О любви

Зачем Джебисашвили вещи, которые в два, а то и в три, раза больше еë самой? Затем, видимо, чтобы в них соперницы, на ночь оставшиеся, оборачивались. Ангелину просто соперницей назвать уже с «делëжки имени» не получается, ведь именно тогда они заговорили впервые полноценно и Лина, совсем недавно с мужем разошедшаяся, в ней — суровой и просто невыносимой (это узналось чуть позже) — нашла что-то. Из-за Ангелины в холодильнике появились сливки, которыми она чай или кофе белила, потому что путь веганства Лины она не делила и делить не собиралась. Джебисашвили против не была, а если бы и была — тоже не была бы, потому что Изосимова — человек сложный катастрофически и «не нравится что-то — уходи» на лице еë было написано первые несколько недель. Лине унижаться приходилось, молчать, язык прикусив, но, на удивление, Ангелина этим пользоваться не стала: то ли пожалела, то ли влюбилась по-настоящему, и ей открылась, доверять стала, даже на сильные идейные расхождения глаза закрыла. — Рубашка твоя эта охуенная, — Лина привычно носом в шею женщины тычется, а рукой пышную талию обвивает и сжимает почти до боли. По-родному. Ангелина ладонью поверх фиксирует, будто потерять прикосновение не желает. — Да ей уже сто лет в обед, — небрежно ткань помятую расправить пытается, будто Джебисашвили дело до складок есть. — Но тебе идёт, — и счастливая плечо её кусает почти фантомно, чтобы через долю секунды в это же место поцелуй поставить. — А ещё больше идёт без неё... Они уже давно не те. Не те, кем были во времена «поляны». Не те, кем были, когда первый белый конверт разделили. Даже не те, кем были вчера. Новый день — новое предложение, новая страница, новая история, но с теми же составляющими. С шумной Москвой и хмурым Петербургом. Со стеклянным сверкающим морем и непроходимыми болотами в глазах. И с дымом сигарет Ангелины, от которого Лина, к счастью, больше выплюнуть свои лёгкие не хочет. Или к сожалению. Всё же побесить глисту в скафандре иногда хочется. — Ты опять с самокруткой гоняешь? — на балкон с ногами голыми выползает. — Чем воняет? — Полынью, — затягивается глубоко, дым смакует. — А я думала, что ты всю траву из своего арсенала туда запихала, — босая по линолеуму, недавно постеленному (потому что Изосимова прошлый прожечь умудрилась), до Ангелины шлёпает, чтобы окно посильнее открыть. — Чтобы тебя травить, специально побольше всякой дряни закручу, — колдовка смеётся по-ведьмински соблазнительно, позади стоя. — Тебе даже дихлофос уже не поможет, — от дыма отмахивается. — Фу, бля, дрянь. Ко мне не подходи, пока лёгкие не промоешь. А Изосимова целует. Вдруг, всё-таки, вытравится. Лина Ангелину порой тоже придушить хочет. Только выдать «Эй, колдовка, выкинь книжку, глянь-ка на свою малышку» проще оказывается, чем этой же книжкой бесящую женщину ударить. — Смотри, какие когти, — ноготочками чернющими хвастается. Её маникюрщица, конечно, — фея. Фея для мучений Джебисашвили. — Я твои миндалины... — каждый ноготь рассматривает и раздумывает, сколько «жить» каждому из них осталось. — Миндаль, — поправляет Изосимова, женственно ручку свою проворачивая. — Миндаль... миндали... короче, дай номер Светы этой твоей. Стилеты себе сделаю. Но иногда, всё же, и слова многозначительные вечерами в томных диалогах проклёвываются. О невзгодах и радостях. О надеждах несбыточных. О желаниях искренних. О них. О любви. — Я тебя так люблю, — выпившая Ангелина Лине даже больше трезвой нравится. От сложного съёмочного дня чуток накатить решила, чтобы спать легко лечь, и в полудрёме к себе возлюбленную, на коленях сидящую, прижимает. — Ангели-и-инушка, — счастливо тянет, поближе прилипнуть пытается, чтобы намертво, в лоб морщинистый чмокает. Пока Изосимова на неё чуть ли не валится и, бормоча невнятные извинения, не укладывается на постель, руками ища свою «сикильду».