если… А если Антон расположил к себе Арсения и тот не заметил поделки? А если Антон уже попытался воспользоваться ситуацией?       Шаст стискивает зубы — никакой Антон не сможет заменить Шаста! Ведь он не знает, как нужно любить Арсения. Точно не знает. Только Шасту известно, как у Арсения загораются глаза, когда ему на ухо шепчешь ласковые слова, когда легонько прикусываешь мочку уха, когда обнимаешь за талию и подталкиваешь к кровати…       Не отрывающийся от окна спальни взгляд сигнализирует в красках, что в данной момент может там происходить. Шаст срывается с места и залетает в подъезд, жмёт на кнопку лифта, нервничает, и, не дождавшись, бежит по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.       Он успеет их остановить, успеет!       Адреналина хватает, чтобы на одном дыхании преодолеть несколько этажей и только перед дверью квартиры он притормаживает, отдыхивается. Сердце ебашит на скорости света, пот бежит по спине и ноги потрясывает. Он на автомате хлопает себя по карманам — блять, да нет ключей, нет!       Эмоции летят кубарем, и он уже тарабанит в дверь кулаками, бьёт костяшками. По ту сторону двери тишина и в голове Шаста всплывают картинки смятой постели, скинутой в порыве страсти одежды и голых тел, и он со всей силы пинает дверь ногой.       На очередном пинке дверь распахивается и в темноте коридора Шаст видит Арсения. В наспех накинутом халате, перевязанном поясом, с вырезом до середины груди, босиком, с мокрыми волосами и полотенцем в руках.       Все мысли о долгожданной встрече сметаются из Шастовой головы нарастающей агрессией, как только взгляд его падает на голое тело в вырезе халата.       — Что вы хотели? — только и успевает произнести Арс, как Шаст отталкивает его и забегает в квартиру, прямиком в гостиную.       — Где? — выкрикивает, оглядываясь по сторонам, — где он?!       Арс подходит к нему сбоку, смотрит широко раскрытыми глазами, взгляд его выражает замешательство, и только Шаст намеревается продолжить допрос, как Арс произносит тихо: «Антон? Ты?», теряет равновесие и начинает плавно опускаться, будто в замедленной съёмке.       Шаст успевает поймать его около пола, оседая вместе с ним, поддерживая одной рукой ему голову, другой тело.       — Арсений, очнись, — касается ладонью его щеки, и кричит в глубину квартиры, в спальню, прося помощи, — Антон! Антон!       ... Сидя на полу посреди гостиной с Арсом на руках, тишина оповещает Шаста, что они в квартире одни. Он оглядывается и взгляд его упирается в портрет на стене. С фотографии в красивой раме с траурной чёрной лентой в правом углу смотрит на него улыбающийся Антон со светлым ёжиком на голове.

•••

      Опираясь локтями на кухонный стол, Шаст находится напротив Арса и держит в руках кружку. Чай в ней давно остыл, да и не до чаепития, столько всего нужно было рассказать Арсу, убедить, чтобы поверил. И самому Шасту нужно было время, чтобы понять, принять... Арс до сих пор, кажется, посматривает с недоверием, но оно и понятно…       — Как? — Шаст прокашливается. — Как он умер?       — Разбился. — Арс смотрит впереди себя стеклянным взглядом. — У него тогда съёмка на съёмке была, приползал домой под утро, не высыпался… и в тот день на работу на машине поехал… а вечером я за руль сел… гололёд... водитель на встречке не справился с управлением… лобовое… в общем… не спасли…       У Арса это в памяти навечно. Как он в тот злополучный вечер забрал из Антоновой ладони ключ от Тахо, улыбнулся краешком губ и сказал понимающе: «Давай я поведу, ты устал, Антон, отдохни».       Антон тогда, зеркально улыбнувшись, предложил определить, кто поведёт, сыграв в «Каменцы», и заведомо проиграл, выставив кулак «камнем», зная, что Арс всегда выбирает «бумагу».       Дурацкая игра.       — Арсений... Арс, — Шаст аккуратно накрывает его ладонь своей, — посмотри на меня.       Арс переводит взгляд и Шаст видит знакомые глаза с тёмными прожилками на голубой радужке в обрамлении пушистых ресниц. Обладатель любимых глаз смотрит на него в ответ.       — У тебя кудри, — произносит тихо Арс, — Антон давно распрощался с ними.       — А ты? Не думал отрастить? Тебе будет красиво.       Тишина повисает в воздухе.       — Арс, — Шаст сжимает его ладонь в своей руке, — всё будет хорошо.       Шаст точно знает — в этой вселенной у них с Арсом всё будет хорошо. Всё уже хорошо…       The end